Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Хозяин морей (№2) - Капитан первого ранга

ModernLib.Net / Исторические приключения / О`Брайан Патрик / Капитан первого ранга - Чтение (стр. 2)
Автор: О`Брайан Патрик
Жанры: Исторические приключения,
Морские приключения,
Историческая проза
Серия: Хозяин морей

 

 


Однако истинное удовлетворение мерин испытывал недолго. Один сапог Джека застрял в стремени так, что от него невозможно было освободиться, к тому же он дергался и колотил мерина, вопя и ужасно бранясь. Тот встревожился, начал шалеть, захрапел, выпучил глаза и бросился вскачь, не разбирая дороги, по глубоким бороздам, усеянным убийственными камнями.

Увидев это, пахарь бросил волов и стал взбираться по холму, размахивая стрекалом. Высокий молодой человек в зеленой куртке — конюх — кричал: «Тпруу!» — и бежал навстречу мерину с растопыренными руками. Мул под Стивеном, который оставался на поле последним, повернул и, повинуясь команде седока, бросился наперерез мерину, карабкаясь изо всех сил, почти приникая к земле. Обогнав пахаря и конюха, он остановился как вкопанный на пути мерина и принял удар на себя. Подобно герою, Стивен спрыгнул с мула, схватил поводья мерина и не отпускал их до тех пор, пока к нему на помощь не прибежали юноша в зеленой куртке и пахарь.

Волы, предоставленные сами себе, не дойдя до середины борозды, были настолько возбуждены увиденным зрелищем, что были и сами готовы выкинуть какое-нибудь коленце. Но, прежде чем они успели решить, какое именно, представление окончилось. Пахарь повел пристыженного мерина к краю поля, Стивен и Джек, потирая ушибленные конечности, тоже поплелись восвояси. Мул кротко шагал за ними.


Поместье Мейпс Корт было настоящим бабьим царством — в нем не было ни одного мужчины, не считая дворецкого и грума. Само собой, миссис Уильямс, хозяйка Мейпс Корт, была женщиной, и еще какой: женственность этой дамы была столь глубока, что почти лишила ее индивидуальности. Ко всему она слыла вульгарной особой, хотя ее семейство, имевшее определенный вес в округе, жило в здешних местах со времен Вильяма Голландца [4]. Было трудно найти какое-то внешнее сходство между нею, ее дочерьми и племянницей, которая делила с ними кров. Нужно признаться, что обитатели дома не отличались общими фамильными чертами. Что до потемневших портретов предков, то они могли быть просто напросто приобретены на разных аукционах. Все три дочери воспитывались вместе, в окружении одних и тех же людей, в одной и той же атмосфере умеренного почитания денег, доходных мест и скрытого раздражения, которое было готово излиться по самому пустячному поводу. К примеру, стоило служанке надеть в воскресенье башмаки с серебряными пряжками, как кривотолков хватало на неделю. Но при этом всех дочерей природа не обидела ни умом, ни внешностью.

Софи, самая старшая, была девушкой изрядного роста, с широко расставленными серыми глазами, высоким лбом и романтическим выражением лица. У нее были мягкие русые волосы, отливающие золотом, и нежная кожа. Она была сдержанной по природе и жила своими мечтами, которыми ни с кем не делилась. Может быть, раннее отвращение Софи к прозе взрослой жизни объяснялось житейской беспринципностью ее матери; так или иначе, в свои двадцать семь она выглядела почти юной. Но в ней не было никакой игривости, ни тени кокетства, лицо отрешенное, словно у святой. Точь-в-точь Ифигения, склонившаяся над письмом. Ее внешностью неизменно восхищались; она всегда была элегантна, а в настроении становилась просто красавицей. И в обществе, и в домашнем кругу она мало разговаривала, но была способна сделать меткое замечание, в котором проявлялось гораздо больше ума и проницательности, чем следовало ожидать от девушки, получившей самое простое образование и жившей тихой провинциальной жизнью. Ее суждения приобретали особый вес, поскольку исходили от милой, податливой и сдержанной особы. Странным образом эти качества отпугивали представленных ей мужчин, которые охотно несли всякую чепуху о превосходстве своего пола. Они смутно догадывались о ее внутренней силе, чувствовали ее самодостаточность, делиться которой она ни с кем не желала.

