Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Жизнь замечательных людей - Брежнев

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Млечин Леонид Михайлович / Брежнев - Чтение (Ознакомительный отрывок) (Весь текст)
Автор: Млечин Леонид Михайлович
Жанр: Биографии и мемуары
Серия: Жизнь замечательных людей

 

Загрузка...

 


Леонид Михайлович Млечин Брежнев

ОТ АВТОРА

      Хорошо помню, как впервые услышал о Брежневе и увидел его фотографию. В сентябре 1964 года я пошел в первый класс. Мы тогда жили в ожидании обещанного Хрущевым коммунизма. Наша классная руководительница, окончившая педагогическое училище в Мордовии, следуя рекомендациям районо, уточняла:
      – Имейте в виду, коммунизм не придет в один день, не думайте, что утром объявят по радио – с сегодняшнего дня начался коммунизм. Коммунизм придет постепенно.
      Но в скором приходе коммунизма никто не сомневался – до октябрьского пленума ЦК КПСС, на котором Хрущева отправили в отставку.
      Вот тогда я и увидел Леонида Ильича – его фотография красовалась на первых полосах всех газет. Не знаю, что в те дни показывали по телевидению, телевизор еще считался роскошью и моим родителям был не по карману. А вот газеты они выписывали в большом количестве. Когда взрослые собрались на кухне, чтобы обсудить ошеломляющие перемены в стране, газеты перешли в мою собственность. Фотографий было две – Брежнева и Косыгина. Но помню, что взрослые обсуждали только Брежнева. Понимали, что именно он станет руководителем страны? И мне он понравился.
      И столь же отчетливо я помню день его смерти. 10 ноября 1982 года я прилетел из длительной командировки – с юга в холодную Москву. Дома, вынимая вещи из сумки, включил радио, и стало ясно: что-то случилось. По всем радио-и телеканалам передавали печальную классическую музыку. Гадали: Он или не Он? От симпатий к Леониду Ильичу ничего не осталось. Страна от него устала…
      Восемнадцать брежневских лет – это моя юность и молодость, годы взросления и обостренного интереса к жизни. И когда я писал эту книгу, – словно заново переживал все эти годы.
      Правда, бывало и грустно. Пока писал его биографию, один за другим ушли люди, которые в брежневскую эпоху играли не последнюю роль и многое мне рассказали. Похоронил я и своего отчима, очень мной любимого и также упомянутого в этой книге, которому среди прочего обязан и пониманием брежневского механизма власти.
      Но конечно же еще печальнее было сознавать, что это были годы упущенных возможностей, впустую растраченных сил! Брежнев принял страну, ждущую обновления и мечтающую о движении вперед, а оставил ее разочарованной, развращенной неприкрытым лицемерием и отставшей от наиболее развитых стран. Но я слишком забежал вперед…
      Когда в октябре 1964 года к власти в стране пришел Леонид Ильич Брежнев, никто не предполагал, что он будет руководить Советским Союзом восемнадцать лет, до самой смерти.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ПОСЛЕДНИЙ РАЗГОВОР С ХРУЩЕВЫМ

      Заседание президиума ЦК КПСС, на котором заочно решилась судьба руководителя страны Никиты Сергеевича Хрущева, состоялось 12 октября 1964 года. Присутствовало все партийное руководство, работавшее в Москве. Членов президиума от национальных республик еще не вызвали с мест.
      И не было самого Хрущева – он отдыхал в Пицунде вместе со своим первым заместителем в правительстве Анастасом Ивановичем Микояном. Никита Сергеевич руководство формировал из людей моложе себя по возрасту, но в личном общении комфортнее всего чувствовал себя с Микояном. И не только потому, что они были ровесниками – их связывали многие годы работы при Сталине.
      В отсутствие первого секретаря ЦК КПСС на заседании президиума председательствовал Леонид Ильич Брежнев. Когда Хрущев уезжал из Москвы, Брежнев руководил всем партийным хозяйством. Он только что вернулся из Берлина, куда ездил во главе официальной делегации поздравлять восточных немцев с пятнадцатилетием Германской Демократической Республики.
      По словам очевидцев, Брежнев сильно волновался. Да и в зале, где собрались руководители партии и страны, ощущались нервозность и страх. Это заседание нельзя было назвать обычным: члены президиума ЦК решили сместить Никиту Хрущева с постов первого секретаря ЦК партии и председателя Совета министров.
      Бесконечные тайные переговоры на эту опасную тему длились несколько месяцев. Но 12 октября они собрались совершенно официально. Заведующий общим отделом ЦК Владимир Никифорович Малин, как обычно, на небольших карточках записывал главные тезисы выступлений. Пожалуй, именно присутствие Малина более всего свидетельствовало о том, что дни Хрущева сочтены. Владимир Никифорович десять лет заведовал общим отделом и считался особо доверенным помощником Хрущева.
      – Как Поскребышев при Сталине, – с гордостью говорил Малин о себе.
      Что обсуждали на заседании президиума?
      Под каким предлогом пригласить Хрущева в Москву, чтобы он ни о чем не догадался и не предпринял контрмер? Это первое. А второе – прикидывали, как повести разговор с Хрущевым, кто в какой последовательности будет выступать и что именно скажет.
      Говорили в основном Брежнев и другие влиятельные в партийном руководстве лица – секретари ЦК Николай Викторович Подгорный, Андрей Павлович Кириленко и Александр Николаевич Шелепин. Шелепин не был еще членом президиума ЦК, но его положение в иерархии власти и роль в подготовке свержения Хрущева были таковы, что к нему прислушивались с особым вниманием.
      Решили почти сразу же: надо предоставить слово первому секретарю ЦК компартии Украины Петру Ефимовичу Шелесту, что будет важным сигналом – Киев критикует Хрущева. А ведь именно украинская парторганизация считалась главной опорой Никиты Сергеевича. Среди киевских руководителей было много тех, кого он сам назначил. Да и Шелест считался человеком Хрущева. Он даже внешне – приземистой фигурой, округлым грубоватым лицом и совершенно лысым черепом – напоминал Никиту Сергеевича…
      Вызвать Хрущева в Москву решили под тем предлогом, что накопилось много вопросов по его записке о реорганизации сельского хозяйства.
      Тут же возник вопрос: кому звонить в Пицунду? Тоже испытание не из простых. Разговаривать с Хрущевым было страшновато. Никита Сергеевич с членами президиума не церемонился, запросто мог послать по матушке.
      Во время поездки Брежнева в Берлин на партийном хозяйстве оставался Подгорный, напористый и честолюбивый человек. Но Николай Викторович наотрез отказался – он только что подробно докладывал о текущих делах Хрущеву, и Никита Сергеевич удивился бы: почему накануне не сказал о возникших проблемах? Не дай бог, что-то заподозрит…
      Тогда решили, что звонить будет Брежнев. А кто еще? Он же исполняет обязанности старшего. Около девяти вечера по междугородной правительственной ВЧ-связи соединились с государственной дачей в Пицунде. Хрущев взял трубку.
      Леонид Ильич, по словам Шелеста, волновался. Он побледнел, губы посинели, говорил с дрожью в голосе. Выслушав его, Хрущев недовольно сказал:
      – Что у вас случилось? Не можете и дня обойтись без меня? Хорошо, я подумаю. Здесь Микоян, с ним посоветуюсь. Позвоните мне позже.
      Этот час члены президиума ЦК провели в напряжении. От Хрущева, который на протяжении десяти лет легко расставался со всеми соперниками и конкурентами, всего можно было ожидать.
      Через час Брежнев снова позвонил Хрущеву.
      Никита Сергеевич говорил раздраженно:
      – Хорошо, завтра в одиннадцать утра я вылетаю в Москву вместе с Анастасом Ивановичем.
      Члены президиума, закончив обсуждение, подготовили для порядка постановление:
      «1. В связи с поступающими в ЦК КПСС запросами о возникших неясностях принципиального характера по вопросам, намеченным к обсуждению на пленуме ЦК КПСС в ноябре с. г., и в разработках нового пятилетнего плана признать неотложным и необходимым обсудить их на ближайшем заседании президиума ЦК КПСС с участием т. Хрущева.
      Поручить тт. Брежневу, Косыгину, Суслову и Подгорному связаться с т. Хрущевым по телефону и передать ему настоящее решение с тем, чтобы заседание президиума ЦК провести 13 октября 1964 г.
      2. Ввиду многих неясностей, возникающих на местах по записке т. Хрущева от 18 июля 1964 г. (№ П1130) «О руководстве сельским хозяйством в связи с переходом на путь интенсификации», разосланной в партийные организации, и содержащихся в ней путаных установок отозвать указанную записку из парторганизаций.
      3. Учитывая важное значение характера возникших вопросов и предстоящего их обсуждения, считать целесообразным вызвать в Москву членов ЦК КПСС, кандидатов в члены ЦК КПСС и членов Центральной ревизионной комиссии КПСС для доклада пленуму итогов обсуждения вопросов на президиуме ЦК КПСС.
      Вопрос о времени проведения пленума ЦК КПСС решить в присутствии т. Хрущева».
      Записка первого секретаря ЦК, к которой обычно относились благоговейно, была названа «путаной», хотя членам президиума все было совершенно понятно.
      Тремя месяцами ранее, 11 июля, на пленуме ЦК Хрущев изложил свою новую идею: коренным образом реорганизовать управление сельским хозяйством – под каждую отдельную продукцию создать собственное ведомство. Один главк занимался бы зерном, другой – мясом, третий – пушниной.
      Хрущев, как и Сталин, полагал, что экономические проблемы решаются организационно-кадровыми методами: есть задача – создай ведомство, которое ее решит.
      Но членов президиума испугало другое. Хрущев уже ликвидировал сельские райкомы, низвел партаппарат на селе до второразрядной роли парткомов производственных управлений. В новой системе руководства сельским хозяйством партийным органам вообще не оставалось места. Как могли реагировать на это профессиональные партийные секретари?
      Отозвав хрущевскую записку, президиум ЦК демонстрировал партийному аппарату на местах, что Хрущев больше не хозяин.
      О том, что членов ЦК вызывают в Москву, Никите Сергеевичу, разумеется, не сказали. Иначе бы он сразу понял, что происходит. Летом 1957 года, когда его пыталась снять «старая гвардия» – Молотов, Маленков, Булганин, – он распорядился собрать членов ЦК. Когда они прилетали в Москву, доверенные люди Хрущева ввели их в курс дела, объяснили, какова расстановка сил и кого надо поддержать. Никита Сергеевич часто и с удовольствием рассказывал, как он выиграл ту битву. Теперь его опытом воспользовались другие…
      Перечисление в постановлении четырех фамилий – Брежнев, Косыгин, Суслов, Подгорный – свидетельствовало о том, кто именно управляет событиями. Фамилия Брежнева стояла первой, следовательно, ему и отводилась главная роль.
      Это постановление отрезало членам президиума дорогу назад. Теперь уже никто из них не мог покаяться перед Хрущевым и сказать, что в его отсутствие они на заседании президиума «просто поговорили». Они должны были идти до конца.
      Много лет спустя я имел возможность расспросить некоторых участников тех событий. Главные вопросы: почему они выступили против Хрущева и не жалели ли об этом потом?
      Не жалел, по их словам, никто. Хотя на вершине власти, как известно, есть место только для одного. Основные участники тех событий – за исключением Леонида Ильича Брежнева – скоро оказались в опале и лишились тех должностей, которые имели.
      Причины отставки Хрущева объясняли по-разному, но в основном упирали на то, что он стал просто опасен для страны. О своих личных мотивах не упоминали. Но они конечно же тоже имели значение.
      Никита Хрущев был человеком фантастической энергии. Непредсказуемый и неуправляемый, невероятный хитрец, но при этом живой и открытый человек. Оставшийся в памяти необузданным бузотером, нелепо выглядевший, казавшийся очевидным анахронизмом Никита Сергеевич недооценен отечественной историей. Роль его в истории нашей страны еще не осмыслена, а личность не раскрыта.
      Пребывание на высоком посту не сделало его равнодушным. Он видел, в каком трудном положении страна. Честно говорил:
      – Я был рабочим, социализма не было, а картошка была. Сейчас социализм построили, а картошки нет.
      Хрущев приказал, чтобы в столовых хлеб давали бесплатно. Он хотел вытащить страну из бедности, но уповал на какие-то утопические идеи, надеялся решить проблемы одним махом.
      Он был, пожалуй, единственным человеком в послевоенном советском руководстве, кто сохранил толику юношеского идеализма и веры в лучшее будущее.
      Теперь, когда опубликованы хранившиеся за семью печатями протоколы президиума ЦК (за все хрущевское десятилетие) и можно прочитать, что говорил Никита Сергеевич в своем кругу, становится ясно: для него идея строительства коммунизма, вызывавшая уже в ту пору насмешки, не была циничной абстракцией. Этим он и отличался от товарищей по партийному аппарату, которые давно ни во что не верили.
      14 декабря 1959 года Хрущев выступал на президиуме ЦК по поводу проекта программы КПСС. Он объяснил, как именно представляет себе приближение к коммунистическому обществу:
      – Это значит, всех детишек взять в интернат, всех детей от рождения до окончания образования взять на государственное обеспечение, всех стариков от такого-то возраста – обеспечить всем… Я думаю, что когда мы одну-две пятилетки поработаем, мы сможем перейти к тому, чтобы всех людей кормить, кто сколько хочет. У нас хлеб будет, мясо – еще две пятилетки (это максимум) и, пожалуйста, – кушай. Но человек больше не скушает, чем может. Даже в капиталистических странах есть рестораны, где можно заплатить сколько-то и ты можешь кушать, что хочешь. Почему же при нашем социалистическом и коммунистическом строе нельзя будет так сделать?…
      Мои родители (а хрущевские годы пришлись на их молодость) жили тогда очень скудно, но рассказывали, что эта идея даже у них вызвала ужас: бесплатные котлеты (скорее всего, почти из одного хлеба) в столовке казались кошмарной перспективой…
      Отсутствие образования часто толкало Никиту Сергеевича к неразумным и бессмысленным новациям, над которыми потешалась вся страна. К тому же к концу его десятилетнего правления ухудшилось экономическое положение.
      1963 год оказался неурожайным из-за сильной засухи. Во многих городах пришлось ввести карточки. Впервые закупили хлеб за границей – 9,4 миллиона тонн зерна, примерно десять процентов полученного урожая. Из магазинов исчезли мука, печенье, пряники, мясо. За молоком выстроились очереди.
      Репутация Хрущева была подорвана денежной реформой 1961 года, повышением цен. Он утратил свой ореол «народного заступника» от бюрократов и чиновников. А страха он не внушал.
      С другой стороны, он умудрился настроить против себя партийный аппарат (разрушая привычную систему управления), армию (сокращая офицерский корпус), КГБ (демонстрируя чекистам полнейшее неуважение и отказывая им в привилегиях).
      У высшего эшелона были личные причины не любить Хрущева. Чиновники жаждали покоя и комфорта, а Хрущев проводил перманентную кадровую революцию. Членов ЦК он шпынял и гонял, как мальчишек. Обращаясь к товарищам по президиуму ЦК, в выражениях не стеснялся: «Дурак, бездельник, лентяй, грязная муха, мокрая курица, дерьмо…»
      Вот как, например, 23 декабря 1963 года на президиуме Хрущев отчитывал своих подручных.
      Никита Сергеевич заговорил об оплате труда в сельском хозяйстве и обрушился на своего заместителя в правительстве Дмитрия Степановича Полянского:
      – Товарищ Полянский, я с вами не согласен. Это несогласие складывается в какую-то линию. Вы берете на себя смелую задачу защиты вопроса, которого вы не знаете. В этом тоже ваша смелость. Но это не ободряет ни меня, ни других. Я полагаться в этих вопросах на вас очень затрудняюсь. Вы бросаете безответственные фразы.
      – Вы меня спрашиваете, я отвечаю: хлеб для государства и колхозные продукты дешевле, чем совхозные, – парировал Полянский.
      Раздраженный Хрущев повернулся к Шелепину, председателю комитета партийно-государственного контроля:
      – Товарищ Шелепин, вы возьмите справку и суньте в нос члену президиума. Я, прежде чем ехать, взял справку от Центрального статистического управления.
      Опять обратился к Полянскому:
      – Вы извращаете. Вы не правы.
      – Не суйте в нос, – огрызнулся Полянский. – Я человек. Как с вами разговаривать? Если высказал свое мнение, сразу обострение. Может, отношение такое ко мне?
      – Видимо так, я не отрицаю. У меня складывается очень большое недоверие. Я на вас положиться не могу. Это, может, субъективное дело. Пусть президиум решает. Садитесь на мое место, я на ваше сяду.
      – Не надо волноваться, – Дмитрий Степанович Полянский держался твердо, трусом он не был, – и Минфин, и Госплан показали цифрами, что продукция колхозов дешевле.
      Хрущев обратился ко всем членам президиума:
      – Я остро этот вопрос поставил, товарищи. Я Полянского считаю не совсем объективным. Мы очень остро говорили по пенсионным вопросам. Вы оказались правы или я?
      Почему каждый из нас должен войти с предложением обязательно идеальным? – сопротивлялся Полянский. – Его подписали пять членов президиума помимо секретарей ЦК. Почему вы считаете, что его внес один товарищ Полянский?
      – Потому что вы его готовили.
      – Напрасно у вас сложилось такое впечатление только на основании одного этого факта, – резко ответил Полянский.
      – Не по одному, – угрожающе заметил Хрущев. – Может быть, это возрастное, но я расстраиваюсь, волнуюсь, реагирую. Видимо, пока не умру, буду реагировать. Ничего с собой не могу сделать. Казалось бы, мне какое дело. Мне семьдесят лет, черт с вами, делайте что хотите. Но я коммунист. Пока я живу, пока я дышу, я буду бороться за дело партии…
      Чуть позже Хрущев добавил:
      – Видимо, мне пора на пенсию уходить. Не сдерживаю свой характер. Горячность.
      Затем он обрушился на другого своего заместителя – Алексея Николаевича Косыгина:
      – Нет тут Косыгина. Но тут Косыгиным пахнет. Нити тянутся к Косыгину. У него старые взгляды…
      Хрущев добился того, чтобы на XX11 съезде партии в октябре 1961 года был принят новый устав, который требовал постоянного обновления руководящих партийных органов. Районные комитеты предстояло на каждых выборах обновлять наполовину, обкомы – на треть, ЦК КПСС – на четверть. Вот почему чиновники ненавидели Хрущева и поддерживали Брежнева, который позволял им занимать свои кресла по пятнадцать лет.
      Окружение Хрущева не одобряло его либеральных акций, критики Сталина, покровительства Солженицыну и Твардовскому, попыток найти общий язык с Западом, сократить армию и военное производство.
      27 февраля 1964 года знаменитый поэт и главный редактор журнала «Новый мир» Александр Трифонович Твардовский записал в дневнике:
      «Мне ясна позиция этих кадров. Они последовательны и нерушимы, вопреки тому, что звучало на последнем съезде и даже на последнем пленуме ЦК, стоят насмерть за букву и дух былых времен.
      Они дисциплинированны, они не критикуют решений съездов, указаний Никиты Сергеевича, они молчат, но в душе любуются своей «стойкостью», верят, что «смятение», «смутное время», «вольности», – все эти минется, а тот дух и та буква останется… Это их кровное, это их инстинкт самосохранения и оправдания всей их жизни…
      Их можно понять, они не торопятся в ту темную яму, куда им рано или поздно предстоит быть низринутыми – в яму, в лучшем случае, забвения. А сколько их!
      Они верны культу – все остальное им кажется зыбким, неверным, начиненным всяческими последствиями, утратой их привилегий, и страшит их больше всего. И еще: они угадывают своим сверхчутьем, выработанным и обостренным годами, что это их усердие не будет наказано решительно, ибо нет в верхах бесповоротной решимости отказаться от их услуг».
      17 апреля 1964 года в день семидесятилетия Хрущева все члены и кандидаты в члены президиума ЦК приехали поздравить его в особняк на Ленинских горах. При Сталине члены политбюро жили в Кремле. Никита Сергеевич предложил всем переселиться в новенькие особняки рядом с высотным зданием Московского университета.
      Юбиляр был бодр, свеж, в хорошем настроении. Гости выпили по рюмке коньяка, недолго поговорили и торопливо ушли под предлогом, что не надо «утомлять» Никиту Сергеевича. Всех торопил Брежнев, ему вторил Подгорный, хотя Хрущев явно был расположен продолжить веселье.
      Подготовка к отставке Хрущева уже началась. Петр Шелест пишет, что некоторые из членов президиума вели себя довольно нервозно и даже трепетно-боязливо: вдруг Хрущев о чем-то догадывается?

