Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Белые сны

ModernLib.Net / Исторические приключения / Песков Василий Михайлович / Белые сны - Чтение (стр. 5)
Автор: Песков Василий Михайлович
Жанр: Исторические приключения

 

 


      Сегодня один из Илов должен был лететь в самую глубь Антарктиды. Но полет отменен. А в последнюю минуту отменен полет и на станцию Молодежная, где с нетерпением ожидают строителей, прибывших из Москвы. Какие полеты, если до столовой пешком едва добираемся! Вылезаем на свет божий через люки над головой. А белого света не видно. Ветер швыряет, валит, залепляет очки. Белая мгла. Идешь – как в шарике от пинг-понга. Все достали из мешков штормовую одежду. Закутаны с головы до ног в меха и непродуваемые ткани. Но пурга находит все-таки щели, моментально наполняет снегом карманы. Идем, взявшись по двое за руки. Лишь на мгновение мелькнет в свистящем молоке яркий свет маяка над столовой и высокая мачта с антенной. Люди идут как тени. В столовой новички говорят: «Да-а…» А старожилы довольно смеются: «Антарктида не Крым. Но разве это пурга!» И начинают рассказывать историю о «настоящей пурге».
      Часты ли бури? Синоптик Геннадий Бардин достает из кармана маленький календарь: «Вот смотри. Когда штиль, я ставлю на числе крестик, когда умеренный ветер – штрихую, в бурю ставлю черные пятна». Почти весь календарь у синоптика в черных пятнах.
      Эта пурга началась с легких стремительных облаков, упрятавших солнце в пуховую шаль. Метеорологи сообщили: от южных берегов Африки идет циклон. Встретившись с холодом Антарктиды, циклон набрал силу. Валит с ног. Но пожалуй, только пилоты могут сидеть на кроватях, пришивать к курткам пуговицы, читать потрепанные книжки и вспоминать, где и когда так же вот не летали. Все остальные спешат на работу. В разных местах поселка над снегом и под снегом стоят десятки приборов и целые лаборатории ученых. Наблюдения лишь тогда имеют ценность, когда проводятся аккуратно, день за днем, час за часом. Поэтому геофизики из отряда Петра Астахова кроме обычных приборов уносят сегодня из дому лопаты. Часа два уйдет на откапывание входа, прежде чем человек сможет взглянуть на приборы.
      Много хлопот в пургу у аэрологов и синоптиков. Три раза в день из их будки в синее небо уходили наполненные водородом шары. Радиопередатчик с большой высоты слал на землю сигналы о скорости ветра, температуре, давлении, о космических излучениях. Сегодня особенно важно знать, что там, над пургой. Аэрологи Иван Филиппович, Иван Вибрик и Бояревич Володя готовят аппаратуру, готовят водород для шаров. Не простое дело – запуски шара-зонда в пургу. Мы долго смеялись, узнав, как Бояревич лишился роскошной антарктической бороды. Шесть раз подряд пытались запустить шар. И все неудачно – пурга прижимает его к земле, подбрасывает и бьет о сугроб тонкие приборы радиопередатчика. В секунду рушится пятичасовая подготовка каждого запуска. Шесть раз подряд. У седьмого шара измученный Бояревич мрачно пообещал: «Если запустим правую половину бороды отдаю». Шар улетел. Друзья заставили выполнить обещание.
      Сегодня аэрологи не давали обетов. Только что позвонили: шар с первого раза благополучно ушел. Уже обработаны сигналы приборов. В ближайшие сутки пурга не ослабнет.
      Прогноза из Мирного ожидают в Москве, ожидают на антарктических станциях Восток, Молодежная, Комсомольская и Новолазаревская. Особенно важны предсказания погоды морякам.
      Пурга продолжается. Наготове отряд спасателей во главе с опытным полярником Виталием Кузьмичом Бабарыкиным. Мало ли что может случиться с человеком в такую метель! Наружные работы отменены, но под снегом идет обычная жизнь. Я позвонил в ремонтную мастерскую: «Что делает сегодня отряд транспортников?» – «Ремонтируем тракторы и бульдозеры. Готовимся к выгрузке кораблей».
      Корабли «Обь» и «Эстония» идут в Антарктиду. Уже прошли Бискайский залив и вышли в Атлантику. Они везут груз и зимовщиков новой антарктической экспедиции. В Мирном корабли будут встречать 7—11 января.