Сесилия была вполне узнаваемой дочерью собственной матери: этакая будущая гусыня с круглым лицом и голубыми кукольными глазами. Она с удовольствием вертелась перед зеркалом и не расставалась со щипцами для завивки. Недалекая простушка, она была всегда и всем довольна, питала слабость к шумным забавам и отличалась довольно доброй натурой. Общество мужчин любого роста и внешности неизменно приводило ее в восторг. Самая младшая сестра, Френсис, напротив, была равнодушна к мужскому вниманию. Эта длинноногая нимфа до сих пор любила свистеть и швырять камни в белок, сидевших на ореховом дереве. Непосредственность юности сочеталась в ней с безжалостностью ребенка. Наблюдать за Френсис было столь же увлекательно, как за игрой блестящей актрисы. Так же, как и у ее кузины Дианы, у нее были черные волосы и огромные озера темно-синих затуманенных глаз. Френсис так отличалась от своих сестер, что, казалось, принадлежала к другому полу. Но всех их объединяла юная грациозность, веселый нрав, отменное здоровье и даже одинаковый вес — чуть меньше ста фунтов у каждой.

Было странно, что при таких достоинствах ни одна из девушек не была замужем, тем более что миссис Уильямс старательно направляла дочерей к брачному ложу. Во многом это обстоятельство объяснялось скудным количеством подходящих холостяков по соседству, опустошительными результатами десятилетней войны, а также нежеланием Софи принять предложения руки и сердца (а их ей делали не раз). Следовало также учесть жажду миссис Уильямс отыскать партию повыгоднее, а также нежелание местных господ иметь ее своей тещей.

Сомнительно, что миссис Уильямс излишне нежила своих дочерей. Разумеется, она их любила и «жертвовала ради них всем», но не в ее характере было уделять место родительскому чувству — она была чересчур занята постоянным отстаиванием своей правоты (не дай бог было в чем-нибудь перечить миссис Уильямс — этому идеалу справедливости) и всегда страдала оттого, что ее утомляли и злоупотребляли ею. Доктор Вайнинг, который знал ее всю жизнь и крестил ее детей, говорил, что хозяйка Мейпс Корт сама утомила всю округу; но даже он, искренне недолюбливавший ее, признавал, что миссис Уильямс стеной стояла за интересы своих дочерей. Она могла, охлаждая их пыл, из года в год недовольно нудить, портить их дни рождения жалобами на мигрень, но при этом, словно тигрица, сражаться с родителями, доверенными лицами и адвокатами женихов ради того, чтобы добиться для своих девочек «соответствующих условий». И все-таки на руках у нее оставались три незамужние дочери: она даже испытывала некое удовлетворение оттого, что племянница, затмевавшая ее дочерей, тоже не замужем. И действительно, эта племянница, Диана Вильерс, была так же хороша, как Софи, но только по-своему. Они сильно разнились между собой. Диана, благодаря осанке и высоко поднятой голове, казалась рослой. Однако, когда она стояла рядом со своей кузиной, то не доставала и до ее уха. Обе девушки были с избытком наделены природной фацией, но если изящество Софи отличалось томной медлительностью, то Диана жила в быстром, как вспышки молнии, ритме. В тех редких случаях, когда милях в двадцати от их имения устраивался бал, она танцевала великолепно и при свечах цветом лица почти не отличалась от Софи.