Кто играл главную скрипку?

      Историки давно пытаются выяснить, кто был движущей пружиной этого заговора, хотя и слово «заговор» многим не нравится.
      Есть две версии. По одной, главную скрипку играли Брежнев и Подгорный. По другой, Шелепин и его друг председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный. Когда в годы перестройки стало возможным откровенно обсуждать наше прошлое, ни Брежнев, ни Подгорный уже не могли высказать свое мнение. Шелепин и Семичастный рассказывали в интервью, что ключевая роль принадлежала Брежневу, хотя, по их словам, он вел себя непоследовательно и даже трусовато.
      Версия Шелепин и Семичастного некоторым историкам кажется неубедительной. Они считают, что именно вчерашние комсомольцы, более решительные и напористые, и организовали свержение Хрущева, потому что были заинтересованы в том, чтобы в высшем эшелоне власти образовались вакансии. Они рвались на первые роли…
      Подлинные обстоятельства того, как именно созревали антихрущевские настроения, как его соратники решились на разговор и как организационно оформился этот заговор, нам теперь уже не узнать.
      Но то, что известно, свидетельствует о том, что активно против Хрущева выступили две группы.
      Первая – члены президиума Брежнев, Подгорный, Полянский, которым сильно доставалось от Хрущева. Они устали от постоянного напряжения, в котором он их держал.
      Вторая – выходцы из комсомола, объединившиеся вокруг Шелепина и Семичастного. Без председателя КГБ Семичастного выступление против первого секретаря ЦК в принципе было невозможно. А на Шелепина ориентировалось целое поколение молодых партработников, прошедших школу комсомола.
      Но разговоры в высшем эшелоне власти Шелепин с Семичастным вести не могли: не вышли ни возрастом, ни чином. Семичастный был только кандидатом в члены ЦК. С руководителями республик и областей беседовали в основном Брежнев и Подгорный.
      Военный историк генерал-полковник Дмитрий Антонович Волкогонов, который первым получил доступ к материалам личного архива Брежнева, обратил внимание на то, что с середины 1964 года Леонид Ильич перестал вести дневниковые записи, чем занимался двадцать лет. Он по-прежнему записывал указания Хрущева, но не помечал, с кем встречался и о чем говорил.
      Леонид Ильич понимал, что участвует в настоящем заговоре, и не хотел оставлять следов. Он возобновил свои короткие записи о том, чем занимался в течение дня, после отставки Хрущева…
      Тогдашний председатель ВЦСПС Виктор Васильевич Гришин вспоминал, как Брежнев просил его поддержать предложение отправить Хрущева на пенсию. Потом Гришина зазвал к себе секретарь ЦК Петр Нилович Демичев, стал говорить, что ряд товарищей намерен поставить вопрос об освобождении Хрущева от занимаемых постов. Гришин ответил, что Брежнев уже с ним разговаривал. Демичев был доволен:
      – Я рад, что мы вместе.
      Демичев пригласил к себе в кабинет и Николая Григорьевича Егорычева, который сменил его на посту первого секретаря столичного горкома. Отвел его к окну – подальше от телефонных аппаратов – и сказал:
      – Знаешь, Николай Григорьевич, Хрущев ведет себя неправильно.
      Кроме того, в заговоре участвовали партийные чиновники средней руки, без которых невозможно было обойтись. Считается, что важнейшую роль сыграл заведующий отделом административных органов ЦК Николай Романович Миронов. Отдел курировал КГБ, армию, прокуратуру и суд.
      Николай Миронов был человеком Брежнева – из Днепродзержинска. В 1941 году ушел на фронт, после войны вернулся на партийную работу, стал секретарем Кировоградского обкома. В 1951 году, когда Сталин распорядился посадить очередную команду чекистов и на Лубянке образовались вакансии, провели партнабор, и Миронова взяли в Министерство госбезопасности сразу на генеральскую должность – заместителем начальника Главного управления военной контрразведки.
      Лаврентий Павлович Берия в марте 1953 года, став министром внутренних дел, разогнал партработников-новичков. У них отобрали машины, всех попросили освободить кабинеты. Однажды ночью Берия вызвал несколько человек, направленных в органы с партработы. Грубо сказал им:
      – Ну, что, засранцы, вы чекистского дела не знаете. Надо вам подобрать что-то попроще.
      Миронова он перевел – с большим понижением – заместителем начальника особого отдела Киевского военного округа. После ареста Берии Миронова вернули на прежнее место в центральный аппарат. Потом он возглавил Управление госбезопасности в Ленинграде. А в 1959 году Хрущев поручил ему отдел административных органов ЦК.
      До Миронова отдел курировал еще медицину и спорт. И ему приходилось разбираться во взаимоотношениях между футбольными командами. Миронов добился, чтобы отделу оставили только силовые структуры.
      Тогдашний заместитель председателя КГБ Сергей Саввич Бельченко рассказывал своему биографу Алексею Юрьевичу Попову:
      «Миронов пытался меня ввести в круг Брежнева. Предложил мне пойти на какой-то вечер, по сути дела, пьянку высокопоставленных партийных чиновников. Я отказался, на что он сильно обиделся».
      Генерал-полковник Бельченко был осторожным человеком. А Миронов, связав свою карьеру с Брежневым, поставил на верную лошадку.
      «Миронов очень скоро обратил на себя внимание, – вспоминал генерал Филипп Денисович Бобков, который дослужился в КГБ до должности первого зампреда, – он очень следил за своей внешностью. Миронов считал себя отцом профилактики в органах безопасности. Если бы не ранняя смерть, Миронов достиг бы высоких постов не только в системе КГБ, но и в партии».
      Николай Романович погиб в авиакатастрофе в октябре 1964 года, за несколько дней до отставки Хрущева. Самолет, на котором советская делегация во главе с новым начальником Генерального штаба маршалом Сергеем Семеновичем Бирюзовым летела в Югославию на празднование двадцатилетия освобождения Белграда, из-за плохой видимости врезался в гору.
      Потом выяснилось, что синоптики советовали отложить рейс. Но маршал Бирюзов приказал лететь. Он ничего не боялся. В войну получил пять ранений. В октябре 1941 года, командуя дивизией, попал в окружение, был ранен в обе ноги. Бойцы его вытащили. Хрущев назначил Бирюзова командующим Ракетными войсками стратегического назначения, а в 1963-м – начальником Генерального штаба, вместо маршала Матвея Захарова, которого отправил руководить Академией Генерального штаба. Хрущев невзлюбил Захарова:
      – Нельзя оставлять начальником Генерального штаба человека, который на заседании через пять минут после его открытия клюет носом или просто спит. Как же можно доверять оборону страны людям, которые физически износились?
      Говорили, что Хрущев намеревался сделать Бирюзова министром обороны вместо маршала Родиона Яковлевича Малиновского. Когда Бирюзов погиб, естественно, пошли слухи, что начальника Генштаба устранили, дабы он не помешал убрать Хрущева. Но это были лишь слухи: до последнего дня Никита Сергеевич полностью доверял Малиновскому. Он не знал, что Брежнев уже сговорился с министром обороны…
      Член президиума ЦК и председатель правительства РСФСР Геннадий Иванович Воронов тоже рассказывал, что его «завербовал» именно Брежнев. Пригласил на охоту в Завидово. На обратном пути предложил сесть в его «чайку». Третьим в просторной правительственной машине был секретарь ЦК, отвечавший за связи с соцстранами, Юрий Владимирович Андропов.
      В машине, подняв стекло, отгораживавшее пассажиров от водителя, Брежнев рассказал, что есть идея призвать Хрущева к ответу. Леонид Ильич, по словам Воронова, держал в руках список членов высшего партийного руководства и ставил против фамилий значки, отмечая тех, с кем уже договорились и с кем еще предстоит вести беседы.