Люди как люди…

      Внешне люди все тут как-то похожи – обветренные, загорелые, бородатые. Одежда, как в армии, тоже создает сходство. Общие тяготы, монотонность работ делают свое дело. Ершистый быстро тут понимает, что может сделаться нетерпимым. Честолюбивый волей-неволей идет вместе со всеми. А робкого обстановка подтягивает, заставляет перебороть робость. Тут все на виду друг у друга. Все показное, ненастоящее, вся шелуха облетает в первый же месяц. Зато все хорошее и сильное прорастает.
      При отборе сюда глядят не в анкету. Тут нужны здоровые, умелые, пытливые люди. Небезразлично, умеешь ли ты смеяться, играть на гитаре, терпим ли ты к недостаткам соседа. Простой случай: твой сосед в маленькой комнате ночью храпит. На зимовках, бывало, люди становились врагами из-за этого пустяка. Целый год люди до последней морщинки характера на виду друг у друга. Уравновешенность. Доброта. Справедливость. Верность мужскому слову. Стремление всегда идти навстречу другому. Без этих качеств в Антарктиде человеку зимовать трудно, да и быть с таким рядом несладко. Руководителю экспедиции перед отправкой сюда нужно проделать уйму работы. Надо не забыть и гвозди, и редкий прибор для ученого, и витамины, и запасную часть к самолетам, и банный веник, и еще бог знает сколько вещей серьезных и столь же серьезных мелочей. Забыл – в Антарктиде не купишь. Но люди – все-таки самое сложное. Бывают, конечно, ошибки в отборе. Ехал человек заработать деньги на «волгу». Оказалось, Антарктида зря денег не платит. Такой человек обуза. А куда денешь? Прежде чем пароход прокричит прощальным гудком, начальник экспедиции еще и еще раз смотрит, тот ли человек едет. Как правило, едут уже испытанные: зимовавшие в Арктике, уже видавшие Антарктиду или служившие в армии. Поэтому люди в этом краю собираются крепкие, настоящие. В конце зимовки от избытка нерастраченной энергии они становятся немного сентиментальными. Зовут друг друга Витюша, Ванечка… Появляется и раздражительность. Каждый горазд пошутить, но иногда пустячная шутка выводит человека из равновесия. К концу зимовки один становится молчаливым, другой – разговорчивым до болтливости. Но все это не болезненные сдвиги человеческой психики. Американцы специально изучают влияние Антарктиды на человека. Болезненных случаев больше всего на базе у австралийцев: каждый год кто-нибудь на время теряет рассудок. Австралийцам, выросшим в теплом районе Земли, труднее даются тяготы Антарктиды.
      Сегодня опять пурга. Все сидят в доме. Наперебой зовут в гости…
      – Зашел бы…
      Думаю: в чем дело? Радисты мне объяснили. После заметок в газете сюда моментально идут радиограммы: «Толя, читали про тебя. Бабушка даже плакала». Такую телеграмму приятно получить каждому, вот и зовут – вдруг упомянешь. Эта человеческая слабость тут, в Антарктиде, вполне извинительна. Тут почти каждый заслужил, чтобы о нем написали. Не думайте, однако, что в домике человек будет выставлять себя напоказ. Как раз наоборот. Шутки. Просьба рассказать что-нибудь.
      Существует у полярников шутливый иронический взгляд на себя. Называют друг друга забавной кличкой – Парамон.
      Откуда такое прозвище? Объясняют: «На пароходе, который вез четвертую экспедицию, был повар по имени Парамон. Очень понравилось имя…» Слово «землепроходцы» тут перекроили применительно к Антарктиде: «льдопроходимцы». Но это домашняя шутка людей, знающих себе цену. Тут есть свои песни.
 
Ну что сказать тебе, мой друг,
Ты только не таи обиду:
Хороших много мест вокруг.
Зачем ты едешь в Антарктиду?..
 