Миссис Вильерс была вдовой; родилась она в том же году, что и Софи, но насколько разными были их жизни! В пятнадцать лет, после смерти матери, она отправилась в Индию, чтобы вести хозяйство жившего на широкую ногу, беспутного отца, и жила там в роскоши даже после того, как вышла замуж за молодого человека, у которого не было ни гроша за душой, — адъютанта отца, — поскольку он переехал в их дворец, столь огромный, что появление мужа и двух десятков новых слуг осталось незамеченным. Это был непрочный брак, основанный на чувствах: оба супруга были столь страстными, сильными и своевольными, что каждый пустяк приводил их к бурному выяснению отношений. Однако с великосветской точки зрения об этом браке можно было судить иначе. Вступив в него, она обзавелась смазливым мужем и вскоре могла обзавестись парком, в котором водятся олени, а также годовой рентой в десять тысяч фунтов, поскольку Чарлз Вильерс не только имел хорошие связи (от поместья с парком его отделяла лишь чаемая кончина больного родственника), но был также умен, образован, беспринципен и деятелен. Он особенно блистал на политическом поприще: это был тот самый человек, который мог сделать в Индии блестящую карьеру. Возможно, он стал бы вторым Клайвом [5] и к тридцати с хвостиком разбогател бы. Однако и муж, и отец были убиты в сражении против Типпу Сахиба, причем отец отправился в лучший мир с долгом в триста тысяч рупий, а на мужа приходилась почти половина этой суммы.

Казначейство оплатило проезд Дианы домой и выделяло ей пятьдесят фунтов стерлингов в год до той поры, пока она снова не вступит в брак. Она вернулась в Англию с целым гардеробом тропических платьев и весьма туманными представлениями о жизни на родине. По существу, она стала барышней из пансиона или чем-то вроде этого. Она тотчас поняла, что тетушка намерена прижать ее, не дать ей никакой возможности сманивать кавалеров своих дочерей. Но поскольку она осталась без денег и ей больше негде было приклонить голову, то она все же решила вписаться в этот маленький неторопливый провинциальный мирок с его привычными жизненными устоями и старомодной моралью.

Миссис Вильерс была, можно сказать, обязана оказаться под чьим-то покровительством и с самого начала решила стать кроткой, осмотрительной и скрытной. Она знала, что сестры во главе с мамашей будут видеть в ней угрозу своим планам на будущее, и решила не давать им для этого никакого повода. Но иногда теория у нее расходилась с практикой, к тому же представление миссис Уильямс о покровительстве скорее походило на грубую деспотию. Она побаивалась Дианы и не смела преступать определенные границы, но никогда не отказывалась от того, чтобы дать почувствовать племяннице свое превосходство. Удивительно, как этой, по существу глупой, женщине, не обремененной ни принципами, ни чувством порядочности, всегда удавалось вонзить булавку в самое больное место.

Так один безрадостный год сменялся другим, и тайные вылазки Дианы с гончими мистера Сэвила не только скрашивали унылую жизнь верховой ездой, но имели еще и другую цель. Вернувшись на этот раз, она встретила свою кузину Сесилию готовой к приему гостей. Та, примеряя новую шляпку, вертелась перед трюмо, стоявшим в простенке между окнами столовой залы.

— В этом жутком капоре ты похожа черт знает на кого, — изрекла Диана голосом весьма мрачным, поскольку гончие потеряли след лисы, а единственный сносно выглядевший мужчина исчез.

— Ах! Ах! — вскричала Сесилия. — Какие гадости ты говоришь! Как ты смеешь чертыхаться! Это же кощунство, это точно. С тех пор как Джемми Блегроув меня обозвала, мне никто таких гадостей не говорил. Маме скажу!

— Не будь дурой, Сисси. О нечистой силе пишет Библия, значит, никакого кощунства в этом нет!

— Ах вот что. И все равно, по-моему, это гадость. А ты вся в грязи, Ди. Ах, так ты еще и мою треуголку взяла? Какая ты нахалка! Наверняка ты испортила на ней плюмаж. Маме скажу! — Она сорвала с кузины треуголку, но, увидев, что все перья в целости и сохранности, смягчилась и продолжала: — Выходит, ты ездила по грязи. Наверно, по Галлипот Лейн. Кого-нибудь видела на охоте? Целое утро псы страшно лаяли и выли на Полкари.

— Охотников я видела издалека.

— Ты меня так напугала своим чертом, — сказала Сесилия, дуя на страусово перо, — что я чуть не забыла сказать тебе новость. Адмирал вернулся!

—Уже?