Тайные пружины заговора

      Очень подробно о том, как шла подготовка свержения Хрущева, рассказал тогдашний первый секретарь ЦК компартии Украины Петр Ефимович Шелест.
      В июле 1964 года он отдыхал в Крыму на госдаче № 5 «Чаир». Охрана предупредила, что его навестит Брежнев. Шелест удивился: они не были близки с Леонидом Ильичом. Петр Ефимович ждал Подгорного, который отдыхал рядом, в Мухолатке, и с которым они были в дружеских отношениях. До перевода в Москву Подгорный был руководителем Украины. Он тянул Петра Ефимовича наверх. Став секретарем ЦК КПСС, по-прежнему покровительствовал Шелесту.
      Приехал Брежнев. Присели на скамейку. Появился внук Шелеста, тоже Петр.
      – Как тебя зовут? – ласково спросил его Брежнев.
      Мальчик ответил и в свою очередь поинтересовался:
      – А тебя как?
      – А меня дядя Леня.
      Петя помолчал и сказал:
      – А, знаю. Ты – дядя Леня из кинобудки.
      Брежнев был несколько смущен, но выяснилось, что Леонид Ильич похож на своего тезку-киномеханика, который приезжал на госдачу показывать фильмы семье секретаря ЦК Украины.
      С тех пор Леонид Ильич, разговаривая с Шелестом, неизменно просил:
      – Петро, не забудь передать внуку привет от дяди Лени из кинобудки.
      Брежнев и Шелест искупались и расположились в беседке. Брежнев стал расспрашивать Шелеста о делах на Украине. И как бы между прочим задал вопрос:
      – Как к тебе относится Хрущев?
      – Мне кажется, что Никита Сергеевич ко мне относится спокойно, как большой руководитель к младшему, – дисциплинированно ответил Петр Ефимович. – С его стороны я никогда не слышал ни окрика, ни грубого обращения.
      – Это он в глаза, а за глаза может и другое сказать. И говорит, – буркнул Брежнев.
      Шелест растерялся, подумав, что Брежнев знает об истинном отношении к нему Хрущева. На всякий случай сказал:
      – Хрущев занимает такое положение, что ему нет надобности говорить одно в глаза, а другое за глаза. Да и вообще у него такая ответственность и нагрузка, что мы должны его понимать, если даже он кое-что говорит резко. Но он по натуре не злопамятный, наоборот, добрый и отзывчивый.
      – Ты мало его знаешь, – недовольно отозвался Брежнев, – замкнулся в своей провинции, ничего не видишь и не чувствуешь.
      Шелест обиделся:
      – Что кому положено, тот то и делает.
      – Это так, но надо шире смотреть на происходящее, – сказал Брежнев. – Все, что происходит в партии, в стране, исходит от вас, членов президиума ЦК. И мы видим, что вы все вторите Хрущеву, первыми ему аплодируете. А нам с Хрущевым трудно работать. Об этом я и приехал поговорить откровенно с тобой, Петро. Никто не должен знать о нашей беседе.
      Подошло время обеда. Брежнев не отказался от рюмки. Расслабившись, стал читать стихи. Несколько раз с намеком говорил жене Шелеста: «Петро меня не понимает». Сын Шелеста находился в командировке в Африке. Брежнев пообещал невестке Петра Ефимовича поездку к мужу, добавив:
      – И тебе это ничего не будет стоить.
      Обед затянулся. Когда вышли на улицу, уже темнело. После выпитого разговор принял более откровенный характер.
      – Ты, Петро, должен нам помочь, поддержать нас! – сказал Брежнев.
      Шелест не спешил с окончательным ответом:
      – Не понимаю, в чем и кого именно поддерживать? Объясни.
      – Хрущев с нами не считается, грубит, дает нам прозвища и навешивает ярлыки, он самостоятельно принимает решения. А недавно заявил, что руководство наше старое и его надо омолодить. Он собирается нас всех разогнать, – ответил Брежнев.
      Леонид Ильич не лукавил. Шелест сам слышал от Хрущева, что «в президиуме ЦК собрались старики»…
      – А тебе сколько лет? – спросил Брежнев.
      – Пошел пятьдесят пятый.
      – Так ты тоже старик, по мнению Хрущева.
      – Хрущев беспокоится об омоложении кадров. Это хорошо, должна быть преемственность, – Шелест продолжал играть.
      – Ты меня неправильно понял, – сказал Брежнев. – Надо же понимать, что на самом деле хочет разогнать опытные кадры, чтобы самому вершить все дела… – И, нахмурившись, добавил: – Жаль, что ты не хочешь меня понять. А наш разговор нужно держать в тайне.
      Шелест не выдержал:
      – Если вы мне не доверяете, то нечего было ко мне приезжать, а о конфиденциальности прошу мне лишний раз не напоминать.
      Брежнев спохватился:
      – Ты, Петро, правильно меня пойми. Мне тяжело все это говорить, но другого выхода у нас нет. Хрущев над нами издевается – жизни нет. – На глазах у него появились слезы. – Без тебя, без такой крупной организации, как компартия Украины, мы не можем что-либо предпринять.
      – Вам всем надо собраться и откровенно поговорить с Никитой Сергеевичем о недостатках, – посоветовал Шелест. – Мне кажется, он поймет.
      Ты так говоришь потому, что не знаешь истинного положения дел, – прервал его Брежнев. – Если мы попытаемся это сделать, он нас всех разгонит.
      Они вернулись на дачу, еще выпили и закусили.
      Брежнев обнял Шелеста, расцеловал и многозначительно произнес:
      – Петро, мы на тебя очень надеемся.
      Брежнев уехал, а Шелест почти до рассвета бродил по набережной, прикидывая, как ему быть и чью сторону занять. Он и сам побаивался непредсказуемого Хрущева, ему тоже надоело постоянное недовольство неуемного первого секретаря.
      Никита Сергеевич с удовольствием приезжал в Киев, выступал на пленуме республиканского ЦК и крыл местное начальство:
      – Украина сдала свои позиции, положение дел вызывает беспокойство… Плохо стали работать… Я уже критиковал украинское руководство, но за обедом, когда критикуешь, с них как с гуся вода, а вот когда при народе критикуешь, я вижу – они ежиться начинают… Последние годы, как лето, так руководители все от мала до велика стараются не упустить лучший сезон купания в Черном море. Благо вы теперь Крым получили, поэтому есть куда ехать. Товарищи, кто со мной работал на Украине, тот знает, я проработал тринадцать лет на Украине и за эти тринадцать лет только раз был в отпуску…
      Шелест и другие руководители Украины в присутствии своих подчиненных вынуждены были лишь, кисло улыбаясь, аплодировать Никите Сергеевичу.
      Утром Шелест позвонил Подгорному в Мухолатку, сообщил, что накануне был Брежнев. Подгорный поинтересовался:
      – Чем занимаешься?
      – Переживаю вчерашние разговоры.
      – Если можешь, приезжай ко мне, будем вместе переживать.
      Шелест подробно пересказал Подгорному разговор с Брежневым. Николай Викторович его внимательно выслушал и произнес:
      – Мне все это известно.
      Оказывается, Брежнев уже побывал у Подгорного и изложил суть разговора.
      Шелест удивился:
      – Зачем же мне все было повторять?
      Подгорный честно признался:
      – А я не знал, все ли мне Брежнев рассказал. Николай Викторович не очень доверял Леониду Ильичу. Любой из заговорщиков мог в последний момент обо всем рассказать Хрущеву и погубить остальных.
      Шелест осведомился, почему к нему приехал Брежнев, а не Подгорный.
      – Так надо было, – таинственно ответил Николай Викторович. – Позже узнаешь.
      Шелест мог бы и сам догадаться. Леонид Ильич тоже не доверял Николаю Викторовичу и хотел не с его слов, а сам убедиться, на чьей стороне Шелест.
      Подгорный сказал, что положение серьезное.
      – Я понял, – кивнул Шелест, – Брежнев в разговоре со мной даже расплакался.
      – На самом деле? – иронически переспросил Подгорный.
      – Точно, – подтвердил Шелест.
      – Ты этому не очень доверяй, – заметил Подгорный. – Помни пословицу: Москва слезам не верит.
      С веранды второго этажа они увидели Брежнева.
      – Ты только не подай вида, что знаешь, что он уже побывал у меня, – предупредил Подгорный Шелеста.
      Брежнев опять завел разговор о том, как трудно работать с Хрущевым. Перечислил его ошибки. Сельское хозяйство превратил в свою монополию. Проводит бесконечные реорганизации в народном хозяйстве. Разделил партийные организации на городские и сельские. Пренебрегает вопросами идеологии, говорит, что это болтовня, а нужна конкретная работа…
      Шелест повторил, что следует собраться всем вместе, высказать свое мнение Хрущеву.
      – Я же тебе говорю, – не выдержал Брежнев, – кто первый об этом заикнется, тот будет вышвырнут из состава руководства.
      Шелест выразительно посмотрел на Брежнева, затем на Подгорного. Николай Викторович вступил в игру:
      – Довольно нам играть в жмурки. Я знаю о вашем разговоре с Брежневым. Ты, Петро, правильно пойми все, что делается. Надо выходить на пленум ЦК, а без мнения Украины и членов ЦК, которые от Украины избраны, этот вопрос решить невозможно. Всем известно, что украинская партийная организация имеет большой вес, да это и основная опора Хрущева. Поэтому тебе надо быть готовым откровенно, но осторожно поговорить со всеми твоими товарищами, входящими в состав ЦК КПСС, а их на Украине немало – тридцать шесть человек. Возможно, провести беседы с доверенным активом.
      – Ради справедливого дела поговорить можно, – ответил Шелест, – хотя это очень рискованно. Но есть три человека, которым я не могу доверять. Это Сенин, Корнейчук и Иващенко. Они в частном порядке могут сейчас же все передать Хрущеву.
      Ольга Ильинична Иващенко была секретарем ЦК компартии Украины (курировала отдел оборонной промышленности) и очень симпатизировала Никите Сергеевичу.
      Иван Семенович Сенин с 1953 года был первым заместителем главы республиканского правительства. Хрущев и Сенин в юности учились в одной группе на рабфаке и с тех пор дружили.
      Александр Евдокимович Корнейчук, известный драматург, Герой Социалистического Труда и академик, не занимал постов, но со сталинских времен входил в состав ЦК КПСС.
      Брежнев заявил, что берется сам переговорить с Ольгой Иващенко:
      – Я с ихним братом умею вести беседы.
      – Леня, ты не бери на себя слишком много, – посоветовал Подгорный, – а то с треском провалишься.
      Шелест поехал с Брежневым по крымским колхозам. Осмотрели знаменитый тогда колхоз «Дружба народов». Председатель колхоза Илья Егудин устроил обед на открытом воздухе. Выпили. Брежнев стал спрашивать, как присутствующие смотрят на разделение обкомов и облисполкомов на городские и сельские.
      В октябре 1962 года Никита Хрущев направил в президиум ЦК записку «О перестройке партийного руководства промышленностью и сельским хозяйством». Он предложил разделить партийные органы на промышленные и сельскохозяйственные. Так в каждой области и крае вместо одного обкома появились два – один занимался промышленностью, другой – сельским хозяйством. Раздел власти проходил болезненно, породил интриги и склоки и вызвал лишь ненависть к Хрущеву.
      Все уходили от прямого ответа на вопросы Брежнева. Егудин откровенно сказал:
      – Да нам все равно, лишь бы не мешали, меньше вмешивались в наши дела и обеспечивали всем необходимым – за наши же деньги.
      Брежнев рассчитывал услышать критику Хрущева, но присутствующие не пожелали вступать в опасные политические разговоры:
      – Вы решали вопросы реорганизации партийных, советских и хозяйственных органов. Вы и решайте, как дальше быть.
      На обратном пути Брежнев спросил у Шелеста: отчего же «народ молчит»?
      – А почему вы в Центре молчите, если считаете, что делается что-то не так? – ответил вопросом Шелест.
      Иващенко и Сенин отдыхали в Алуште. Брежнев, Подгорный и Шелест поехали к ним. Все вместе погуляли в парке. Брежнев пытался остаться вдвоем с Иващенко, но не получалось. А к обеду приехала дочь Хрущева Юля с мужем. Откровенный разговор стал невозможен.
      За обедом Брежнев провозгласил тост за здоровье Никиты Сергеевича.
      На обратном пути Подгорный ехидно осведомился:
      – Ну как, Леня, поговорил с Ольгой?
      – Проклятая баба, – буркнул Брежнев.
      12 августа Шелест по телефону доложил Хрущеву о делах в республике.
      14 августа ему позвонил Брежнев, попросил подробно пересказать беседу с Хрущевым.
      21 августа в Киев прилетел Подгорный. Теперь уже забеспокоился Шелест – дело приобретает затяжной характер. Но если медлить, это может стать опасным. Выяснилось, что «Подгорный тоже недоволен бездействием и инертностью Брежнева, и вообще, заключил Подгорный, ненадежный он человек».
      – Надо более решительно действовать, иначе нас могут предать, – сказал Николай Викторович.
      – Кто же это может сделать? – спросил Шелест. Подгорный ухмыльнулся: он не питал иллюзий относительно партийного руководства страны.
      – Когда вернусь в Москву, буду штурмовать Леню. Он трусит, – ответил Подгорный.
      В середине сентября делегация во главе с Брежневым, которая ездила в Болгарию, сделала остановку на несколько часов в Киеве. Шелест встретил делегацию в аэропорту «Борисполь». Забрал Брежнева и привез в здание ЦК. Стал внушать:
      – В дело посвящено слишком много людей, и промедление чревато большими неприятностями.
      Брежнев уверенно ответил:
      – Ты, Петро, не беспокойся. Мы принимаем все меры, но как подойти к решению этого дела, еще не знаем. Будем советоваться.
      26 сентября, в субботу, в Свердловском зале Кремля собралось расширенное заседание президиума ЦК под председательством Хрущева. Обсуждался вопрос о семилетнем плане развития народного хозяйства. Многие присутствовавшие уже знали, что Хрущева намереваются убрать.
      «Но пока что никто точно не знал ни сроков, ни самой формы исполнения задуманного дела, – вспоминал Шелест. – Даже сами организаторы находились еще в какой-то прострации, неуверенности и неопределенности».
      Посему присутствовавшие демонстрировали Никите Сергеевичу полнейшую преданность и почтение. После заседания руководство страны в узком составе собралось в комнате президиума ЦК. Хрущев спросил:
      – Ну как, товарищи, ваше мнение о проведенном мероприятии и моем выступлении?
      Члены президиума стали наперебой говорить, что все прошло просто отлично. Хрущев поручил секретарям ЦК готовить очередной пленум. Сказал, что уходит в отпуск.
      Через несколько дней Подгорный, возвращаясь из-за границы, сделал в Киеве «вынужденную посадку» по причине плохой погоды. Всю ночь проговорили с Шелестом, который подробно пересказал, с кем из членов ЦК он уже провел беседу. Со многими сразу нашел взаимопонимание, но кто-то терялся, и разговор не получался.
      Подгорный предупредил:
      – Будь осторожнее.
      Они по-прежнему боялись Хрущева.
      «Одно его слово, – вспоминал Шелест, – и многие из нас были бы „обезврежены“, изолированы и даже уничтожены, ведь велся по существу и форме заговор против главы правительства, а чем это кончается, хорошо известно…»
      Но на сей раз Хрущев проявил излишнюю доверчивость, расслабился, потерял бдительность.
      Николай Викторович рассказал Шелесту, как идут дела в Москве. Некоторые члены президиума колеблются. Кого-то пришлось припугнуть, чтобы как минимум помалкивали…
      Брежнев и Подгорный очень просили Петра Ефимовича поговорить с председателем президиума Верховного Совета Украины Демьяном Сергеевичем Коротченко, который много лет работал с Хрущевым, а в 1930-е годы был секретарем Московского обкома. В период массовых репрессий на Демьяна Сергеевича состряпали дело, готовился арест. Его спас Хрущев, вступившийся за него перед Сталиным.
      Шелест рискнул и открыл карты. Демьян Коротченко подумал и принял решение:
      – Я Никиту знаю давно. Он хороший организатор, преданный коммунист, но, очевидно, на этом посту зарвался – считает, что он вождь. Много сделал политических ляпов. Очевидно, будет лучше для него и для партии, когда он уйдет с этого поста, да и должности первого секретаря и председателя Совмина надо разделить. В семьдесят лет трудно управлять таким государством, как наша страна, да еще со старческим характером Никиты.
      – Демьян Сергеевич, что мне передать Брежневу и Подгорному? – спросил Шелест.
      – Передай, что я с вами, и если это нужно, могу по этому вопросу выступить где угодно.
      Еще один верный соратник Хрущева, многим ему обязанный, легко предал Никиту Сергеевича… Но у заговорщиков не все шло гладко. Подгорный поведал Шелесту, что перед самым отъездом Хрущева в отпуск у них состоялся неприятный разговор.
      Никита Сергеевич пригласил Николая Викторовича в кабинет и прямо спросил:
      – Это правда, товарищ Подгорный, что существует какая-то группа, которая хочет меня убрать, и вы к этой группе причастны?
      («Представляешь мое состояние и положение?» – говорил Подгорный Шелесту.)
      – Откуда вы, Никита Сергеевич, это взяли? – изобразил удивление Подгорный.
      А сам подумал: от кого это могло ему стать известно? Подумал о Брежневе. Тот в какой-то момент испугался: «Может быть, отложить все это?» Подгорный на него набросился: «Хочешь погибать – погибай, но предавать товарищей не смей».
      Но Хрущев рассказал, что о заговоре его сыну Сергею поведал работник КГБ Василий Иванович Галюков, бывший начальник охраны Николая Григорьевича Игнатова, смещенный с поста секретаря ЦК на безвластную должность председателя президиума Верховного Совета РСФСР. Обиженный на Хрущева Николай Игнатов действительно активно участвовал в подготовке заговора. Он ездил по стране и убеждал старых приятелей выступить против Хрущева.
      Никита Сергеевич даже показал Подгорному письмо, переданное сотрудником КГБ Сергею Хрущеву, и спросил:
      – Вам что-нибудь об этом известно?
      Подгорный, не моргнув глазом, сказал, что ничего не знает, и предложил поручить Комитету госбезопасности проверить все факты. Он был уверен, что Семичастный выкрутится. Но Хрущев решил к КГБ не обращаться, а по-дружески попросил Микояна вызвать Игнатова, поговорить с ним и доложить.
      Через первого секретаря ЦК компартии Грузии Василия Павловича Мжаванадзе удалось предупредить Игнатова о нависшей над всеми угрозе. Ему велели в беседе с Микояном все отрицать… Да и осторожный Анастас Иванович, похоже, не проявил обычной прыти, исполняя это поручение первого секретаря. Он сохранил верность Хрущеву, но не хотел ссориться и с его противниками.
      Леонид Митрофанович Замятин, который тогда работал в Министерстве иностранных дел, рассказал мне, как незадолго до своего снятия Хрущев вдруг появился на обеде в честь президента Индонезии и произнес неожиданно откровенную речь.
      Старшим на обеде был Подгорный, потому что формально Хрущев находился в отпуске. Он тем не менее приехал, вошел в зал со словами, не сулившими ничего хорошего:
      – Ну что, мне места уже нет?
      Место, разумеется, сразу нашлось. Хрущев сделал знак Подгорному:
      – Продолжай вести.
      Но в конце обеда, когда протокольные речи уже были произнесены, Хрущев сказал:
      – Вот интересно. Я недавно приехал из отпуска, а все меня убеждают, что я нездоров, что мне надо поехать подлечиться. Врачи говорят, эти говорят. Ну, ладно, я поеду. А когда вернусь, я всю эту «центр-пробку» выбью. – И показал на членов президиума ЦК: – Они думают, что все могут решить без меня…
      Вероятно, Никита Сергеевич все-таки что-то почувствовал. Он от природы был наделен хорошо развитым инстинктом. Иначе бы не выжил в политических схватках.
      Возможно, именно этим объясняется его неожиданный звонок Георгию Константиновичу Жукову. В октябре 1957 года Хрущев ловко убрал Жукова с поста министра обороны – по чисто политическим соображениям, не желая держать рядом популярного, решительного и амбициозного маршала. Семь лет они не разговаривали. Жуков, отправленный в отставку, находился под постоянным присмотром КГБ.
      И вдруг Хрущев позвонил Георгию Константиновичу. Примирительно сказал:
      – Тебя оговорили. Нам надо встретиться.
      Помощник Хрущева записал: после отпуска в Пицунде запланировать встречу с маршалом. Когда тучи стали сгущаться, Хрущев, чувствуя, что теряет поддержку, решил опереться на национального героя. Судя по всему, он хотел вернуть маршала Жукова в политику, а точнее, призвать его себе на помощь. Если бы Жуков был в 1964 году министром обороны, противники Хрущева не могли бы рассчитывать на помощь армии.
      Обещание Хрущева разогнать президиум только сплотило его противников. Самоуверенность подвела Никиту Сергеевича. Его отправили на пенсию раньше, чем он успел убрать соперников…
      29 сентября Подгорный позвонил Шелесту в Черкассы и велел срочно лететь в Крым, чтобы встретить Хрущева, который отправился отдыхать. Просил в деталях потом пересказать, о чем пойдет разговор. Хотел, чтобы доверенный человек находился рядом с Хрущевым и следил за его настроением.
      1 октября Шелест в Симферополе встретил Хрущева. Тот полушутя спросил:
      – А вы почему здесь? Я-то на отдыхе, а вы должны работать.
      – Моя обязанность, Никита Сергеевич, встретить вас. Ведь вы прибыли на территорию республики. Может быть, у вас возникнут вопросы.
      Хрущев посадил его с собой в машину, потом пригласил пообедать.
      Шелесту показалось, что Хрущеву хотелось высказаться.
      Он ругал работников идеологического фронта, назвал секретаря ЦК Суслова «человеком в футляре», Брежнева – краснобаем. Посетовал на Подгорного: мол, забрал его в Москву как хорошего, подготовленного работника, но пока особой отдачи не видит, ожидал большего.
      – Президиум наш – это общество стариков, – продолжал Хрущев. – Среди них много людей, которые любят говорить, но не работать. Вот и мне уже перевалило за семьдесят, не та бодрость и энергия, надо думать о достойной смене. На руководящую работу надо выдвигать молодых, подготовленных людей сорока – сорока пяти лет. Ведь мы не вечные, года через два многим из нас придется уходить на покой.
      Это был не первый откровенный разговор, который Хрущев вел с Шелестом.
      За несколько месяцев до этих событий, в марте 1964 года, Хрущев взял с собой Шелеста в Венгрию. Почти каждый вечер они вдвоем гуляли по территории резиденции, отведенной советскому лидеру. Хрущев нелестно говорил о товарищах по партийному руководству, в частности о Брежневе и о Суслове, главном идеологе.
      Шелест слушал и помалкивал. По его наблюдениям, Хрущев находился в очень возбужденном состоянии. За ним неотступно следовал сотрудник Девятого управления (охрана высших органов власти) КГБ. В какой-то момент охранник слишком приблизился к Хрущеву. Никита Сергеевич просто рассвирепел:
      – А вам что нужно?! Что вы подслушиваете, шпионите за мной? Занимайтесь своим делом!
      Шелест попытался урезонить Хрущева:
      – Никита Сергеевич, он ведь находится на службе.
      Хрущев все так же раздраженно ответил:
      – Если он на службе, пусть и несет свою службу, а не подслушивает. Знаем мы их.
      Никита Сергеевич чувствовал, что опасность исходит от КГБ, но подозревал не тех людей. Он считал председателя КГБ Владимира Семичастного и его предшественника на этом посту Александра Шелепина преданными ему людьми. Он сам высоко вознес этих молодых людей, но относительно их настроений и планов глубоко заблуждался…
      На следующий день Хрущев отправился в горы – охотиться на муфлонов. К вечеру вернулся с добычей – и отправился за фазанами. Никита Сергеевич стрелок был отменный. Но 3 октября Хрущев сказал, что погода в Крыму портится и он переедет в Пицунду. Тем более что там отдыхает Микоян.
      После отъезда Никиты Сергеевича Шелест соединился по ВЧ с Подгорным и Брежневым. Леонид Ильич со значением передал Петру Ефимовичу привет от Полянского и Дмитрия Федоровича Устинова, который недавно стал первым заместителем главы правительства и председателем Высшего совета народного хозяйства. Это означало, что и они «в деле».
      Брежнев сообщил, что пытался привлечь к общему делу первого заместителя министра обороны маршала Андрея Антоновича Гречко. Но тот испугался и ушел от разговора.
      С министром обороны маршалом Малиновским несколько раз беседовал Шелепин. Родион Яковлевич сказал, что армия в решении внутриполитических вопросов участия принимать не станет, то есть не придет защищать Никиту Сергеевича. А 10 октября подтвердил, что выступит против Хрущева вместе со всеми.
      Маршал Малиновский был обязан Хрущеву высокой должностью, а возможно, и жизнью. В 1942 году Сталин, получив информацию о неблагополучии в армии Малиновского, собирался отдать генерала чекистам. Но Хрущев поручился за него, целый год опекал Родиона Яковлевича и спас будущего министра.
      И чем же отплатил ему маршал? Уже после отставки Хрущева, во время праздничного приема 7 ноября Малиновский произнес громкий антиамериканский тост. К нему подошел Чжоу Эньлай, глава китайской делегации, который приехал посмотреть, что происходит в Москве после смены руководства, и поздравил с хорошим антиимпериалистическим тостом.
      Малиновский, возможно, выпив лишнего, сказал Чжоу:
      – Давайте выпьем за советско-китайскую дружбу. Мы своего дурачка Никиту выгнали, вы сделайте то же самое с Мао Цзэдуном, и дела у нас пойдут наилучшим образом.
      Возмущенный Чжоу Эньлай ушел с приема. Разразился скандал. Но эта фраза Малиновского прежде всего многое говорит о нем самом. Как минимум Хрущев мог рассчитывать на элементарную благодарность со стороны того, кого спас…