      Я не слышал об Антарктиде восторженных слов. «Лучше всего ее видеть с кормы корабля, который уходит на Родину…», «Самый тяжелый день, когда „Обь“ уходит от берегов а ты остаешься. Гудки, гудки… А ты остался. Неделю ходишь как очумелый. Потом ничего. Вот говорите – тяготы: мороз пурга, трещины. Это все ничего. А вот как представишь пятнадцать тысяч верст от дома, так аж в Бога хочется верить. Никто к тебе не придет, не приедет…»
      Американец Берд назвал Антарктиду самым холодным, самым враждебным человеку углом Земли. Наши ребята придумали для нее много мужских неласковых слов. И все-таки едут. Начальник станции Восток Василий Сидоров зимует четвертый раз. Радисты – по третьему разу. Бульдозерист Ильяс Абушаев – четвертый раз. Больше половины людей знают Антарктиду не первый год. Давали слово не приезжать. Едут! Англичанин Шеклтон несколько раз бывал на краю гибели. Но всякий раз снаряжал новую экспедицию. Что влечет сюда человека? На этот вопрос много ответов. Долг перед Родиной. Жажда новых открытий. Честолюбие, поиски приключений. Суровая красота этой земли. Деньги. Есть и еще одна сила, влекущая сюда человека снова и снова. Наверно, это хорошо бы могли объяснить альпинисты. Обывателю никогда не понять, почему альпинисты лезут на гору. Всегда рискуют жизнью. Зачем? Побыть на вершине минуту и снова спуститься… И только сам альпинист знает, зачем идет на ледяную вершину. Он чувствует торжество духа, он празднует победу над самим собой. Один раз испытав торжество, доступное только смелым, человек всегда будет стремиться к вершинам, всегда будет стремиться еще и еще раз испытать радость сильного духом. Вот почему человек в четвертый и в пятый раз собирается в Антарктиду.
 