— Да. И нынче пополудни он к нам приедет. От него уже был Нед с поклоном, и, возможно, после обеда адмирал привезет маме теплую шаль. Как здорово! Он наверняка выложит все про этих морских офицеров, что объявились по соседству! Мужчины, Диана!

Едва семейство приготовилось к чаепитию, как вошел адмирал Хеддок. Он был единственным адмиралом желтого вымпела, ушедшим в отставку, так и не подняв своего флага. Сэр Хеддок не плавал с 1794 года, но для здешних дам был единственным авторитетом в морских вопросах. Им страшно не хватало его после неожиданного появления в окрестностях некоего флотского капитана Обри — того самого, который поселился в Мелбери Лодж и таким образом оказался на их ловчем поле: их снедало любопытство, но правила хорошего тона не позволяли дамам нанести визит холостяку.

— Пожалуйста, адмирал, — произнесла миссис Уильямс, успев сдержанно похвалить презентованную ей шаль, посмотрев на нее прищуренными глазами и поджав губы: подарок не понравился ей ни качеством, ни цветом, ни ценой. — Пожалуйста, адмирал, расскажите нам про этого капитана Обри, который, говорят, поселился в Мелбери Лодж.

— Обри? Ну как же, — отвечал адмирал, поводя головой, словно попугай. — Я знаю о нем все. Сам я его не встречал, но говорил о нем с людьми в клубе и в Адмиралтействе и когда приехал домой, то заглянул в адмиралтейский справочник. Он молодой человек, по чину всего лишь штурман и командир…

— Так он только делает вид, что он капитан? — воскликнула миссис Уильямс, всей душой желавшая, чтобы так оно и было.

— Да нет же, — нетерпеливо оборвал ее адмирал. — У нас на флоте всегда называют командиров кораблей капитан такой-то и такой-то. Настоящих капитанов, полных капитанов мы называем капитанами первого ранга. Капитан первого ранга должен командовать кораблем шестого или более высокого класса, скажем двадцативосьми— или тридцатидвухпушечным фрегатом. Каков ранг корабля, таков и ранг капитана, мадам.

— Ах вот как, — вставила миссис Уильямс, с умным видом кивая головой.

— Хотя этот офицер имеет лишь низший капитанский чин, он блестяще проявил себя в Средиземноморье. Лорд Кейт посылал в одно крейсерство за другим его крохотный старый квартердечный бриг, который стал грозой всего прибрежного судоходства. Были времена, когда сей молодой человек чуть ли не под завязку наполнял гавань Лазаретто-Рич в Порт-Магоне призовыми судами. Тогда его и прозвали Счастливчик Джек. Должно быть, он добыл немало призовых денег. На то он и Счастливчик. Чего стоил один «Какафуэго»! Он тот самый Джек Обри, который взял его на шпагу, — торжественно изрек адмирал, оглядывая безмятежные женские лица. Глупые курицы никак не отреагировали на его слова, и после краткой паузы, покачав головой, адмирал спросил: — Насколько я понимаю, вы даже не слышали про это дело?

Конечно же, так оно и есть. Они сожалеют, что ни о каком таком «Какафуэго» слыхом не слыхивали. Это что же, то же самое, что битва при Сент-Винсенте? [6] Возможно, они находятся в неведении оттого, что были заняты в ту пору сбором клубники. Зато собрали целых двести банок.

— «Какафуэго» — испанский фрегат-шебека с тридцатью двумя пушками. Обри на своем крохотном четырнадцатипушечном бриге атаковал его, захватил и привел на Менорку. Дело было горячее. Весь флот только о нем и говорил. Если бы не волокита с бумагами каких-то барселонских купцов, которые доказали, что шебека во время ее захвата не принадлежала королю, а действовала как капер, то Джеку Обри несомненно присвоили бы чин капитана первого ранга и передали испанца под его командование. Возможно, его даже возвели бы в рыцарское достоинство. Но, поскольку бюрократический механизм — дело тонкое — я объясню вам эти тонкости потом, ведь юным дамам знать такое неинтересно, — шебеку Адмиралтейство не приобрело, поэтому капитан Обри до сих пор не получил повышения. Более того, думаю, он его и не получит. Ведь он отъявленный тори, по крайней мере таков его отец, но все равно с ним обошлись в высшей степени несправедливо! Возможно даже, он вовсе не тот, кто вам нужен, но я, тем не менее, намерен обратить на него особое внимание. Завтра я нанесу ему визит, скажу, как ему следует действовать, и выражу свое возмущение крючкотворами из Адмиралтейства.