Приказ начальнику личной охраны

      В октябре председатель КГБ Семичастный приказал Управлению военной контрразведки, и в первую очередь особистам Московского военного округа, немедленно сообщать ему даже о незначительных передвижениях войск.
      Три дня, пока снимали Хрущева, личный состав некоторых подразделений КГБ, в первую очередь хорошо подготовленных офицеров Девятого управления, держали на казарменном положении в полной боевой готовности…
      Шелест позвонил Хрущеву в Пицунду и пришел к выводу, что Никита Сергеевич ни о чем не догадывается, настроение у него хорошее. Шелест поговорил с помощниками первого секретаря – Григорием Трофимовичем Шуйским и Андреем Степановичем Шевченко (он ведал сельским хозяйством, был членом-корреспондентом ВАСХНИЛ), убедился в том, что и у них нет признаков тревоги.
      Шелест позвонил Брежневу. Ему показалось, что Леонид Ильич говорил как-то неуверенно. Тогда соединился с Подгорным. Николай Викторович его успокоил:
      – Все идет нормально. Отступлений нет.
      Подготовка к снятию Хрущева вступила в решающую фазу.
      12 октября утром Шелест вылетел в Москву. Второму секретарю ЦК компартии Украины Николаю Александровичу Соболю дал указание, ничего не объясняя, собрать в Киеве всех членов ЦК, кандидатов в члены ЦК и членов Центральной ревизионной комиссии, работающих на Украине, и под каким-нибудь предлогом их не отпускать. Такие же приготовления были проведены и в других республиках и областях.
      Председателю Совета министров Казахстана Динмухамеду Ахмедовичу Кунаеву позвонил Дмитрий Полянский и предупредил:
      – Ожидаются важные перемены. Если понадобишься, пригласим на заседание президиума. Если нет – узнаешь результат. Жди звонка.
      Кунаева собирались использовать, если бы Хрущев стал упорствовать.
      13 октября 1964 года Хрущев прилетел в Москву на заседание президиума. В правительственном аэропорту «Внуково-2» первого секретаря ЦК и председателя Совета министров встречал лишь один человек – председатель КГБ Владимир Ефимович Семичастный.
      Дело было не только в том, что Семичастный должен был сменить охрану Хрущева и вообще проследить, чтобы темпераментный Никита Сергеевич не предпринял каких-то неожиданных действий. Не всякий решился бы в тот момент оказаться один на один с Хрущевым. Никита Сергеевич все еще оставался первым человеком в стране, и его боялись.
      Семичастный много лет спустя рассказывал, что Брежнев даже предлагал физически устранить Хрущева – не верил, что им удастся заставить его уйти в отставку. Не хочется подвергать сомнению слова Владимира Ефимовича, но люди, знавшие Брежнева, сильно сомневались, что он мог такое предложить – не в его характере.
      По другим рассказам, в какой-то момент у Брежнева сдали нервы, он расплакался и с ужасом повторял:
      – Никита нас всех убьет.
      А вот Семичастный Хрущева не боялся. Чего-чего, а воли, решительности и властности у Владимира Ефимовича было хоть отбавляй.
      Генерал-лейтенант Николай Александрович Брусницын, в те годы заместитель начальника Управления правительственной связи КГБ, вспоминал, как накануне этих событий его вызвал Семичастный. Хрущев еще отдыхал в Пицунде. Семичастный властно сказал, что ему нужно знать, кто и зачем звонит Никите Сергеевичу.
      – Владимир Ефимович, – твердо ответил Брусницын, – этого не только я, но и вы не имеете права знать.
      Семичастный тут же набрал номер Брежнева:
      – Леонид Ильич, начальник правительственной связи говорит, что это невозможно.
      Выслушав Брежнева, Семичастный задал другой вопрос заместителю начальника Управления правительственной связи:
      – А что можно?
      – Что конкретно надо? – уточнил Брусницын.
      – Надо знать, кто названивает Хрущеву.
      – Это можно, – кивнул Брусницын, – положено иметь такую информацию на спецкоммутаторе.
      Хорошо. Каждый час докладывайте мне, кто звонит Никите Сергеевичу.
      На государственную дачу в Пицунде линия правительственной междугородной ВЧ-связи шла через Тбилиси. Ее отключили, сославшись на повреждение аппаратуры. Хрущева соединяли через спецкоммутатор Москвы, так что председателю КГБ немедленно докладывали о всех телефонных переговорах Никиты Сергеевича…
      Спустившись по трапу, Хрущев спросил Семичастного:
      – Где остальные?
      – В Кремле.
      – Они уже обедали?
      – Нет, кажется. Вас ждут.
      Хрущев из аэропорта сразу приехал в Кремль и прошел в свой кабинет. В три часа дня началось заседание президиума. Вошел Хрущев, поздоровался и спросил:
      – Ну, что случилось?
      Он занял председательское кресло и повторил:
      – Кто же будет говорить? В чем суть вопроса?
      На заседание 13 октября вызвали также члена президиума ЦК Микояна, который прилетел вместе с Никитой Сергеевичем из Пицунды, и кандидатов в члены президиума – первого секретаря ЦК компартии Грузии Василия Павловича Мжаванадзе, первого секретаря ЦК компартии Белоруссии Кирилла Трофимовича Мазурова, первого секретаря ЦК компартии Узбекистана Шарафа Рашидовича Рашидова и первого секретаря ЦК компартии Украины Петра Ефимовича Шелеста.
      Из них сторону Хрущева занял только – да и то условно – Анастас Микоян. Остальные яростно атаковали Хрущева. Никогда в жизни он не слышал таких обвинений.
      Первым слово взял Брежнев. Хрущев совершенно не предполагал, что заседание президиума ЦК примет такой оборот. Леонид Ильич заявил, что в президиуме нет коллегиальности. Насаждается культ личности Хрущева, который неуважительно относится к товарищам. В результате принимаются непродуманные решения. Разделение обкомов на промышленные и сельские – ошибка, народ это не поддержал.
      Хрущев возразил:
      – Все сказанное здесь Брежневым, к моему огорчению, я, возможно, и не замечал. Но мне никто и никогда об этом не говорил. Если это так, то я ведь просто человек. Кроме того, вы все меня во всем поддерживали, говорили, что все правильно делается. Вас я воспринимал как единомышленников, а не как противников. Что касается поставленных здесь вопросов, в том числе и о разделении обкомов, так ведь это не один я решал. На президиуме, затем на пленуме мы все это обсуждали вместе. Я предан партии и народу. Я, как все, мог иметь какие-то недостатки. Спрашивается, почему о них мне раньше никто не сказал? Разве это честно? Что касается допущенных грубостей по отношению к некоторым товарищам, то я приношу извинения. Вы же знаете, я предан партии.
      Никита Сергеевич еще не осознал, что его намерены отправить в отставку, и выражал готовность работать «насколько хватит моих сил». Слово, как и договаривались, взял Шелест. Во время его выступления Хрущев подавал реплики. Петр Ефимович несколько раз довольно резко ему отвечал. От его былой почтительности не осталось и следа, а под конец невежливо оборвал первого секретаря:
      – Никита Сергеевич, мы слушали вас много раз – послушайте один раз нас.
      По очереди высказались все члены высшего партийного руководства.
      Разговор шел на повышенных тонах. Члены президиума требовали, чтобы Хрущев добровольно ушел в отставку, а он сопротивлялся. Его заявление об уходе необходимо было для того, чтобы избежать прений на пленуме ЦК. Если бы Хрущев настаивал на своей правоте, он теоретически имел бы право получить слово на пленуме.
      Разумеется, это ничего бы не изменило. Члены ЦК, видя, на чьей стороне преимущество, проголосовали бы за его смещение. Но, возможно, нашлись бы двое-трое из старых друзей Никиты Сергеевича, кто выступил бы в его защиту. А задача состояла в том, чтобы избежать полемики на пленуме, добиться единодушного одобрения отставки Хрущева, показать, что это воля всей партии.
      Заседание президиума ЦК закончилось поздно вечером. Решили продолжить на следующий день.
      Никита Сергеевич отправился к себе на Ленинские (Воробьевы [1] ) горы. Он еще был первым секретарем и главой правительства. Но фактически его отрезали от внешнего мира. Об этом позаботился Семичастный. Никита Сергеевич не смог позвонить ни своей жене, которая лечилась на чехословацком курорте Карловы Вары, ни дочери Юле в Киев.
      Личную охрану первого секретаря Семичастный сменил. Начальник Девятого управления КГБ полковник Владимир Яковлевич Чекалов без колебаний подчинился Семичастному.
      Никита Сергеевич не выдержал давления со стороны недавних товарищей. Ему было слишком много лет, и он устал. Промаявшись всю ночь, утром 14 октября Хрущев появился на заседании президиума уже сломленным.
      Первым выступил Полянский, который буквально набросился на Никиту Сергеевича. Затем говорили Косыгин, Микоян, Подгорный. Только Анастас Иванович Микоян предложил оставить Хрущеву какую-нибудь должность, использовать его опыт в общей работе. И ему досталось за это предложение.
      Брежнев вновь взял слово. Текст этого выступления он после заседания отдал своему помощнику Андрею Михайловичу Александрову-Агентову.
      – Вы, Никита Сергеевич, – говорил Брежнев, – знаете мое к вам отношение. В трудную для вас минуту я честно, смело и уверенно боролся за вас, за ленинскую линию. У меня тогда был инфаркт миокарда, но, будучи тяжело больным, я нашел силы для борьбы за вас. Сегодня я не могу вступать в сделку со своей совестью и хочу по-партийному высказать свои замечания… Если бы вы, Никита Сергеевич, не страдали такими пороками, как властолюбие, самообольщение своей личностью, верой в свою непогрешимость, если бы обладали хотя бы небольшой скромностью, вы бы не допустили создания культа своей личности. Вы поставили радио, кино, телевидение на службу своей личности. Вам понравилось давать указания всем и по всем вопросам, а известно, что ни один человек не может справиться с такой задачей – в этом лежит основа всех ошибок…
      Из всех речей, произнесенных Брежневым, эта, пожалуй, лучшая. И самая искренняя. Хотя написал он ее лично, без помощи перьев, которые потом будут готовить его выступления. Речь хороша тем, что она разумна. Но как быстро сам Леонид Ильич, заняв хрущевский кабинет, забыл то, в чем укорял своего предшественника!
      Спросили секретарей ЦК – Леонида Федоровича Ильичева (идеология), Александра Петровича Рудакова (промышленность), Виталия Николаевича Титова (партийные кадры), Петра Ниловича Демичева (химизация народного хозяйства), Юрия Владимировича Андропова (соцстраны) и председателя Комитета партийного контроля Николая Михайловича Шверника, согласны ли они с предложением созвать пленум и рекомендовать освободить Хрущева от его обязанностей. Все согласились.
      После этого предоставили слово Хрущеву. Он был подавлен.
      – Я рад за президиум, что он такой зрелый, – сказал Никита Сергеевич. – Все, что сейчас делается, это победа нашей партии. Я уйду и драться с вами не стану – идеология и основа у нас с вами одна. Я понимаю, что это моя последняя политическая речь – лебединая песня. На пленуме я выступать не буду, но хотел бы обратиться к пленуму с просьбой.
      Ему отказали. На глазах у Хрущева появились слезы:
      – Напишите заявление о моем уходе, о моей отставке, я его подпишу. Я полагаюсь на вас в этом вопросе. Скажите, где мне жить. Если нужно, я уеду из Москвы.
      Кто-то откликнулся:
      – Зачем это делать? Не нужно.
      – Если у вас пойдут дела хорошо, – сказал Хрущев, – я буду только радоваться и следить за сообщениями газет. Спасибо за совместную работу, за критику.
      От имени Хрущева Гришин и Ильичев составили заявление:
      «ЦК КПСС
      Товарищи члены ЦК КПСС, кандидаты в члены ЦК КПСС, члены Центральной ревизионной комиссии КПСС!
      В связи с преклонным возрастом и учитывая состояние моего здоровья, прошу ЦК КПСС удовлетворить мою просьбу об освобождении меня от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС, члена президиума ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР.
      По изложенным выше причинам я не могу исполнять ныне возложенные на меня обязанности.
      Обещаю Центральному комитету КПСС посвятить остаток своей жизни и сил работе на благо партии, советского народа, на благо построения коммунизма».
      Никита Сергеевич поставил свою подпись.
      Сразу же приняли постановление президиума ЦК:
      «Признать, что в результате ошибок и неправильных действий т. Хрущева, нарушающих ленинские принципы коллективного руководства, в президиуме ЦК за последнее время создалась совершенно ненормальная обстановка, затрудняющая выполнение членами президиума ЦК ответственных обязанностей по руководству партией и страной.
      Тов. Хрущев, занимая посты первого секретаря ЦК КПСС и председателя Совета министров СССР и сосредоточив в своих руках большую власть, в ряде случаев стал выходить из-под контроля ЦК КПСС, перестал считаться с мнением членов президиума ЦК и членов ЦК КПСС, решая важнейшие вопросы без должного коллективного обсуждения.
      Проявляя нетерпимость и грубость к товарищам по президиуму и ЦК, пренебрежительно относясь к их мнению, т. Хрущев допустил ряд крупных ошибок в практическом осуществлении линии, намеченной решениями XX, XX1 и XX11 съездов КПСС.
      Президиум ЦК КПСС считает, что при сложившихся отрицательных личных качествах как работника, преклонном возрасте и ухудшении здоровья т. Хрущев не способен исправить допущенные им ошибки и непартийные методы в работе.
      Учитывая также поданное т. Хрущевым заявление, президиум ЦК КПСС постановляет:
      1. Удовлетворить просьбу т. Хрущева об освобождении его от обязанностей первого секретаря, члена президиума ЦК и председателя Совета министров СССР в связи с преклонным возрастом и ухудшением состояния здоровья.
      2. Признать нецелесообразным в дальнейшем объединять в одном лице обязанности первого секретаря ЦК и председателя Совета министров СССР.
      3. Считать необходимым созвать 14 октября 1964 года пленум ЦК КПСС.
      Поручить открытие пленума тов. Брежневу Л. И.
      Поручить выступить с сообщением от имени президиума ЦК и секретариата ЦК тов. Суслову М. А.».
      Решили двумя выступлениями на пленуме и ограничиться. Прений не открывать, в частности, чтобы не давать слова Хрущеву. А через какое-то время собрать другой пленум и тогда уже обсудить накопившиеся организационные вопросы.
      На пост первого секретаря ЦК предложили кандидатуру Брежнева. Председателем Совета министров рекомендовали назначить Алексея Николаевича Косыгина, который был одним из двух первых заместителей Хрущева в правительстве.
      Во время заседания озабоченный Шелепин показал Шелесту перехваченную записку Ольги Иващенко, секретаря ЦК Украины. В записке говорилось:
      «Заседает президиум, что-то происходит. Я согласна, что нужно говорить о недостатках, но нельзя прибегать к крайним мерам. В Америке надвигается фашизм. Это ему на руку.
      Брежнев честолюбив, властолюбив. Шелест держит развязный тон, они вместе. Можно критиковать, но это не значит, что нужно убирать. Русским и украинцам нужен вожак, к нему все тянутся…»
      Записку показали Подгорному и Брежневу. Члены президиума насторожились. Вдруг у Хрущева появятся и другие союзники? Решили принять дополнительные меры предосторожности: то есть не дать высказаться на пленуме никому из тех, кто против ухода Хрущева. Шелест вышел из зала заседаний, позвонил своему второму секретарю Соболю и велел установить контроль за Иващенко.