      – Вот ты, Валентин, почему в Антарктиду поехал?
      Статный парень медлит с ответом. Снимает перчатки – начинает откручивать мелкие гайки. Мороз. На гайках остается кожа от пальцев. Парень снимает жестяной футляр. Вижу зеркало размером с автомобильное колесо. Все небо и даже верхушка айсберга отражаются в круглом стекле. Рядом еще такое же зеркало. Под зеркалом – кинокамера-автомат. Снимает круглые сутки. Валентин чистит зеркало тряпочкой, смоченной в спирте, надевает футляр.
      – Да, поработали эти глазки… Всё! Через месяц сдаю. Вам пурга, конечно, не нравится?.. Мне тоже не нравится. А я, случалось, молил, чтоб суток на трое понесло…
      Спускаемся в домик. Садимся на кровать. Валентин по-детски калачиком подбирает под себя ноги. Я редко встречал таких рассказчиков. Он то говорит, то вдруг, забыв обо мне, долго молчит, вспоминает, то мы говорим вместе…
      «Полярной ночью солнце – как гость на минутку. Прокатится шаром по айсбергам, и все. Горит окраина неба огненно-красным закатом. А потом только звезды. Колючие, как мелко поколотый лед. Потом над островом появляется бледно-желтая занавеска. Занавеска дрожит, как будто кто-то дышит на нее в темноте. Все ярче и ярче, и вот уже не желтая, а пурпурная, с ярко-зеленым оттенком. Снег, айсберги, шерсть у белой собаки повторяют переливы холодного, странного света. Ни секунды покоя. Моргнешь – огромный, вполнеба, занавес изменил уже форму, появились новые пурпурные складки. И так всю ночь.
      Иногда занавес повисает на светлых столбах. Потом снова невидимый ветер шевелит пурпурные и зеленые складки. Занавес движется и вдруг застывает, в точности повторяя линию берега. Я хватал карту – точь-в-точь берег… Зеленый свет опускался временами так низко, что казалось: кинь шапку – и закачается занавес. Но я-то знаю: ниже ста километров не опускается…»
      Июнь. Дома, под Ленинградом, стоят белые ночи. Растет трава. Лягушки квакают. А тут беспрерывная звездная ночь. Рвется лед от мороза. Зеленой чешуей сверкают на айсберге трещины. Трется о ногу собака. Один на всей земле. Крикни – никто не услышит. Иногда на небе зажигалась корона. Это совсем редкое зрелище. «Я бежал к телефону будить ребят… Вылезали сонные из-под снега. Говорили: „Да-а…“ Минут десять стояли. А потом скорее в постели. А мне нельзя, у меня служба: сияние наблюдать». На этой службе каждые пятнадцать минут надо вылезать из-под снега с блокнотом и делать «объективные записи»: какой формы и сколько баллов сияние. Камеры с зеркалами тоже свою работу ведут. Надо только вовремя заряжать пленку. В Москве ученые положат рядом записки и пленки. Положат рядом записки и пленки другого парня, не спавшего полярные ночи на льдине в Северном Ледовитом. И сделают ученые мудрые выводы о том, что происходит над нашей Землей. «Мое дело – накопить материал. Каждые пятнадцать минут надо вылезать на мороз. Карандаш еле держится в пальцах. Глаза слипаются. Вот почему и молил, чтоб пурга денька на три. Можно поспать и даже сходить в кино».
      Сейчас сплошной день. Магнитные бури ловят антенны локаторов. А у этого парня есть еще одна должность: он следит за блужданием магнитного полюса. Не все знают, что даже за сутки магнитный полюс меняет место. За долгое время он может уклониться настолько, что самолеты и корабли начнут сбиваться с дороги. Надо изучать характер магнитного полюса.
      Большая комната, полная точных приборов. Настолько точных и тонких, что под снегом держат строго постоянную температуру. И упаси Бог какие-нибудь толчки! Чтобы не забрел кто-нибудь посторонний, на дверях «магнитного цеха» Валентин повесил картинку – две кости и череп.
      «Валя, а какие пути привели в Антарктиду?» Мой собеседник шевелит ладонью соломенный чуб, ищет что-то на карте, потом достает телеграмму. «С братом вчера обменялись. Штурман на рыболовецком судне. Я тоже штурман… Как начиналось? О, это долгая песня… У нас вся родня моряки. Дядя – адмирал. Пять орденов Красного Знамени получил». В роду Ивановых есть и матросы и боцман. Двоюродные братья Валентин и Олег с пеленок примеряли старые бескозырки и фуражки с «крабами», листали пожелтевшие морские книги и карты. Крутили глобус. Была такая игра: назвать подряд все порты мира на букву «А» или все города на букву «Д». Тому, кто выигрывал, дядя давал поносить старые морские часы.
      А вот каким было самое первое плавание. Пять мальчишек потихоньку крали бревна со склада. На Фонтанке связали плот и подняли на плоту флаг. Каждый из пяти получил звание: штурман, капитан, боцман. В ноябре Фонтанка не покрывается льдом. Но вода в реке ледяная. На плоту были мачта, компас, фуражка для капитана, три старых спасательных круга. Круги пригодились, потому что судно ударилось об опору моста, бревна рассыпались, и «моряки» очутились в воде.
      «А на Финском заливе у нашей семьи была лодка…» Мальчишкам без спроса дядя не разрешал открывать у лодки замок. Но кто уследит за мальчишками? Два брата клали в лодку сумку с едой, клали весла и поднимали брезентовый парус. Двадцать пять километров чистой воды по заливу – это уже настоящее путешествие. «Страсть к морю была так велика, что нас с братом определили юнгами на эсминец…» Корабли стояли в Финском заливе, иногда заходили в Неву, иногда уходили на Балтику. Когда человека хорошо покачает, когда он хлебнет соленой воды и не увидит во время шторма белого света, тогда человек всерьез выбирает: палуба или берег.
      «Мы с братом поступили в морское училище. Тут пути разошлись. Олег попал в Калининградское мореходное, а я – в Калининградское военно-морское. Это была уже не игра в море. Это начиналась морская служба…» 30 ноября 1955 года весь Калининград собрался в порту. В Антарктиду уходила первая советская экспедиция. Сверкали трубы оркестра. Шапки летели кверху. «Обь» покидала родную землю. В толпе провожавших стоял курсант Валентин Иванов. Пристань опустела. Ветер гнал по камням колючий снег и обертки конфет. Моряк стоял и глядел туда, где скрылся большой корабль. «Я не думал тогда, что придется пройти той же дорогой. Очень завидовал отплывавшим…»
      Брат получил диплом штурмана и уехал ловить рыбу на Дальний Восток. Валентин тоже стал штурманом. Его послали на Черное море вылавливать мины. Нелегкая служба – вылавливать мины. Войны давно уже нет. А мина живая стоит под водой. Девять раз проходишь – мина молчит. А десятому кораблю – смерть. Минный тральщик прочесывал море. «Три месяца не видно земли. И каждый день под килем может рвануть. Но я был все-таки счастлив – каждый день видел море…»
      Несчастье пришло в кабинете у симпатичного старичка окулиста. «Какая, какая буква?! Так, повторим… Огорчительно, молодой человек, но правый глазок шалит. Штурманом плавать, понимаете сами… Придется на берегу послужить».
      «Жизнь как будто остановилась. Стою на берегу и гляжу на корабельные флаги. Один глаз закрою, второй. Кажется, одинаково видят. Может, ошибся старик?.. Пошел к другому врачу. То же самое. Списали на берег…»
      Определился Валентин Иванов в судостроительный институт. Что ж, берег он и есть берег. Ходил на работу в штурманской форме. Делал крюк, чтобы издали глянуть на корабли. Только один человек был рад мертвому якорю моряка – девушка Валя. Она стала женой сухопутного штурмана.
      «Пригласили меня в райком. Не хочу ли работать в райкоме? Я не хотел. Уговорили. И тут судьба взяла меня за руку…» Райком партии находился в том же квартале, где Арктический и Антарктический институт. Встретился Валентин с директором института, Трешниковым Алексеем Федоровичем. Стал помогать ему набирать в экспедиции трактористов, радистов, поваров из ленинградских ресторанов.
      «Вижу, в экспедициях не боги горшки обжигают „Возьмите меня…“ Трешников записал что-то в книжечку. Через неделю задание: „За год освоишь профессию магнитолога – возьмём в Антарктиду“. Освоил. Взяли…»
      С той же пристани уходили корабли в Антарктиду. Так же сверкали медные трубы. Так же колыхалась толпа провожавших. Только на этот раз Валентин был на палубе корабля. Даже адмирал-дядя крикнул: «Завидую! Ты первым из наших пересекаешь экватор».
      А потом все было, как рассказывали старые моряки. Вода, вода. Альбатросы. Экватор. Чужие корабли. Порт Кейптаун. «Ревущие сороковые» широты… «Как мальчишка дежурил на палубе – ждал первого айсберга. По льдине к кораблю бежал любопытный пингвин. Хотелось спрыгнуть и бежать навстречу пингвину. Остановились вдали от берега. Прилетел из Мирного маленький самолет, сел рядом с кораблем забрать посылки и письма. Упросил летчиков взять на борт – хотелось первым топнуть ногой на льду. Бегу вот к этому „магнитному цеху“, встречает незнакомый парень: „Ну, старик, еле дождался. Давай сразу принимай зеркала и всю остальную музыку. Надоело – вот так!“ „Как Антарктида?“ – спрашиваю. „Увидишь“. Увидел…»
      Таков путь в Антарктиду у человека-романтика. О Валентине я рассказал не потому, что он лучше других. Просто хорошо встречаться с людьми, которые остаются верными мечте своей юности.
 