— Так по-вашему, он совсем не то, что нам нужно, сэр? — переспросила Сесилия.

— Да, дорогуша, совершенно не то. Далеко не то, так мне сказали. Возможно, он лихой малый! Куража ему не занимать. Но дисциплина у него хромает! На суше это еще полбеды, но флот это не устраивает, тем более сэра Сент-Винсента. На Обри жалуются за его недисциплинированность, независимость, нежелание подчиняться приказам. Таким офицерам хода не будет, пока сэр Сент-Винсент заседает в Адмиралтействе. Кроме того, боюсь, что капитан Обри не соблюдает пятую заповедь в достаточной мере. — Все девушки наморщили лбы, тщась вспомнить десять библейских заповедей в должной последовательности. И когда они, наконец, сообразили, что именно имел в виду адмирал, тот стал продолжать: — Было много разговоров относительно миссис… относительно жены одного его начальника. Говорят, что этим и объясняются его карьерные неудачи. Боюсь, он страшный распутник. О старике Джарви можете говорить что хотите, но он не из тех, кто потерпит разврат. Кроме того, тори он не переваривает.

— А старик Джарви — это морское ругательство, обозначающее нечистого? — понтересовалась Сесилия.

Адмирал изумленно задумался и. собравшись с силами, ответил:

— Старик Джарви — это граф Сент-Винсент, первый лорд Адмиралтейства.

При упоминании столь высокого лица миссис Уильямс сделалась серьезней и почтительней. После уважительной паузы она поинтересовалась:

— Мне кажется, вы упомянули отца капитана Обри, адмирал?

— Да. Он тот самый генерал Обри, который учинил грандиозный скандал, когда высек в Хинтоне кандидата от партии вигов.

— Как некрасиво. Но, если он позволил себе выпороть члена парламента, у него наверняка значительное состояние?

— Не слишком значительное, мадам. Всего лишь небольшое именьице за Вулхемптоном и к тому же обремененное долгами, как говорят. Мой кузен Хенмер хорошо знает генерала Обри.

— И капитан Обри его единственный сын?

— Да, мадам. Правда, у него недавно появилась мачеха: несколько месяцев назад генерал женился на деревенской девушке. Говорят, она славная, веселая молодая особа.

— Боже, какой срам! — заявила миссис Уильямс. — Но наследников, верно, не прибавится? Полагаю, что генерал в годах?

— Вовсе нет, мадам, — возразил адмирал. — Ему не больше шестидесяти пяти. На месте капитана Обри мне было бы не по себе.

Лицо миссис Уильямс посветлело.

— Бедный молодой человек, — успокоившись, проговорила она. — Как я ему сочувствую.

Дворецкий унес чайный поднос, помешал в камине и принялся зажигать свечи.

— Как быстро наступает вечер, — заметила миссис Уильямс. — У дверей свечи можете не зажигать. Задерните гардины за шнур, Джон. От прикосновения ткань изнашивается, да и кольца истираются. А теперь, адмирал, что вы можете нам сказать о втором обитателе Мелбери Лодж, наперснике этого капитана Обри?

— Ах вот вы о ком, — отозвался адмирал Хеддок. — Я мало что о нем знаю. Он был корабельным врачом на его бриге. И он, как я слышал, чей-то побочный сын. Его фамилия Мэтьюрин.

— А что значит побочный, сэр? — осведомилась Френсис.

— Видите ли… — растерялся адмирал, пряча глаза.

— Скажите, а побочными бывают только сыновья, или дочери тоже?

— Молчи, детка, — оборвала ее мать.