      После заседания президиума приехавших в Москву членов ЦК собрали по группам, чтобы сообщить об отставке Хрущева и подготовить их к пленуму.
      Петр Шелест рассказывал, как он выполнил свою часть задачи. В четыре часа дня в постоянном представительстве Украины при Совете министров СССР собрали всех участников пленума, прилетевших из Киева. Шелест проинформировал их о принятых решениях. Первый заместитель председателя Совмина республики Иван Сенин попросил уточнить:
      – Никита Сергеевич сам подал заявление, или его вынудили к этому?
      Пришлось Шелесту «разъяснять». Он сам потом признавал, что говорил недостаточно убедительно. Иващенко поинтересовалась:
      – Почему не оставить Никиту Сергеевича на одной из должностей? И как освобождение Хрущева может отразиться на международных отношениях?
      Шелест ответил, что Хрущев подал заявление и уходит на заслуженный отдых. Что касается реакции братских компартий, то нечего беспокоиться: генеральная линия партии остается неизменной.
      Сохранившие верность Хрущеву Ольга Иващенко и Иван Сенин вскоре были отправлены на пенсию. В семье Сенина произошла трагедия, о которой много говорили в Киеве. Его сын Михаил, архитектор, вроде бы находился в особых отношениях с выдающимся кинорежиссером Сергеем Иосифовичем Параджановым, известным своей нетрадиционной ориентацией. Параджанова травили, хотели посадить. Михаила Сенина вызвали в КГБ. Вернувшись домой, он написал предсмертную записку, лег в ванну и вскрыл себе вены. Это самоубийство стало поводом для ареста Параджанова, которого судили и приговорили к пяти годам тюремного заключения…
      Никита Сергеевич позвонил дочере Раде домой, сказал:
      – Сегодня состоится пленум и меня освободят от должности. Ты предупреди Алешу.
      Рада Никитична была замужем за Алексеем Ивановичем Аджубеем, главным редактором газеты «Известия».
      В Москву утром 14 октября прилетел президент Кубы Освальдо Дортикос. В тот момент никому не было до него дела.
      Во Внукове, где еще висел огромный портрет Хрущева, кубинского гостя встречали руководители страны. В аэропорт приехал и приглашенный заранее зять Хрущева Аджубей, который еще оставался членом ЦК и редактором «Известий». Но чиновники, которые еще вчера искали расположения Аджубея, делали вид, что его не замечают. Он стоял растерянный. Только Анастас Микоян пожал ему руку.
      В тот день впервые не вышел в свет вечерний выпуск «Известий». На следующее утро газета, как и все остальные, опубликовала сообщение о пленуме ЦК и портреты новых руководителей страны. Ночью в редакциях дежурные бригады с особым тщанием читали газетные полосы, вычеркивая имя Хрущева.
      Пленум ЦК состоялся в шесть вечера в Свердловском зале Кремля. Места в зале не были закрепленными, но все знали, кому где полагается сидеть.
      Место в президиуме первым занял Брежнев. Стало ясно – он и будет руководителем партии. Хрущев сидел в президиуме, понурив голову.
      Леонид Ильич открыл пленум. Он рассказал, что 12 октября члены президиума ЦК обсудили вопросы принципиального характера. В ходе обсуждения неизбежно зашел разговор и о ненормальной обстановке в президиуме ЦК. Приняли решение обсудить эти вопросы в присутствии Хрущева.
      – Все выступившие, – сказал Брежнев, – были едины во мнении, что в работе президиума ЦК нет здоровой обстановки, что обстановка сложилась ненормальная и повинен в этом в первую очередь товарищ Хрущев, вставший на путь нарушения ленинских принципов коллективного руководства жизнью партии и страны, выпячивающий культ своей личности. Президиум ЦК с полным единодушием пришел к выводу, что вследствие скоропалительных установок товарища Хрущева, его непродуманных волюнтаристских действий в руководстве народным хозяйством страны допускается большая неразбериха, имеют место серьезные просчеты, прикрываемые бесконечными перестройками и реорганизациями. Президиум ЦК, считая нетерпимым создавшееся положение, единодушно признал необходимым созвать безотлагательно пленум Центрального комитета партии и вынести этот вопрос на обсуждение и решение пленума…
      Эти слова Брежнева в стенограмму пленума, разосланную на места, не включили. Если верить правленой стенограмме, то Брежнев почти сразу передал слово секретарю ЦК Михаилу Андреевичу Суслову, который зачитал заранее подготовленное обвинительное заключение по делу Хрущева.
      Почему доклад доверили Суслову? Подгорный выступать отказался, Брежнев не рвался на трибуну. Суслов как официальный партийный идеолог оказался подходящей фигурой, хотя его привлекли к заговору в последнюю очередь.
      Когда с ним завели разговор о снятии Хрущева, он занял осторожно-выжидательную позицию, хотя не мог не чувствовать, что Никита Сергеевич относится к нему пренебрежительно. Начетчик по натуре, Суслов искал прецедент в истории партии, но не находил: еще никогда руководителя компартии не свергали. Михаил Андреевич озабоченно рассуждал:
      – Не вызовет ли это раскола в партии или даже гражданской войны?
      Но, оценив расстановку сил, быстро сориентировался.
      – В смещении Хрущева Суслов никакой роли не сыграл, – говорил мне тогдашний первый секретарь Московского горкома Николай Егорычев. – Ему просто не доверяли.
      Суслов и Егорычев вместе ездили в Париж на похороны генерального секретаря французской компартии Мориса Тореза, скончавшегося 11 июля 1964 года.
      Егорычева попросили во время поездки аккуратно прощупать Суслова: как он отнесется к смещению Хрущева? В Париже перед зданием советского посольства был садик. Они вдвоем вышли погулять. И, воспользовавшись случаем – чужих ушей нет, – Николай Григорьевич попытался заговорить с Сусловым:
      – Михаил Андреевич, вот Хрущев заявил, что надо разогнать Академию наук. Это что же, мнение президиума ЦК? Но это же безумие! Хрущев это сказал, а все молчат. Значит, можно сделать вывод, что таково общее мнение?
      Тут стал накрапывать дождичек.
      – Товарищ Егорычев, дождь пошел, давайте вернемся, – предложил Суслов.
      Осторожный Суслов не рискнул беседовать на скользкую тему даже один на один.
      После окончания октябрьского пленума, на котором Хрущева отправили на пенсию, Суслов, глядя в зал, где сидели члены ЦК, спросил:
      – Товарищ Егорычев есть?
      Он плохо видел.
      Егорычев откликнулся:
      – Я здесь!
      Суслов довольно кивнул ему:
      – Помните нашу беседу в Париже?
      Было заметно, что с членами ЦК хорошо поработали – когда на пленуме выступал Суслов, в нужных местах они кричали «правильно!». Еще недавно они так же поддакивали Хрущеву.
      Суслов говорил о мании величия Хрущева, его самовольстве, о высокомерном отношении к товарищам, о том, что поездки первого секретаря носили парадный характер:
      – При этом каждая поездка всегда сопровождалась огромными отчетами, публикуемыми во всех органах печати и передаваемыми по радио и телевидению. В этих отчетах фиксировался буквально каждый чих и каждый поворот Хрущева. Эти отчеты, наверное, набили всем нашим людям оскомину…
      Пройдет совсем немного времени, и Суслов будет следить за тем, чтобы газеты и телевидение как можно пышнее освещали «исторические визиты товарища Леонида Ильича Брежнева».
      Суслов перечислил «серьезные ошибки» Хрущева, особенно в сельском хозяйстве, поставил ему в вину постоянные реорганизации и перестройки, «поспешность и несерьезность» в решении международных проблем. Михаил Андреевич зачитывал доклад около двух часов. Закончил по-иезуитски:
      – Признавая правильной критику в его адрес, товарищ Хрущев просил разрешить ему не выступать на пленуме.
      Никто из членов Центрального комитета не попросил слова. Единодушно освободили Хрущева от его высоких должностей. Кто-то предложил вывести его и из состава ЦК. Но это требовало тайного голосования. А чем оно обернется? Организаторов устроило бы только единодушное голосование, а его могло и не быть. Никита Сергеевич, оставшись до очередного съезда партии членом ЦК, уехал домой.
      Постановили также «признать нецелесообразным в дальнейшем объединять в одном лице обязанности первого секретаря ЦК и председателя Совета министров».
      Доклад, прочитанный Сусловым, историки считают «мягким». Поскольку существовал еще один, зубодробительный вариант, подготовленный Дмитрием Степановичем Полянским. Ему в последние годы больше всех доставалось от Хрущева, и злости накопилось порядочно. Он рассчитывал произнести главную речь. Но старшие товарищи не дали ему такой возможности. Полянский был молод и амбициозен. Зачем укреплять его позиции?
      Окончательный вариант его семидесятистраничного доклада был отпечатан в четырех экземплярах. Один экземпляр Дмитрий Степанович вернул в общий отдел ЦК с просьбой приложить к материалам октябрьского пленума. Остальные три собственноручно разорвал и отдал на уничтожение в 1-й сектор (подготовка материалов к заседаниям президиума) общего отдела ЦК, где бумаги по установленному порядку сожгли.
      Брежнев сам определил уровень жизни пенсионера Хрущева. Сохранилась написанная рукой Леонида Ильича не слишком грамотная записка:
      «1. Пенсия 5000 (500 р. по новому курсу).
      2. Кремлевская столовая.
      3. Поликлиника 4-го Гл. упр.
      4. Дача – на Перового-Дальней (Истра).
      5. Квартиру в городе подобрать.
      5. Машину легковую».
      Относительно машины сказал помощникам: «…не новую». Никите Сергеевичу выделили небольшую дачу и попросили в город не приезжать.
      Хрущев, ссылаясь на большую семью, просил оставить ему дотацию для столовой лечебного питания в сто рублей (как министрам), ему оставили семьдесят – как чиновникам средней руки.
      Спустя много лет «Вечерняя Москва» опубликовала интервью с личной поварихой Хрущева. Она хорошо запомнила день, когда его сняли:
      – 14 октября 1964 года мой муж, который работал в охране у Хрущева, пошел, как обычно, поутру на службу и тут же вернулся: «Что-то случилось! Только я приехал, как нас всех посадили в автобус и развезли по домам!» Я испугалась, быстрее в особняк! Приезжаю. Дверь открывает незнакомый человек и говорит: «Вашего хозяина сняли». Председатель Комитета госбезопасности Семичастный ласково так мне говорит: «Иди и спокойно работай, потому что все это тебя не касается…» А как работать? Нины Петровны нет, она в Карловых Варах отдыхает…
      Никита Сергеевич вернулся в особняк на Ленинских горах поздно вечером. Его ждали дочь Рада, сын Сергей. Пришел Серго Микоян, один из сыновей Анастаса Ивановича, занимавшего соседний особняк. Хрущев вышел из машины и, ни слова не говоря, поднялся к себе. Приехавший одновременно Анастас Микоян наставительно сказал молодежи:
      – Хрущев забыл, что и при социализме бывает такая вещь, как борьба за власть.
      Рада Никитична Аджубей рассказывала мне, что в тот момент даже не очень-то сожалела о выходе отца на пенсию:
      – Это было к лучшему. Программа Хрущева исчерпала себя, потом придет молодая команда и пойдет дальше…
      А по всей стране избавлялись от портретов Хрущева. Его вычеркивали из истории страны, словно и не было такого руководителя Советского государства.
      В два часа ночи заместителю председателя Фрунзенского райисполкома Москвы Дмитрию Квоку позвонил первый секретарь райкома и велел немедленно приехать.
      – Что случилось?
      – Это не телефонный разговор. Сказано – выполняй. Когда Квок приехал, секретарь райкома доверительно сказал:
      – Только что закончился пленум ЦК – Хрущева сняли. Понял?
      – Понял.
      – Тогда поехали по району.
      – Район спит, никто ничего не знает. Что мы сейчас увидим?
      – До тебя, видно, не доходит. Поехали!
      Объехали весь район – тишина. Остановились возле станции метро «Фрунзенская».
      На работу Хрущев ехал по Комсомольскому проспекту. У станции метро «Фрунзенская» стояла двадцатипятиметровой высоты конструкция – на панно был изображен улыбающийся Никита Сергеевич со всеми своими наградами.
      – Портрет надо немедленно снять, но чтобы об этом никто не знал, – распорядился секретарь райкома.
      – Как же снять, чтобы никто не знал? Кран нужен, рабочие нужны.
      Секретарь райкома сообразил:
      – Вызывай художника. Скажи, что портрет нужно подправить в связи с успешным полетом космического экипажа во главе с Владимиром Комаровым.
      Дмитрий Квок вернулся в исполком около четырех часов утра и позвонил начальнику ремонтно-строительного управления Мирону Петровичу Ткачуку, бывшему фронтовику:
      – Мирон Петрович, нужно срочно прибыть в райисполком.
      Тот, не задавая вопросов, ответил:
      – Слушаюсь.
      Добирался он до райисполкома пешком. За это время Квоку еще раз позвонил первый секретарь райкома:
      – Знаешь, я тут проконсультировался с горкомом. Рекомендовали до опубликования решения пленума портрет не снимать. То, что я тебе сказал, держи пока в тайне.
      Тут появился Ткачук в военной форме и отрапортовал:
      – По вашему приказанию подполковник запаса Ткачук прибыл.
      Что было делать? Квок сказал правду:
      – Понимаешь, Мирон, сегодня ночью освободили от должности Хрущева, и я тебя вызвал, чтобы организовать работу по замене его портрета у метро «Фрунзенская». Но пока ты шел, команду отменили.
      – А я подумал – опять война, – с облегчением произнес Ткачук…
      После того как Хрущев лишился своих должностей, Брежнев, председательствовавший на пленуме, поставил вопрос об избрании первого секретаря ЦК.
      Как свидетельствует стенограмма, в зале сразу же раздались голоса:
      – Предлагаем избрать первым секретарем ЦК нашей партии товарища Брежнева!
      Все зааплодировали.
      В председательское кресло пересел Подгорный, чтобы провести голосование:
      – Внесено предложение избрать первым секретарем ЦК товарища Брежнева. Других предложений нет? Нет. Будем голосовать. Кто за то, чтобы избрать товарища Брежнева первым секретарем ЦК нашей партии? Членов ЦК прошу поднять руки. Прошу опустить; кто против, воздержался? Предложение принято единогласно.
      В зале опять раздались аплодисменты.
      Решающий голос имели только члены Центрального комитета. Но Подгорный решил показать полное единодушие всего партийного руководства.
      – Давайте, товарищи, проголосуем вместе с кандидатами и членами ревизионной комиссии, – предложил он. – Кто за то, чтобы избрать товарища Брежнева первым секретарем ЦК КПСС, прошу поднять руки. Прошу опустить. Кто против? Кто воздержался? Товарищ Брежнев избран единогласно.
      Опять аплодисменты. Все встали.
      Леонид Ильич Брежнев был избран не только первым секретарем ЦК КПСС, но и председателем бюро ЦК по РСФСР (через полтора года на партийном съезде созданное Хрущевым бюро упразднили).
      Брежнев вернулся на председательское место.
      Он сказал несколько положенных в таких случаях слов, которые в стенограмме облагородили и довели до совершенства:
      – Я благодарю членов ЦК и кандидатов в члены ЦК, членов ревизионной комиссии, всех вас, товарищи, за высокое доверие, которое вы мне оказали. Я понимаю всю тяжесть и ответственность порученного мне сегодня дела и постараюсь отдать все свои силы, опыт и знания для того, чтобы – безусловно при вашей поддержке – оправдать то высокое доверие и честь, которые вы мне оказали.
      И он вновь услышал аплодисменты, которые отныне станут сопровождать каждое его появление на публике.