      Кают-компания четыре раза собирает нас вместе: завтрак, обед, ужин, кино. Приходим мокрые от пота и снега. Вешаем на крюки кожаные доспехи – и за столы. Шесть человек за столом. Рождается что-то вроде застольной дружбы.
      Вот первый застольный товарищ Вася Кутузов. Он повар. И, как все повара, за стол почти не садится:
      – Ну как, ребята?..
      Это значит – Вася знает сегодня цену котлетам и пришел пожинать лавры. Но ребята настроены пошутить:
      – Вась, а ну покажи подошву!
      Доверчивый Вася поднимает сапог.
      – Ну, так и знал: подошву сготовил. Разве это котлеты!
      Большей обиды нельзя придумать. Вася со стуком бросает ложку и уходит на кухню. Сейчас на кухне будет громкий, на всю столовую, разговор о том, какие хорошие ребята были на дизель-электроходе «Обь». Что ни сготовишь – все хорошо. Васю Кутузова уговорили остаться в Антарктиде, когда он пришел на «Оби» в качестве главного кока. Вася отпустил шикарную бороду и, когда снимает халат, очень похож на попа из небогатого деревенского прихода. Его искренне любят и шутят потому только, что надо ж над кем-то и пошутить.
      У повара ко мне особое отношение. Обязательно сядет рядом, поставит компот.
      – Пишешь?
      – Пишу, Вася.
      – Да-а… Я вот тоже пару мемуарчиков жене написал…
      Вася приготовил два письма для жены. Но хочется ему как-нибудь по-особенному назвать описание антарктической жизни. Тут и подвернулось словцо – «мемуары».
      – Ты мне скажи, тезка, как это сделать, чтоб принимали в газету заметки? Чтоб написал – и сразу приняли?..
      Вася признается: уже три раза, возвращаясь из плавания, робко ходил в газету.
      – Понимаешь, прочтут – и: «Нет, не подходит. Ты, – говорят, – просто пиши, не по-газетному…»
      Вася чувствует: в нашем газетном деле есть какая-то тайна. Каждый день он ставит на стол компот и простодушно начинает выведывать эту очень нужную ему тайну.
 