— Мистер Ливер заходил в Мелбери Лодж, — сказала Сесилия. — Капитан Обри уехал в это время в Лондон. Похоже, он только что и делает, что ездит в Лондон. Мистер Ливер видел доктора Мэтьюрина и говорит, что он очень странный, похож на чужеземца. Доктор в это время делал кровопускание лошади в зимней гостиной.

— Как это неосмотрительно, — заметила миссис Уильямс. — Придется смывать кровь холодной водой. Холодная вода — единственное средство для удаления следов крови. Как вы считаете, адмирал, не следует ли сказать им, что надо смывать пятна крови холодной водой?

— Полагаю, они хорошо умеют смывать пятна именно такого рода, мадам, — отозвался старый вояка. — Но я вот о чем думаю, — продолжал он, оглядывая всех за столом. — Как вам повезло, барышни, что два моряка с карманами, полными гиней, высадились на берег почти у вашего порога. Стоит только свистнуть — и женихи тут как тут, ха-ха-ха!

Адмиральская шутка была принята холодно: ни одна из девиц не захотела разделить его веселье. Софи и Диана сидели с хмурыми лицами, Сесилия обиженно вскинула голову, Френсис недобро улыбнулась, а миссис Уильямс, поджав губы, посмотрела на кончик своего носа и стала придумывать резкий ответ.

— Хотя, — продолжал старый моряк, — насколько я понимаю, ничего из этого не выйдет. Обри сказал Тримблу, который хотел сосватать за него свою золовку, что он на дам даже смотреть не может. Похоже, ему так не повезло со своей последней привязанностью, что он стал шарахаться от всех прочих женщин, как черт от ладана. Хотя его и зовут Счастливчиком, но на деле он бедолага: в чинах не растет, отца угораздило жениться не пойми на ком, да еще адмиралтейский суд мусолит его иски по двум нейтральным призам. Потому-то он то и дело ездит в Лондон. Несомненно, человек этот невезучий, но несомненно также то, что он и сам это понял. Так что капитан не зря отказался от мысли о супружеской жизни, ведь в браке все построено на удаче, вот он и махнул рукой на женщин.

— Совершенно верно! — воскликнула Сесилия. — Там у них нет ни одной женщины! Миссис Бердетт, которая совершенно случайно проезжала мимо, и наша Молли — дом ее отца находится сразу за ее домом, она может наблюдать за всем, что там происходит, — так вот, они утверждают, что в усадьбе нет ни одной женщины! Джентльмены живут там вместе, а за прислугу у них несколько матросов. Странное дело! И все же миссис Бердетт, такая красивая, точно говорю, рассказывала, что окна сверкали словно бриллианты, а все рамы и двери были недавно выкрашены белой краской.

— И как они рассчитывают навести у себя порядок? — пожала плечами миссис Уильямс. — Это же глупо и противоестественно. Боже, я бы ни за что даже не присела под этой крышей. У меня такая чистота, что я могу вытереть стул платком и не запачкаю его, уверяю вас.

— Что вы, мадам, в море у нас всегда порядок.

— Ну, это в море, — понимающе улыбнулась миссис Уильямс.

— Как же они чинят свою одежду, бедняги? — спросила Софи. — Наверно, все время покупают новые вещи.

— Представляю, как они штопают свои дырявые чулки, — фыркнула Френсис. — Сидят себе и ковыряются с иглой. «Доктор, не передадите ли мне синюю штопку? И еще — наперсток, пожалуйста». Ха-ха-ха-ха!

— Думаю, они сами могут себе стряпать, — заметила Диана. — Даже мужчины способны сварить кусок мяса; потом, под рукой всегда есть яйца, хлеб с маслом.

— Как это чудесно и необычно! — всплеснула руками Сесилия. — И как романтично! Совсем как бродяги. Ах, как мне хочется с ними познакомиться!