Окончательный выбор

      В годы перестройки историки и политики задались вопросом: а могли быть в октябре 1964 года другие кандидатуры, помимо Брежнева?
      В тогдашнем руководстве можно было найти более молодых, образованных и динамичных политиков, но реально выбор ограничивался членами президиума ЦК. Остальные, имевшие меньший партийный ранг, не рассматривались как кандидаты.
      В октябре 1964 года в президиум входили (помимо Хрущева): Брежнев, Воронов, Кириленко, Козлов, Косыгин, Микоян, Подгорный, Полянский, Суслов, Шверник.
      Фрол Романович Козлов был тяжело болен и работать не мог. Кандидатуры Микояна и Шверника не рассматривались ввиду преклонного возраста, Шверник был даже старше Хрущева. Полянский, напротив, был слишком молод. Кириленко никогда не котировался так высоко, чтобы претендовать на первые роли.
      Кого же тогда могли предложить в первые секретари?
      Подгорного? Суслова? Косыгина?
      Николай Викторович Подгорный с Брежневым были в тот момент на равных: оба секретари ЦК с широкими полномочиями, в отсутствие первого по очереди председательствовали на заседаниях президиума и секретариата.
      Гришин и Шелест утверждали потом, что, когда решали, кому быть первым секретарем ЦК, Брежнев предложил кандидатуру Подгорного, но тот отказался:
      – Нет, Леня, берись ты за эту работу.
      Если этот эпизод и был, то носил ритуальный характер.
      Леонид Ильич продемонстрировал партийную скромность, понимая, что Николай Викторович сам откажется. За спиной у Подгорного было руководство украинской, крупнейшей в стране партийной организацией. Он явно жаждал власти и рассчитывал на первые роли. Но у него маловат был опыт работы в Центре, в 1964 году его еще воспринимали как провинциального, украинского партработника. Так что он очевидно уступал Леониду Ильичу, давно занимавшему видные посты в столице.
      В отличие от Подгорного Михаил Андреевич Суслов был известен партаппарату всей страны. К нему уже тогда относились с почтением и даже с некоторой опаской. Но он с послевоенных времен шел по идеологической линии. А «идеологи» первыми секретарями не избирались. Считалось, что первому лицу нужен опыт руководства промышленностью или сельским хозяйством.
      Такой опыт конечно же был у Алексея Николаевича Косыгина. Но ему мешало другое – за свою жизнь он всего лишь несколько месяцев находился на партийной работе, в 1938 году, когда молодого директора фабрики «Октябрьская» поставили руководить промышленно-транспортным отделом Ленинградского обкома. Но в том же тридцать восьмом Косыгина утвердили председателем Ленинградского горисполкома, на следующий год перевели в Москву наркомом текстильной промышленности, и с той поры он работал в правительстве. В провинции, в республиках его редко видели.
      Первые секретари обкомов, составлявшие большинство Центрального комитета, считали, что во главе партии должен стоять такой же, как они, профессиональный партийный работник. Косыгину многие симпатизировали, но видели его максимум в кресле главы правительства.
      Конечно, все эти формальные соображения могли быть забыты, если бы кто-то из кандидатов имел поддержку большинства членов президиума. Но такой сплоченной группы в президиуме не было.
      Из всего наличного состава именно Леонид Ильич Брежнев представлялся самым вероятным кандидатом на роль первого секретаря ЦК. У него за спиной была богатая биография: фронтовик, первый секретарь нескольких обкомов, первый секретарь в Молдавии и Казахстане, председатель президиума Верховного Совета, секретарь ЦК, занимавшийся космосом, тяжелой и военной промышленностью…
      И по человеческим качествам Брежнев подходил на роль лидера больше других. Не всегда хмурый Косыгин, не тонкогубый Суслов с лицом инквизитора, не грубоватый Подгорный, а красивый, улыбчивый, доброжелательный Леонид Ильич больше располагал к себе. Он был импозантным, артистичным, умел вести себя, знал, как надо говорить с тем или иным человеком, сразу становился центром большой компании, производил очень благоприятное впечатление.
      Так что в октябре 1964 года за Брежнева голосовали с легким сердцем.
      Его избрание вызвало в стране одобрение. Получив газеты, советские люди не без удовольствия всматривались в еще молодое и приятное лицо. Старое-то партийное руководство за небольшим исключением представляло собой малосимпатичную компанию. Борис Пастернак писал тогда:
      И каждый день приносят тупо,
      Так что и вправду невтерпеж,
      Фотографические группы
      Сплошных свиноподобных рож.

      Люди были довольны отставкой Хрущева, который последние годы вызывал только насмешки. Люди жаждали покоя, порядка, стабильности и улучшения жизни.
      Впрочем, в среде интеллигенции (и не только либеральной) об уходе Хрущева сожалели, потому что с Никитой Сергеевичем были связаны благотворные перемены в жизни общества.
      Видный партийный работник, будущий помощник Горбачева Георгий Лукич Смирнов вспоминал, как на следующий день после пленума он пришел в журнал «Коммунист», где тогда работал.
      Всех собрали в кабинете главного редактора Василия Павловича Степанова, и тот сообщил, что пленум ЦК освободил от должности Хрущева «по состоянию здоровья и его просьбе». Все молчали. Только один человек восторженно приветствовал решение пленума и стал критиковать решение Хрущева о разделении партии на промышленную и сельскую.
      – Не надо спешить, – прервал его Степанов. – Особенно вам. Присутствующие помнят, как вы настояли на публикации своей статьи, восхваляющей опыт организации сельской партии. Другие члены редколлегии возражали.
      Отсутствие энтузиазма по случаю перемен в стране стоило главному редактору «Коммуниста» его кресла…
      Другое дело, что потом, когда начался застой и Брежнев стал вызывать только раздражение, возник вопрос: почему же нам так не повезло и во главе государства оказался именно такой человек?
      Так ведь выбор в принципе был невелик. Хозяином страны мог стать только кто-то из действующей обоймы высших руководителей. Все это были люди, которые дослужились до высших должностей не благодаря своим достоинствам, а потому что пришлись по душе предыдущему поколению руководителей.
      После октября 1917 года в стране происходила своего рода селекция, и ее результаты были всего заметнее в высшем эшелоне власти. Это не значит, что руководство страны составляли люди совсем уж без достоинств. Они выбились наверх, потому что знали, как обойти соперников. Но даже те, кто от природы был наделен лидерскими качествами, кто обладал знаниями и широким кругозором, были искалечены борьбой за власть, через которую они прошли…
      На следующий день после октябрьского пленума состоялось совещание первых секретарей ЦК национальных республик и первых секретарей крайкомов и обкомов. Им поручили собрать на местах актив и рассказать о причинах кадровых перемен в Москве.
      19 октября Брежнев по заведенной Хрущевым традиции устроил торжественную встречу троим космонавтам, совершившим полет на корабле «Восход».
      По дороге с космодрома в Москву космонавты шутя напутствовали командира корабля Владимира Михайловича Комарова, которому предстояло рапортовать Брежневу:
      – Володя, докладывать нужно так: «Готовы выполнить любое задание любого нового правительства».
      Никита Сергеевич еще формально оставался главой партии и правительства, а 14 октября уже сменили руководителей основных средств массовой информации, которые входили в неофициальную «пресс-группу Хрущева».
      В Госкомитете по телевидению и радиовещанию секретарь ЦК по идеологии Леонид Ильичев представил членам коллегии нового начальника, Николая Николаевича Месяцева, который при Сталине служил в госбезопасности, работал в комсомоле, а последние два года был заместителем Андропова в отделе ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран.
      Три дня, пока решалась судьба Хрущева, Николай Месяцев находился в телерадиокомитете, даже домой не ездил.
      До Месяцева председателем Госкомитета СССР по телевидению и радиовещанию был Михаил Харламов. В начале 1950-х он работал в «Правде», после смерти Сталина заведовал отделом печати МИДа. В декабре 1962 года его поставили руководить телевидением и радио. Теперь его назначили заместителем главного редактора Издательства политической литературы – это было очень большое понижение для человека, занимавшего министерскую должность.
      Сместили и главного редактора «Правды» Павла Сатюкова. Он был и первым председателем созданного в 1959 году Союза журналистов СССР. Пока искали нового редактора главной партийной газеты, несколько номеров выпустил сам секретарь ЦК Ильичев, который еще при Сталине редактировал «Правду».
      На следующий день после снятия Хрущева и в «Известиях» вместо снятого Алексея Аджубея появился новый редактор – Владимир Ильич Степаков. У него была богатая биография. В последний сталинский год он успел послужить в Министерстве госбезопасности, потом работал в московском партийном аппарате. До «Известий» руководил одним из идеологических отделов ЦК. В редакции он собрал партийный актив и настороженно спросил:
      – В агитпропе меня предупредили, что посылают в буржуазную газету. Это верно?
      Расправились с помощником Хрущева по идеологии и культуре Владимиром Семеновичем Лебедевым, который вел себя слишком самостоятельно. Его убрали из аппарата ЦК, где он проработал двадцать лет.
      Зато не тронули помощника по международным делам Олега Александровича Трояновского. Его взял к себе Косыгин. Потомственный дипломат Трояновский помимо иных талантов обладал редким даром нравиться начальству. К нему ни у кого не было никаких претензий.
      И неожиданно для многих вполне милостиво отнеслись к главному помощнику Хрущева Григорию Шуйскому, которого Никита Сергеевич особо выделял и именовал «боярином». Они работали вместе с 1950 года. Тем не менее Шуйского не выставили из аппарата. Его перевели консультантом в отдел пропаганды и агитации ЦК, где он трудился до 1976 года, когда его по возрасту отправили на пенсию. Конечно, за ним присматривали, его разговоры прослушивались. Но – в отличие от Владимира Лебедева – Шуйский сохранил те атрибуты высокопоставленного советского чиновника, которые позволяли ему вести комфортную жизнь.
      Сын Хрущева Сергей полагает, что это была благодарность нового руководства за то, что Шуйский вовремя переориентировался и не предупредил Никиту Сергеевича о готовящемся заговоре. Это вполне вероятно. В последние недели перед октябрьским пленумом подготовка к свержению Хрущева шла полным ходом, аппарат ЦК превратился в штаб заговора. В работу был вовлечен большой круг людей. Неужели все это прошло мимо личных помощников Хрущева?…
      После смещения Хрущева в здании ЦК КПСС на Старой площади делили власть и обживали новые кабинеты. Однако некоторые члены ЦК остались недовольны – их обошли должностями. Это были обиженные Хрущевым бывшие секретари ЦК Николай Игнатов, Екатерина Фурцева, Аверкий Аристов. Они когда-то были на равных с Брежневым, именовали его по-свойски Леней и невысоко ценили его достоинства и таланты. После отставки Хрущева они рассчитывали вернуть себе высокие посты. Но их надежды не оправдались.
      Через год после смещения Хрущева второй секретарь ЦК компартии Грузии Петр Александрович Родионов приехал из Тбилиси в Москву, позвонил председателю президиума Верховного Совета РСФСР Николаю Григорьевичу Игнатову.
      Тот недовольно буркнул:
      – Ты, голубчик, что-то стал зазнаваться. Бываешь в Москве, а ко мне не заходишь.
      Родионов попробовал отшутиться:
      – Не хочу отрывать драгоценное время у президента Российской Федерации.
      Они договорились о встрече. Родионов приехал на Делегатскую, где тогда находились президиум Верховного Совета РСФСР и правительство России.
      Прошли в комнату отдыха. Игнатов обрушился на Брежнева:
      – Дураки мы, привели эту Лису Патрикеевну к власти. Ты посмотри, как он расставляет кадры! Делает ставку на серых, но удобных, а тех, кто поумнее и посильнее, держит на расстоянии. Вот и жди от него чего-нибудь путного…
      Новые люди занимали в Москве номенклатурные посты. Это были те, кого Леонид Ильич хорошо знал, с кем работал, кому доверял. Таков был главный принцип его кадровой политики.
      Леонида Ильича не назовешь более талантливым и ярким политиком, чем Хрущев. Но Никита Сергеевич провел остаток жизни в роли никому не нужного пенсионера, за каждым шагом которого следили чекисты. А Брежнев оставался хозяином страны до своего смертного часа. И если бы врачи Четвертого главного управления при Министерстве здравоохранения СССР овладели секретом бессмертия, то Леонид Ильич, вполне возможно, правил бы нами и по сей день.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ВОСХОЖДЕНИЕ НА ВЕРШИНУ

      Леонид Ильич Брежнев родился 19 декабря (6 декабря по старому стилю) 1906 года в поселке Каменское Екатеринославской губернии. В 1936 году Каменское переименовали в Днепродзержинск – в память о создателе ВЧК. А Екатеринослав стал Днепропетровском – в честь украинского революционера Григория Ивановича Петровского.
      Население поселка в начале XX века составляло примерно двадцать пять тысяч человек. Большинство взрослых работали на Днепровском заводе Южно-Русского металлургического общества. Это было крупнейшее на юге России предприятие. Разнорабочим, а затем помощником вальцовщика на заводе трудился и отец Леонида Ильича, Илья Яковлевич. Через этот завод прошло все семейство Брежневых.
      Илья Яковлевич происходил из деревни Брежневки Стрелецкого уезда Курской области. Он уехал в город и женился. В семье Ильи Яковлевича и Натальи Денисовны Брежневых родилась дочь, но она умерла. В 1906-м появился на свет Леонид, в 1909-м – дочь Вера, последним родился второй сын, Яков, названный в честь деда по отцовской линии. Вся семья жила в одной комнате, которую снимала в доме заводского мастера.
      Глава семейства умер в 1935 году, Илья Яковлевич не дожил и до шестидесяти. Мать, Наталья Денисовна, была моложе мужа на восемь лет. Она дождалась того момента, когда ее сын стал хозяином страны. В 1966 году перебралась в Москву, тихо и скромно жила у сына на госдаче. Наталья Денисовна скончалась в 1975 году.