      Александр Яковлевич Марченко. На куртке у него дырочка. Носил в Москве Звезду Героя. Тут снял. Считает, неловко ходить со Звездой в Антарктиде. Он начальник отряда у летчиков. По-моему, тяготится своей должностью. Мягкий, немного застенчивый человек. Такие предпочитают оставаться всегда рядовыми.
      Три дня назад мы летели с ним в глубь Антарктиды. Он передал штурвал второму пилоту. Сел у окошка, задумчиво глядит на поземку под крыльями. «Шесть часов. И до Берлина вот так же было: шесть туда, шесть обратно…»
      – Александр Яковлевич, а какой день был самым трудным в жизни у вас?
      Долго добросовестно вспоминает:
      – Двадцать шестое августа сорок третьего года. Бомбил родной город Енакиево. Немецкие танки скопились. Вижу свою улицу. На ней как раз больше всего. Вижу свой дом. Вижу, в саду на веревке белье сушится. В доме, знаю, мать, сестренка, больной отец. Захожу в пике – в глазах темно. Рядом заходят товарищи с бомбами… Три дня как пьяный ходил. Город освободили. Командир эскадрильи сразу сказал: «Езжай!» Подхожу к дому – ни окон, ни дверей. Горелые танки стоят. Вижу, идет из сада поседевшая женщина… Пошел навстречу: мать!.. Живы остались все трое – в окопе в саду отсиделись.
      – А тут, в Антарктиде, были трудные дни?
      – Конечно, были… – глядит в окошко. Под крыльями – поземка. – Были. У кого их тут не было…
 
      Третий за нашим столом – Ильяс Белялович Абушаев «Ильяс Белялович, вы, наверно, опять приедете в Антарктиду?» – «Может, приеду, может, нет. Мне все равно где работать – что в Мирном, что в Монино».
      В Монино, под Москвой, у Ильяса семья. Он работал бульдозеристом. Позвали в Антарктиду работать. Поехал. И ездит уже четвертый раз.
      Ильяс может сутки не вылезать из бульдозера. Такое случается в Антарктиде. Ждут самолета, а полосы нет. Вот Ильяс и утюжит.
      «Как работает! Вы должны поглядеть, как работает! Скажи: вершок снега снять надо – вершок и снимет. Скажи: надо побриться – побреет бульдозером». Бульдозерист Николай Романов говорит об Ильясе, как говорят в театре об уважаемом и очень талантливом артисте.
      Я чувствую: в деле бульдозеристов тоже есть какая-то тайна, и, когда, пообедав, Ильяс надевает здоровенные рукавицы, прошусь к нему на бульдозер.
      Любая машина имеет отдых. Бульдозер в Антарктиде отдыха не имеет. Постоянная война со снегом. То чистить полосу, то самолет замело, то надо откапывать склад, то трактор вдруг под снегом исчез – и все забыли, где он стоял. Выручает Ильяс. Он все помнит. Начинает ворочать снег, и трактор появляется на свет божий – ни царапинки.
      Ильяс небольшого роста. Когда надо передвинуть тяжелые рычаги, Ильяс поднимается на ноги. А поскольку рычаги надо двигать все время, он почти не садится в кабине. Любое дело в Антарктиде тяжелее в три раза. Я не мог понять, почему этот человек не валится от усталости, отстояв в кабине десять часов. Сидит в столовой веселый. Только к бачку со щами подходит непременно два раза. А после ужина вдруг снова видишь его на тракторе. «Ильяс, почему не в кино.» – «Ребята попросили маленько очистить. Крыша в доме трещит…»
 