Глава вторая

Знакомство не заставило себя долго ждать. С присущей морякам скорой решительностью адмирал Хеддок пригласил дам из Мейпс Корт отобедать вместе с приезжими. Вскоре после этого капитана Обри и доктора Мэтьюрина позвали к обеду в Мейпс. Там их нашли обаятельными молодыми людьми, умеющими держать себя в обществе, в высшей степени благовоспитанными, словом, истинным украшением сельской местности. Софи сразу стало совершенно ясно, что бедного доктора Мэтьюрина следует как следует подкормить. «Он был такой бледный и молчаливый», — заметила она потом. Но даже при всей своей сердобольности она не могла сказать того же самого о Джеке. С самого начала визита он был отменно весел, его смех доносился с дороги, когда он с доктором только приближался к дому, и это настроение не покидало Джека вплоть до прощальной сцены на крыльце. На его славном открытом лице с отметинами боевых шрамов все время светилась улыбка, которая уступала место разве что выражению искреннего удовольствия. И хотя его голубоглазый взор задумчиво останавливался то на графине с вином, то на исчезающем пудинге, он непрерывно вел веселый и дружелюбный разговор о том о сем. Все, что ему положили на тарелку, он благодарно съел едва ли не с жадностью, так что даже миссис Уильямс почувствовала к нему расположение.

— Что же, — заключила она, когда гости откланялись и цокот копыт замер вдалеке, — по-моему, это был самый удачный званый обед, который я когда-либо устраивала. Капитан Обри расправился со второй куропаткой. И то сказать, они были такие нежные. А меренги со сбитыми сливками особенно красиво смотрелись в серебряной миске. Их хватит и на завтра. А остатки свинины будут особенно вкусны с пюре. Как хорошо они ели. Думаю, им не часто доводилось наслаждаться таким обедом. Меня удивляет адмирал, который говорил, что капитан Обри — это не то, что нам надо. А по-моему, он самое то. Софи, душка, будь добра, попроси Джона перелить в маленькую бутылку портвейн, который не допили джентльмены, пока он не убрал со стола. Нельзя, чтобы в графине оставался портвейн.

— Хорошо, мама.

— Вот что, крошки мои, — закрыв дверь, прошептала миссис Уильямс после многозначительной паузы. — Как мне кажется, все вы заметили огромный интерес, проявленный к Софи со стороны капитана Обри. Он его и не скрывал. На этот счет у меня нет никаких сомнений. Думаю, нам следует оставлять их одних как можно чаще. Вы меня слышите, Диана?

— Ну конечно, мадам. Прекрасно слышу, — отвечала Диана, обернувшись от окна. Вдали, по освещенной луной дороге, извивавшейся между Полкари и Бикон Даун, бойкой рысцой ехали два всадника…

— Любопытно, любопытно, — произнес Джек, — остался ли у нас в доме хоть один кусок гусятины, или эти обжоры все слопали? Во всяком случае, мы можем сделать омлет и выпить кларета. Кларет! Вы встречали хоть одну женщину, которая разбиралась бы в вине?

— Нет, не встречал.

— И пудинг наши проглоты почти прикончили, черт бы их побрал. Но зато время мы провели славно — что за очаровательные девушки! Вы заметили, как старшая из них, мисс Уильямс, держала в руке бокал с вином и смотрела сквозь него на огонь свечи? Сама грация… Какая изящная кисть и рука, какие длинные пальцы. — Стивен Мэтьюрин сосредоточенно скреб затылок: он, по обыкновению, думал о своем. Но спутник его продолжал: — А эта миссис Вильерс, как горделиво она держала голову, какой у нее славный цвет лица. Конечно, смуглее, чем у ее кузины, — она, кажется, жила в Индии, — но какие глубокие синие глаза! Сколько ей, по-вашему, лет, Стивен?

— Нет и тридцати.

— Помню, как ловко она сидела на лошади… Клянусь, год-два назад я бы… Как человек меняется. И все равно, девичье общество мне по душе — это вам не кают-компания. Миссис Вильерс сказала несколько фраз о флоте, причем толковых, — в ее устах они звучали очень мило. Она прекрасно понимает, зачем необходимо занимать положение с наветренной стороны неприятельского корабля. Верно, у нее имеются родственники-моряки. Я надеюсь, мы снова встретим ее. Надеюсь, мы встретим их всех.