Дела семейные

      Леонид Ильич только в девять лет поступил в приготовительный класс Каменской мужской классической гимназии, которую после революции преобразовали в Первую трудовую школу. Учился недолго. В пятнадцать лет он поступил на завод кочегаром, потом стал слесарем.
      «Заводской быт, думы и чаяния рабочего человека, его подход к жизни, – все это определяющим образом сформировало и мое мировоззрение. И то, что было заложено тогда, сохранилось и на всю жизнь» – это строки из очерка «По заводскому гудку», который входил в большую автобиографическую эпопею, написанную от имени Брежнева.
      Леонид Ильич с уважением вспоминал отца, сдержанного и строгого, но не наказывавшего детей. Ценил в нем рассудительность и порядочность. Рассказывал, как в годы Гражданской войны к отцу пришел вальцовщик Черняк, еврей по национальности. У него было четверо детей, а к поселку подходила очередная банда, боялись погромов.
      – А ты в случае чего веди детей к нам, – предложил старший Брежнев.
      Четверо еврейских мальчиков укрылись у них в доме. Некоторые черты характера и представления о жизни Леонид Ильич унаследовал от отца. Во всяком случае национальных предрассудков у него не было. Дружил с выходцами из разных республик и по этническим признакам людей не делил.
      Когда завод закрыли, жители рабочего поселка стали разъезжаться. Там не было возможности как-то прокормиться. «Жизнь в Каменском утратила всякий смысл», – говорится в очерке «Чувство Родины», тоже опубликованном от имени Леонида Ильича.
      Семья Брежневых уехала в Курскую область, на родину отца. В 1923 году Леонид Брежнев поступил в Курский землеустроительно-мелиоративный техникум. В техникуме его приняли в комсомол. Подрабатывал на маслобойном заводе, разгружал дрова и зерно.
      В техникуме изучались серьезные предметы – геодезия, геология, почвоведение, сельскохозяйственная статистика. Леонид Ильич благополучно переходил с курса на курс. Но большого интереса к учебе не питал, и его образование осталось очень скудным.
      «Читал для удовольствия, по внутренней потребности он крайне редко и мало, – вспоминал его помощник Александров-Агентов, – ограничиваясь газетами и „популярными“ журналами типа „Огонька“, „Крокодила“, „Знание – сила“.
      Уговорить Леонида Ильича прочитать какую-нибудь интересную, актуальную книгу, что-либо из художественной литературы было делом почти невозможным. И за двадцать один год совместной работы с ним мне не приходилось видеть ни разу, чтобы он по собственной инициативе взял том сочинений Ленина, не говоря уже о Марксе или Энгельсе, и прочитал какую-либо из их работ…»
      Даже сверхосторожный в оценках министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко писал в своих мемуарах:
      «Его знания не отличались глубиной. Не случайно он не любил разговоров на теоретические темы, относящиеся к идеологии и политике. Последние годы жизни он почти ничего не читал…
      Помню однажды, находясь на отдыхе в санатории под Москвой, я рекомендовал ему книгу о жизни Леонардо да Винчи, даже принес ее. Он обещал прочесть. Но недели через две вернул, сказав:
      – Книгу я не прочел. Да и вообще, – отвык читать».
      В отличие от генерального секретаря Андрей Громыко, который родился в небольшой деревне Старые Громыки неподалеку от Гомеля, всегда хотел и любил учиться. Он стал вполне образованным человеком и до конца жизни читал много серьезной литературы.
      Брежнев не освоил даже грамоты, простые слова писал с грубыми ошибками. Хотя пробовал сам сочинять. Сохранилось написанное им стихотворение «На смерть Воровского». 10 мая 1927 года в швейцарском городе Лозанне бывший белогвардеец застрелил советского дипломата Вацлава Вацлавовича Воровского.
      13 ноября Леонид Ильич послал стихотворение товарищу И. И. Евсюкову «на память». Через полвека друг юности Леонида Ильича вспомнил о подарке и переслал бесценную реликвию в ЦК. Там не знали, как быть с этим малограмотным творением (цитирую в точном соответствии с орфографией оригинала):
      Это было в Лозане, где цветут гимотропы,
      где сказочно дивные снятся где сны.
      В центре культурьно кичливой Европы
      в центре, красивой, как сказка страны.
      В зале огромном стиле «Ампиро»
      у входа где плещет струистый фонтан,
      собралися вопросы решать всего мира,
      представители буржуазных культурнейших стран.
      Брилианты, монокли, цилиндры и фраки,
      в петлицах отличия знаки
      и запах тончайших раскошных духов.
      Длинные речи не нужны,
      и глупы громкие фразы о добрых делах.
      От наркотина лица бессмысленно тупы
      наглость во взоре и ложь на устах.
      На двери внезапно взоры всех устремились
      и замер, – среди речи английский сэр.
      В залу с улыбкой под шум разговора вошел Воровский
      делегат С.С.С.Р.
      Шоклинг! позорной культуры, нет лака,
      В пышном обве говор и шум
      как смели сюда Вы явится без фрака,
      он без цилиндра «мужик»
      Простите! Не знал я да знать разве мог я что
      здесь это важно решающим столь.
      У нас это проще
      во фраке без фрака, в блузе рабочей
      в простых сапогах, у нас ведь не нужны отличия
      знаков, что нужно решаем всегда и без них.
      У нас ведь одеты совсем не как «деньди»
      в простых сапогах, в блузе рабочей,
      кофе не пьют там,
      там нет и шербета,
      но дело там делают не на словах
      И замерла зала,
      как будто невольно звонок председателя
      вдруг прогремел;
      Господа на сегодня быть может довольно
      пора отдохнуть от сегодняшних дел.
      А утром в оттеле под фирмой астрий
      посол наш, убит был, убийцы рукой
      И в книге великой росийской истории
      Жертвой прибавилось больше одной!!!

      Окончив техникум в 1927 году, молодой специалист недолго поработал землеустроителем в Грайворонском уезде Курской губернии. Он получил назначение на Урал, вначале на Михайловский завод, затем в Бисертский район.
      Перед отъездом в дальние края, в 1928 году, Леонид Ильич женился на Виктории Петровне Денисовой. На склоне лет, уже оставшись одна, она поведала писателям Ларисе Васильевой и Владимиру Карпову историю своего романа.
      Виктория Петровна была на год моложе Леонида Ильича. Она родилась в Белгороде 11 декабря 1907 года. Отец ее, Петр Никифорович Денисов, работал машинистом на железной дороге. Мать, Анна Владимировна, занималась воспитанием детей, – их было пятеро (четыре сестры и брат). Виктория окончила девять классов и поступила в Курский медицинский техникум. С Брежневым она познакомилась на танцах в общежитии. Виктория училась на первом курсе, а Леонид на третьем. Причем Брежнев пригласил ее подружку, но та отказалась, а Виктория согласилась. Подружка отказала будущему главе государства, потому что он не умел танцевать. Виктория его научила… Через три года они поженились и прожили вместе всю жизнь.
      Во внешности Виктории Брежневой люди, озабоченные национальным вопросом, находили семитские черты и считали ее еврейкой. Викторию Петровну даже спрашивали об этом. Она отвечала, что не еврейка. Объясняла, что имя Виктория ей дали потому, что рядом жило много поляков, среди них это имя было распространено. Леонид Ильич ласково называл жену «Витей».
      Виктория Брежнева получила диплом акушерки, но практически не работала, занималась мужем и домом, а потом и детьми. Они обосновались под Свердловском, снимали комнату. Тут у них родилась дочь Галина, позднее появился сын Юрий. Купили лошадь и ездили на санях. Брежнев полюбил охоту, ставшую его главным развлечением на всю жизнь.
      И в зрелые годы часто повторял:
      – Надо есть мясо диких животных, в них много микроэлементов.
      Виктория Петровна создала мужу надежный и комфортный тыл. В доме у нее было уютно, она прекрасно готовила и впоследствии поваров, которые полагались Леониду Ильичу, научила готовить так, как ему нравилось. Но в еде он был неприхотлив.
      Однажды Брежнев принимал вождя Северной Кореи Ким Ир Сена. Он недолюбливал его, считал, что тот компрометирует социализм, и в Пхеньян ехать не захотел. Поэтому встречу провел на борту ракетного крейсера «Варяг». Командующий Тихоокеанским военным флотом адмирал Николай Николаевич Амелько спросил Брежнева:
      – Леонид Ильич, что вам приготовить на обед?
      – Докторов со мной нет, – ответил генеральный секретарь, – пусть сделают флотский борщ и макароны по-флотски.
      Виктория Петровна заботилась и о гардеробе мужа, сама подбирала ему костюмы и галстуки. На фоне серой чиновничьей массы, одетой совершенно одинаково, Леонид Ильич выглядел вполне элегантно, любил светлые тона, иногда появлялся без галстука, носил неформальные курточки и водолазки.
      Леонид Ильич, судя по рассказам, пользовался успехом у женщин. Но развлечения на стороне не развалили семью. Брежнев привык к жене, советовался с ней по всем семейным делам. Заботился о ней, как и она о нем.
      Политикой Виктория Петровна не интересовалась, советов мужу не давала, занималась только домом и хозяйством. Став первой леди государства, Виктория Петровна не изменилась, так же посвящала себя мужу, дому, детям, внукам, многочисленным родственникам, которым надо было помогать. И Брежнев был благодарен за это жене. Официальных обязанностей у нее было немного. Иногда ей приходилось присутствовать на государственных приемах вместе с мужем. И раз в год на приеме по случаю Международного женского дня 8 Марта Виктория Петровна бывала хозяйкой. На этот прием приглашали только женщин – жен послов и самых крупных советских чиновников, а также деятельниц культуры. Устраивались танцы, но поскольку мужчин не было, женщины танцевали друг с другом…
      8 1929 году Леонида Ильича избрали в Бисертский районный Совет депутатов трудящихся и поставили заведовать земельным отделом, потом утвердили заместителем председателя райисполкома Бисертского района (Свердловский округ Уральской области).
      Это был период сплошной коллективизации, когда справных, успешных, умелых хозяев называли кулаками, лишали земли, всего имущества и насильственно выселяли из родных мест. Ценности, деньги и зерно отбирали. За счет экспорта конфискованного хлеба Сталин финансировал развитие тяжелой промышленности.
      Главная задача Брежнева состояла в том, чтобы передать земли, отобранные у кулаков, беднякам. Эти годы позволили ему впоследствии уверенно говорить, что он знает сельское хозяйство и проблемы деревни.
      «При нарезке пахотных земель и луговых участков, – говорится в написанном от его имени очерке „Чувство Родины“, – мы последовательно проводили классовый принцип, стремились ограничить, потеснить к худшим угодьям кулака и помочь бедняку».
      9 октября 1929 года на бюро Бисертского райкома КПСС Брежнева «как служащего-специалиста, принимающего активное участие в общественной работе», приняли кандидатом в члены ВКП(б). Ему предстояло пройти двухгодичный кандидатский стаж. На том же заседании Леонида Ильича командировали в Зуевский сельсовет для партийной учебы, проведения отчетно-проверочной кампании и создания страхового семенного фонда.
      Через сорок с лишним лет по указанию первого секретаря Свердловского обкома Бориса Николаевича Ельцина сотрудники обкомовского архива отыскали протокол этого заседания и прислали Леониду Ильичу.
      28 октября Брежнев на бюро райкома докладывал о ходе землеустройства. Члены бюро во главе с заместителем ответственного секретаря райкома Безматерных его работу одобрили.
      В начале декабря Брежнев выступал на пленуме районного комитета партии:
      – Лучшие земли мы передали бедняцкой и лучшей части середняцкой части населения. Мы должны представить все возможное бедноте, чтобы эти земли были засеяны. Особое внимание должно быть обращено в распределении кредитов бедняцким группам, которые организованы. Я считаю как недостатком в работе по коллективизации – отсутствие плана этой работы. Выезжающие шефы вопросы коллективизации в деревнях не заостряют…
      4 декабря бюро райкома разрешило Брежневу уйти в очередной отпуск. После отпуска его ждало новое назначение.
      13 февраля 1930 года бюро Свердловского окружкома партии Уральской области утвердило Брежнева заведующим окружным отделом землеустройства Свердловского окружного земельного управления. 20 февраля его перевели на работу в Свердловск. Но он не был создан для этой работы, казавшейся ему скучной.
      Брежнев понимал, что для служебной карьеры ему не хватает образования.
      В сентябре 1930 года он с приятелем поехал в Москву поступать в Институт сельскохозяйственного машиностроения имени М. И. Калинина. Обоих приняли. Виктория Петровна оставила дочку матери и приехала к мужу в столицу. Но жить в Москве с семьей было негде и не на что. Леонид Ильич бросил институт, и в 1931 году Брежневы вернулись к его родителям в Каменское. Леонид Ильич нанялся слесарем на завод имени Ф. Э. Дзержинского и поступил на вечернее отделение металлургического института имени Михаила Арсеничева в Днепродзержинске (Арсеничев был первым руководителем каменских большевиков).
      «Институт, – как выразился потом многолетний помощник Брежнева Виктор Андреевич Голиков, – был не ахти какой».
      К тому же Леонид Ильич выбрал вечернее отделение, да и не столько учился, сколько шел по общественной линии. В 1931 году (в двадцать пять лет) его приняли в ВКП(б). Брежнев выбрал себе стезю, которая больше всего отвечала его характеру и природным данным: партгрупорг, председатель профкома, секретарь парткома института.
      Он еще учился, а уже 20 марта 1933 года молодого, активного коммуниста назначили директором Каменского вечернего металлургического рабфака, который со временем преобразовали в техникум.
      Когда в 1976 году страна готовилась отметить семидесятилетие генсека, корреспондент журнала «Комсомольская жизнь» был командирован в Днепродзержинск (см. газету «Трибуна» 19 декабря 2001 года), где раздобыл «Книги приказов по личному составу» рабфака, заполненные каллиграфическим почерком Леонида Ильича. Написанные по-украински приказы директора техникума Брежнева передают дух времени.
      19 мая 1933 года: «Студентку 5-й группы Хрен О. Е., как дочь кулака, раскулаченного и лишенного права голоса, из состава студентов исключить как чуждый элемент».
      19 июня 1933 года: «Студента 9-й группы Мухина Алексея исключить из состава студентов как сына кулака, который утаил свое социальное происхождение при поступлении на рабфак».
      В 1935 году многотиражная газета завода имени Ф. Э. Дзержинского «Знамя Дзержинки» опубликовала заметку «Имя его – большевик». Речь шла о Брежневе:
      «Я не могу себе представить, откуда у этого человека столько берется энергии и трудоспособности. До последнего месяца он работал директором вечернего металлургического рабфака. Нагрузка большая и тяжелая. Он же учится в нашем институте. Он же – лучший группарторг… И он же лучше всех на курсе защитил свой дипломный проект!.. Уйдя на производство, молодой инженер Леонид Брежнев обещает дать многое. И он даст… Потому что он выкован из крепкого металла».
      Закончив институт, Леонид Ильич получил специальность – инженер-теплосиловик. Тема его дипломной работы – «Проект электростатистической очистки доменного газа в условиях завода имени Ф. Э. Дзержинского».
      Почти через тридцать лет, 23 декабря 1963 года, на президиуме ЦК Никита Сергеевич Хрущев заявил, что в стране не нужно вводить всеобщее среднее образование. Достаточно восьмилетки, а дальше молодежь пусть осваивает профессию. Это была одна из идей, порожденных его малограмотностью. Между тем мир уже вступил в эпоху научно-технической революции и экономика страны нуждалась в образованных кадрах.
      Но Брежнев поддержал Хрущева:
      – Я считаю, что этот вопрос решается с политической точки зрения и в этом плане приобретает особую ценность мысль товарища Хрущева по вопросу о том, чтобы люди приобщались к труду. Я хотел бы подтвердить это примером своей семьи, показать это на примере своем, своего брата и сестры. Наш отец мечтал, чтобы мы получили высшее образование. Он сам не имел высшего образования и сорок пять лет проработал в цехе. Когда наступило время перехода его на пенсию, мы, уже выросшие, сказали ему, что, когда он уйдет на пенсию, мы ему будем помогать. Он нам на это ответил: для меня высшей наградой будет, если вы получите высшее образование. Мы все трое получили высшее образование без отрыва от производства. Я закончил среднюю школу и уже имел трудовой стаж. Нигде не учился пять лет, так как работал в сельском хозяйстве у отца. Потом приехал в Москву, потом бросил Москву и приехал на завод.
      – Даже при таких условиях можно получить образование, – довольно заметил Хрущев.
      – После этого я окончил техникум, – продолжал Брежнев.
      – Таких можно пересчитать по пальцам, – сказал Анастас Иванович Микоян, который в отличие от Хрущева и Брежнева считал, что нельзя мешать молодежи получать высшее образование.
      – Пальцев не хватит, – отрезал Хрущев.
      Потом поехал учиться, – продолжал свой рассказ Брежнев, – после этого приехал на завод и пять лет работал слесарем, потом окончил институт. Брат также начал работать на заводе, потом окончил институт и сейчас работает начальником цеха. Сестра также окончила институт и сейчас работает химиком в лаборатории…
      Леонид Ильич недолго был начальником смены силового цеха завода имени Ф. Э. Дзержинского, поскольку 6 октября 1935 года был призван в Рабоче-крестьянскую Красную армию. Ему уже было двадцать девять лет.
      Брежнева отправили в Забайкальский военный округ. Он должен был служить рядовым, но добился, чтобы его направили курсантом в Читинскую танковую школу (тогда она называлась Забайкальской бронетанковой академией). Наверное, сыграло роль то, что у него уже было инженерное образование. В те годы, когда бурно развивалось производство и освоение бронетанковой техники, в войсках были рады каждому технически подкованному призывнику. Окончив танковую школу, Брежнев получил назначение политруком танковой роты 14-го механизированного корпуса Дальневосточного военного округа. Начальство отметило склонность курсанта к политической работе. Газета Забайкальского военного округа «На боевом посту» 6 октября 1936 года поместила портрет Брежнева с короткой заметкой:
      «Все выпускники танковой школы являются хорошими стрелками, высококвалифицированными, политически грамотными бойцами РККА… Кто они?
      Вот тов. Брежнев Л. И. – коммунист, сын рабочего, сам рабочий из Днепропетровска. Отличник учебы. С первых дней стал одним из организаторов борьбы за отличные показатели боевой и политической подготовки. Личным примером вел за собой других товарищей. Будучи стажером – командиром взвода, добился того, что взвод вторую задачу по стрельбе выполнил на «отлично». За год пребывания в армии получил пять благодарностей и денежную премию. Под его руководством исключительно хорошо оформлена казарма и ленинский уголок».
      Четыре десятилетия спустя, весной 1978 года, министр обороны Дмитрий Федорович Устинов уговорил Брежнева как председателя Совета обороны страны совершить беспрецедентную поездку по всей стране.
      Когда высокие гости оказались в Чите, где располагался штаб войск Забайкальского военного округа, Брежневу был приготовлен сюрприз. Его отвезли в полк, где он служил в 1930-е годы. Осмотрев музей боевой славы, он написал в Почетной книге:
      «Дорогие солдаты и офицеры!
      Для меня памятны и дороги эти места. Я начинал здесь воинскую службу в 1935–1936 годах в танковой части.
      Спасибо, что вы храните традиции воинов, защищавших нашу Родину в дни Великой Отечественной войны. Будьте же достойны тех, кто, не щадя своей жизни, свято сражался и защитил рубежи Советской Родины.
      Желаю вам хорошей службы».
      Брежневу, сентиментально относившемуся к своему прошлому, очень понравилась музейная экспозиция. Член военного совета и начальник политуправления округа генерал-лейтенант Алексей Дмитриевич Лизичев вскоре был переведен в Москву заместителем начальника Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота…
      Леонид Ильич в армии прослужил всего год. В октябре 1936-го политрука Брежнева уволили в запас. В ноябре демобилизованного командира назначили директором Днепродзержинского металлургического техникума. Но в этой должности он не задержался. Массовые репрессии открыли молодому симпатичному человеку с рабочим прошлым и армейской закалкой дорогу к большой карьере. В мае 1937 года его утвердили заместителем председателя исполкома Днепродзержинского горсовета по строительству и городскому хозяйству.
      В горисполкоме родного города он проработал всего год. В мае 1938-го его перевели в областной центр. Днепропетровская область была тогда огромной, в нее входили районы, которые потом стали самостоятельными областями.
      Брежнева назначили заведовать отделом советской торговли Днепропетровского обкома. Положение с продовольствием на Украине оставляло желать лучшего. Да и торговлей Леонид Иьич никогда не занимался, но это было время, когда на такие мелочи не обращали внимания. Умеет руководить – значит справится с любой должностью. А руководить, то есть ладить с начальством и подчиненными, у него получалось. Он был внимателен и доброжелателен к людям, окружающие это ценили. И по карьерной лестнице продвигался быстро. Года не просидел в кресле заведующего отделом, как его снова повысили.
      7 февраля 1939 года Леонида Ильича избрали секретарем Днепропетровского обкома по пропаганде. Это был уже по-настоящему высокий пост. Днепропетровский обком по утвержденной ЦК иерархии принадлежал ко второй группе (к первой относились Киевский и Харьковский), численность аппарата превышала сто пятьдесят человек. Но идеологическая работа Брежневу никогда не нравилась. Он настолько не любил читать, что толком не освоил даже обязательный набор догматических установок. Да и неохота было ему корпеть над бумагами.
      Через много лет, вспоминая свою работу в идеологической должности, генсек Брежнев в узком кругу сказал презрительно:
      – Я ненавижу эту тряхомудию, не люблю заниматься бесконечной болтовней. Так что еле-еле отбрыкался…
      Когда Леонид Ильич это рассказывал, рядом с ним сидел руководитель отдела пропаганды ЦК КПСС, будущий академик Александр Николаевич Яковлев. Брежнев повернулся в его сторону.
      – Вот так, – наставительно добавил он и усмехнулся. Первым секретарем Днепропетровского обкома был уже упоминавшийся выше Демьян Коротченко. Но покровительствовавший ему Хрущев вскоре сделал Коротченко главой республиканского правительства, а руководить областью поставил другого своего выдвиженца – Семена Борисовича Задионченко, который работал у Никиты Сергеевича еще в Бауманском райкоме Москвы. Сталин знал Задионченко и одобрил выбор Хрущева:
      – А что? Он станет неплохим секретарем обкома.
      Под крылом моторного и заводного Семена Задионченко Леонид Ильич и проходил школу партийного руководства. На его счастье, идеологическим секретарем он был недолго. Брежнева поддерживал Константин Степанович Грушевой, с которым они вместе учились в металлургическом институте. Грушевой раньше начал делать партийную карьеру и вскоре стал первым секретарем Днепродзержинского горкома. В январе 1939 года его избрали вторым секретарем Днепропетровского обкома – вместо Леонида Романовича Корнийца, назначенного председателем президиума Верховного Совета республики.
      Константин Грушевой тащил за собой Брежнева.
      В 1940 году в обкоме по указанию Москвы ввели должность секретаря по оборонной промышленности – в связи с тем, что многие предприятия переходили на выпуск военной продукции.
      Первый секретарь не знал местных кадров и прислушивался к Грушевому. Константин Степанович предложил поручить это дело Брежневу. Кандидатуру Леонида Ильича одобрил и Хрущев, который приезжал в область знакомиться с кадрами. 26 сентября 1940 года Леонида Ильича сделали секретарем обкома по оборонной промышленности. Брежневу было всего тридцать четыре года. Со всей энергией он взялся за дело, ему хотелось показать себя. Но началась война.