      Николай Пройдаков… Для всех «мирян», живущих под снегом, я придумал и записал в книжку шутливое прозвище: Подснежники». Применительно к Николаю это прозвище сразу вызывает улыбку. Большой, угловатый. Нижнюю губу ему солнце так разукрасило, словно побывал в переделке.
      Вчера Николая в партию принимали. Красный стол. Нет обычных для кают-компании шуток. Николай стоит, мнет шапку:
      – Ну, расскажи о себе…
      – Значит, так… Родился в Сибири. В школу, считай, не ходил. Награды имею такие: орден Славы и медаль. Работаю в транспортном отряде плюс дали нагрузочку – ухаживаю за известными вам животными.
      «Известные нам животные» – шесть здоровенных свиней. Они живут на отходах столовой. За ними надо было ухаживать. А кто возьмется за это тут, в Антарктиде? Поручили хозяйство вести Николаю. Он немного стеснялся неожиданной в Антарктиде должности свинаря. Но дело есть дело. Шесть поросят, купленных на рынке в Кейптауне, на хороших харчах превратились в шесть дородных хавроний. Одна из них неделю назад умерла насильственной смертью. В обед мы пришли к единодушному заключению: мороженое мясо – это почти что сено. А вот свинина… «Коля, никакого сравнения!» – И показываем большой палец.
      Механик-свинарь именинником ходит.
 
      В первый день пребывания в Антарктиде я снимал пингвинов на острове Хасуэлла. Опасаясь, видимо, что я наступлю на гнездо, один пингвин больно ущипнул меня сзади. От неожиданности я уронил на камни фотографический аппарат.
      – Чепуха, сходи к Сироткину, – сказали летчики.
      – А он кто?
      – По должности – водопроводчик…
      Я с некоторой опаской прошел мимо большой наковальни, мимо лыжи от самолета, перешагнул груду железа и оказался в комнате-мастерской.
      Седой человек лет сорока поднял над глазом монокль. Потрогал кнопки на моем аппарате.
      – Хорошо. Вечерком заходите.
      Так я познакомился с Андреем Сергеевичем Сироткиным. Аппарат заработал исправно. Но я еще много раз заходил в мастерскую, чтобы поглядеть на работу водопроводного мастера.
      Заходят в мастерскую два штурмана, кладут на стол два астрокомпаса самолетов Ил-18.
      – Не знаем, что делать. В Южную Америку улететь можно вместо Европы.
      Водопроводчик поднимает монокль, молча разглядывая сложные астрокомпасы.
      – Хорошо. Вечерком заходите…
      Приходит геофизик Астахов, ставит на верстачок ящик. В ящике еще ящик, потом еще. А там – сверхточный хронометр. Надо его перестроить, чтобы замыкал ток в долю секунды.
      – Хорошо. Посмотрю.
      Геофизик облегченно вздыхает:
      – Андрей Сергеевич, за эту штуку в Ленинграде мастера не брались…
      В мастерской по соседству с пинцетами – большие тиски, кузнечная наковальня и какой-то прибор, спрятанный под стеклянный колпак. На полках десяток готовых и еще не готовых заказов: часы, кинокамера, мясорубка, машина для проявления пленки, зажигалка, секундомер, пишущая машинка, объектив, машина для бурения льда. В городе это богатство пришлось бы поместить в пяти мастерских. Тут все делает один человек.
      – Водопроводчик… Это что, в шутку?
      – Да нет. У меня главное дело – вода, отопление. А это так, между прочим…
 