И действительно, они снова встретили их. Причем раньше, чем ожидали. Миссис Уильямс со всем своим выводком по случаю проезжала мимо Мелбери Лодж и велела кучеру свернуть на знакомую дорожку. Из-за двери доносился сочный, мощный голос:

Вы, дамочки-давалочки,

Чей дом родной — бардак,

Я вам поставлю палочку,

Не зря же я моряк.

Но барышни впорхнули в прихожую, не обратив внимания на песню, поскольку ни одна из них, за исключением Дианы, не поняла смысла ее слов. Но такую женщину, как она, смутить было нелегко. Все с удовлетворением отметили, что слуга, открывший им дверь, носил длинную, до лопаток, косичку, но гостиная, куда он их провел, к их разочарованию, оказалась удивительно опрятной. «Наверное, вылизали нынче утром», — подумала миссис Уильямс, проведя пальцем по деревянной панели. Единственное, что отличало помещение от обычных гостиных, это то, что стулья были выровнены так, будто это реи на корабле. И еще ее поразил шнур от звонка, представлявший собой крепчайший трос длиной в три сажени, пропущенный через блок в бронзовой оправе. Могучий голос умолк, и Диана решила, что кое-кому сейчас будет непросто сохранить лицо. Так оно и оказалось: красный, как ошпаренный рак, капитан Обри бросился им навстречу, но, взяв себя в руки, как ни в чем не бывало воскликнул:

— Вот это действительно по-соседски — как мило с вашей стороны! Добрый день, мадам. Миссис Вильерс, мисс Уильямс, ваш покорный слуга… Мисс Сесилия, мисс Френсис, очень рад видеть вас. Прошу вас, входите…

— Мы как раз проезжали мимо, — сказала миссис Уильямс, — и я решила заглянуть к вам на минутку, спросить, как у вас растет жасмин.

— Какой жасмин? — недоуменно воскликнул Джек.

— Обычный жасмин, — стойко отвечала миссис Уильямс, избегая взглядов своих дочерей.

— Ах, жасмин. Прошу вас, заходите в гостиную. Мы с доктором Мэтьюрином затопили там камин. Уж он-то вам расскажет про жасмин все.

Зимняя гостиная в Мелбери Лодж представляла собой уютную пятиугольную залу, две стены которой были обращены к саду. В дальнем углу стояло фортепьяно светлого дерева. На инструменте и рядом с ним ворохом лежали ноты. Поднявшись из-за фортепьяно, Стивен Мэтьюрин отвесил церемонный поклон и молча уставился на гостей. На нем был ветхий черный сюртук, от старости местами позеленевший, и он четыре дня не брился. Время от времени доктор задумчиво проводил ладонью по щетинистому подбородку.

— Да вы же еще и музыканты, ей-ей! — воскликнула миссис Уильямс. — Скрипки, виолончель! До чего же я обожаю музыку. Всякие там симфонии, кантаты. Вы играете на этом инструменте, сэр? — спросила она Стивена. Обычно она его не замечала, поскольку, как объяснил ей доктор Вайнинг, судовые лекари зачастую сущие коновалы и им платят гроши. Но сегодня у нее было благостное настроение.

— Я разучивал одну пьесу, мадам, — отвечал Стивен. — Но фортепьяно вконец расстроено.

— Я так не думаю, сэр, — возразила миссис Уильямс. — Это же «Клементи» — самый дорогой инструмент, какой только можно было приобрести. Я хорошо, словно это было вчера, помню, как его везли сюда в фургоне.

— Фортепьяно действительно иногда надо настраивать, мама, — негромко заметила Софи.

— Только не «Клементи», душка, — с улыбкой заявила миссис Уильямс. — Чего стоит один этот ландшафт с пагодой, как он вам, Стивен?

— Да, очень мил, — отвечал доктор, снимая с инструмента ноты адажио сонаты Гуммеля ре-мажор. На крышке были изображены мостик, дерево и пагода. Действительно, лаковая картина на дереве, размером с чайный поднос, была очаровательна: чистые, ясные линии, приглушенные, нежные краски пейзажа, словно освещенного молодым месяцем.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34