      И еще один человек за нашим столом – штурман Тихон Михайлович Палиевский. Его комната по соседству с нашей в доме под снегом. У штурмана всегда наготове душистый чай. Можно за столом еще ворошить полетные карты и колоть орехи куском песчаника с острова Хасуэлла. Сегодня Тихон Михайлович лежит на кровати, задрав кверху ноги, и, кажется, в пятый раз читает радиограмму от друга, который летает где-то над Северным полюсом. Тихон Михайлович тоже летал над Северным полюсом. Третий год летает теперь у Южного. Колем орехи. Говорим о житье-бытье в Антарктиде.
      «Был у меня полет… Не знаю, седые волосы появляются постепенно у человека или сразу в какой-нибудь час? Этот полет был два с половиной часа. Самые трудные полтораста минут в моей жизни. Все до мелочей помню. Угол сноса был двадцать четыре градуса, число – двадцать четвертое марта… Много летали, а в тот раз подумали: конец, будут ребята справлять поминки…
      Надо было срочно вывезти людей со станции Комсомольская. Это по дороге к Востоку. Мороз под семьдесят. Лететь нельзя. Но если не вывезти, люди погибнут. Полетели. Пилотом был Яков Дмитриев. Сели около поезда. Быстро посадили людей. Взлетать нельзя – обнаружили неполадку. Представляешь, что за ремонт при таком-то морозе! Целый день провозились. Потом пять часов грели моторы. Бензину осталось – только-только добраться до Пионерской. Это первая станция между Мирным и Комсомольской. Вся станция – один домик в снегу.
      Ночь. Даем полный газ – машина ни с места! Снег от мороза сделался как песок, не идут лыжи – и все! Собрали фуфайки, все лохмотья, какие были, уложили на полосу, облили бензином. По этой полосе и взлетели. А ночь приготовила еще одну «радость» – шторм! Переглянулись с пилотом: да-а… Чернильная темень. Где земля, где небо – огоньков на крыльях не видно. По радио чувствуем: Мирный волнуется. Пионерская тоже волнуется. А нам нельзя волноваться. Собрался в комок, считаю километры, скорость и угол сноса. Выйти на станцию – все равно что маковое зерно на полу в темноте разыскать. А на земле уже настоящая буря. В Мирном не чают увидеться с нами. Подбадривают. По этим бодрым словам чувствуем: положение – хуже некуда…
      Загораются красные лампочки – горючего остается минут на десять. По всем расчетам станция должна быть где-то внизу. По-прежнему ни огонька. Прибор показал: проходим радиостанцию. Значит, полоса прямо по курсу. Днем бы увидели два ряда бочек. Теперь эти бочки для нас страшнее торпед. Берем круто в сторону. Высота – сорок метров… еще меньше… Не видя земли, опускаемся в темноту. Удар. Тряска Стрелка альтиметра дрожит на нуле. Земля!.. Никто ни слова. Открываем дверь – сущий ад. Не выключаем прожектор – может, увидят? Подходят люди, держатся за веревку, чтобы не потеряться. Врач Володя Гаврилов первым вскарабкался в самолет: «Живы?! Мы вам дали шестьдесят восемь ракет…» – «Мы ни одной ракеты не видели…»
      Вот какие бывают минуты… – Тихон Михайлович берет камень, колет орех. Потом опять читает телеграмму от друга из Арктики. С телеграммой и засыпает…
 
      Шестеро за нашим столом. Шесть человек, без выбора, из тех, которые зимовали в Антарктике.

Страсти и удовольствия

      Человеческие страсти… Второй день у нас в домике пахнет клеем и красками. Герой Советского Союза, командир воздушного корабля Михаил Протасович Ступишин рисует. Проснулся, позавтракал и сразу за краски. Ступишин рисует… Весь Мирный уже знает об этом. Заходят взглянуть. Постоят за спиной и, не желая отвлекать живописца, тихонько уходят. И вот готова стенная газета. Огромный лист. Никто читать ее, конечно, не будет. Скучна, как почти все стенные газеты. Зато оформлена! Два самолета от кремлевской башни летят над словами «Огни Антарктиды» и вот-вот приземлятся в объятия пингвинов. «Как живые…» – трогает кто-то пальцем рисунок.
      Выясняется: в какие-то годы Михаил Протасович окончил Пензенскую школу художников. Война изменила дорогу, но живет в человеке струна прежней страсти. «На Севере летал – брал с собой этюдник и краски».

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8