Герои Малой Земли

      В июне 1941 года Брежнев только успел заехать за матерью в Днепродзержинск, как город захватили немцы. Он отправил семью в эвакуацию и ушел в армию. Большинство украинских партработников поступили в распоряжение военного совета Южного фронта. Как секретарь обкома он сразу получил один ромб в петлицы, то есть ему присвоили звание бригадного комиссара. У политического состава Красной армии еще сохранялись специальные звания.
      В конце 1941-го секретарь ЦК ВКП(б) Андрей Андреевич Андреев, занимавшийся в Москве кадровыми вопросами, переслал Хрущеву список перспективных украинских номенклатурных работников, которых предлагалось вернуть из армии и перевести на партийную работу в не занятых немцами областях. В списке фигурирует много людей, которые со временем займут высокие должности в Москве – от начальника ГлавПУРа Епишева до министра внутренних дел Щелокова, значатся и два секретаря Днепропетровского обкома, коллеги Леонида Ильича. Но фамилии Брежнева нет. Он прослужил в армии всю войну. Возможно, в служебном росте он немного и отстал от тех, кто продолжал делать карьеру в тылу, зато репутация фронтовика сыграла немалую роль в его восхождении на вершину власти.
      С 28 июня 1941-го по 16 сентября 1942 года Леонид Ильич был заместителем начальника политуправления Южного фронта. Фронтом командовал генерал Яков Тимофеевич Черевиченко, выходец из Первой конной армии. Но в Ставке увидели, что Черевиченко не справляется с фронтом, и понизили его в должности.
      18 декабря 1941 года командующим Южным фронтом был назначен куда более способный генерал Родион Яковлевич Малиновский. Он умело провел Барвенково-Лозовскую операцию. В начале войны всякий успех ценили, отмечали орденами. В списке награжденных значился и Брежнев. «За образцовое выполнение боевых заданий на Южном фронте в ходе Барвенково-Лозовской операции» ему вручили орден Красного Знамени.
      В наградном листе говорилось:
      «Работает заместителем начальника политуправления фронта. Будучи в этой должности, умело организует работу, вкладывая всю силу и энергию… Тов. Брежнев часто бывает в боевых порядках войск, мобилизуя массы красноармейцев, политработников и командиров на разгром фашистов. Тов. Брежнев – бесстрашный боевой политработник».
      После неудачи под Харьковом Южный фронт покатился назад, не сумел удержать Новочеркасск. Ростов оставили без разрешения Ставки. Сталин был вне себя. Южный фронт слили с Северо-Кавказским фронтом. Командование принял маршал Семен Михайлович Буденный, Малиновский стал его заместителем. Но отступление продолжалось. 28 июля 1942 года Сталин подписал знаменитый приказ № 227. Его зачитали тогда всем военнослужащим, но не опубликовали. Он оставался секретным до лета 1988 года, хотя мало кто из прошедших войну не ссылался на него. Приказ № 227 запрещал войскам отходить без разрешения командования. Попавшая в безвыходное положение воинская часть или отдельный красноармеец должны были умереть, но не отступить.
      Дело отступившего командира рассматривал военный трибунал. Приказ № 227 разрешал стрелять в спину тем, кто дрогнул и отступил. Виновных в летнем отступлении 1942 года искали и в политсоставе.
      Лектор Главного политического управления Рабоче-крестьянской Красной армии полковой комиссар Синявский в августе 1942 года проверял, как исполняется приказ № 227. Он доложил заместителю начальника ГлавПУРККА, что работники политуправления Емельянов, Брежнев, Рыбанин, Башилов «не способны обеспечить соответствующий перелом к лучшему в настроениях и поведении (на работе и в быту) у работников Политуправления фронта… И другие работники подвержены в своей значительной части беспечности, самоуспокоенности, панибратству, круговой поруке, пьянке и т. д.».
      Лектор ГлавПУРа – не единственный московский проверяющий, который весьма нелестно оценивал деятельность Леонида Ильича на фронте. Генерал Волкогонов нашел в архивах Главного политуправления отчет полкового комиссара Верхорубова о работе Брежнева. Полковой комиссар, похоже, достаточно точно разобрался в стиле работы Леонида Ильича:
      «Черновой работы чурается. Военные знания т. Брежнева – весьма слабые. Многие вопросы решает как хозяйственник, а не как политработник. К людям относится не одинаково ровно, склонен иметь любимчиков».
      1 сентября 1942 года Ставка преобразовала Северо-Кавказский фронт в Черноморскую группу войск, перед ней была поставлена задача прикрыть Туапсе и Новороссийск. Маршала Буденного отозвали в Москву. Группу войск возглавил генерал-полковник Черевиченко. Брежнев вновь оказался у него в подчинении. 8 октября Брежнева назначили заместителем начальника политуправления группы войск. Это была меньшая по значению должность, чем прежняя. 22 декабря его наградили медалью «За оборону Одессы», но вообще-то наградами не баловали.
      Членом военного совета Черноморской группы войск был генерал-майор Семен Ефимович Колонин. Вскоре его перевели в 18-ю армию, и он взял с собой Леонида Ильича. 1 апреля 1943 года Брежнева утвердили начальником политотдела 18-й армии. Новая должность опять-таки была пониже предыдущей. Так что в первые два года войны карьера Брежнева шла по нисходящей. Это важное обстоятельство необходимо иметь в виду. Леонид Ильич, несомненно, переживал свои неуспехи, считал такое отношение к себе несправедливым и со временем попытается переписать свою военную биографию.
      Начальник политотдела армии подчинялся первому члену военного совета армии, который помимо прочего осуществлял партийный контроль над действиями командующего. Кроме Коломина был еще член военного совета армии по тылу – полковник Роман Елисеевич Булдович.
      Непосредственный начальник Брежнева член военного совета 18-й армии Семен Колонин был профессиональным военным политработником. Перед войной он руководил политуправлениями Северо-Кавказского и Приволжского военных округов. С начала войны он являлся членом военного совета то одной, то другой армии. Более высокой должности не занял. Только когда политработникам присваивали обычные воинские звания, его из дивизионного комиссара произвели в генерал-майоры.
      Член военного совета имел большие права, держался с командармом на равных. Без его подписи приказ по армии считался недействительным. Если он не соглашался с командующим, то имел полное право обратиться и к члену военного совета фронта, и непосредственно в Ставку. Членам военного совета армии установили аппараты правительственной междугородной ВЧ-связи, и они могли напрямую связаться с любым руководителем государства.
      А начальник политотдела армии занимался работой политаппарата в частях, пропагандой, печатью, ведал приемом в партию и разбором персональных дел. Иначе говоря, к военным делам Леонид Ильич отношение имел косвенное.
      Командовал 18-й армией генерал Константин Николаевич Леселидзе, артиллерист по военной специальности. Для него война началась в июне 1941-го под Брестом. Отступал до Тулы. Полковник Леселидзе был начальником артиллерии 50-й армии, участвовал в боях под Москвой. В битве за Кавказ командовал корпусом. В марте 1943 года получил под командование армию, которая занимала крайний левый фланг фронта.
      Брежнев прибыл в 18-ю армию, когда уже шли бои на Малой Земле. Эта героическая страница истории войны прочно связана с его именем. Но сложись судьба иначе, и не Леонид Ильич, а сталинский соратник Лазарь Моисеевич Каганович считался бы героем Малой Земли…
      В начале войны Сталин был недоволен тем, как железные дороги справились с эвакуацией промышленности, и не пощадил одного из самых верных своих помощников. 25 марта 1942 года Государственный Комитет Обороны принял разгромное постановление «О НКПС». В нем говорилось, что нарком путей сообщения Каганович «не сумел справиться с работой в условиях военного времени». Его сняли с поста наркома.
      Летом 1942 года Сталин назначил Лазаря Моисеевича на незначительный пост члена военного совета только что образованного Северо-Кавказского (затем Закавказского) фронта.
      Именно Каганович занимался организацией десанта на Малую Землю под Новороссийском, что в брежневские времена освещалось как чуть ли не главное событие Великой Отечественной войны. «Старый кадровик, я лично занимался подбором командиров и политработников десанта», – на склоне лет не без удовольствия вспоминал Каганович.
      Основные силы Северо-Кавказского фронта должны были освободить Краснодар. В первых числах февраля Черноморскому флоту и Азово-Черноморской флотилии поручили провести отвлекающую операцию в тылу немецких войск. Руководил ею командующий Черноморским флотом вице-адмирал Филипп Сергеевич Октябрьский.
      В районе Мысхако на западном берегу Цемесской бухты (юго-западнее Новороссийска) в ночь на 4 февраля 1943 года высадили десантный отряд под командованием майора Цезаря Львовича Куникова, который до войны редактировал заводскую многотиражку. Двести пятьдесят морских пехотинцев десантировались прямо в ледяную воду. Потери были большие. Но бойцы зубами вцепились в захваченный плацдарм и закрепились. 12 февраля Куников был ранен и через два дня умер. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза.
      Тем временем главную операцию отложили, а десант продолжал упорно удерживать плацдарм, который окрестили Малой Землей и который приобрел важное значение. Туда перебросили две стрелковые бригады, бригаду морской пехоты, полк десантников, истребительно-противотанковый полк. Все войска там объединили в десантную группу, ее возглавил заместитель командующего 18-й армией генерал-майор Алексей Александрович Гречкин. Бои на плацдарме продолжались семь месяцев или, точнее, двести двадцать пять дней. Малая Земля продержалась до сентября, когда началась Новороссийско-Таманская операция и советские войска освободили Новороссийск.
      Генерал Давид Ортенберг, ответственный редактор «Красной звезды», приехав на Северо-Кавказский фронт, отправился на командный пункт 18-й армии. Член военного совета армии Семен Колонин отвел редактора главной военной газеты к командующему Константину Леселидзе.
      «Я увидел худощавого невысокого роста генерала с выразительным лицом и блестящими умными глазами кавказца, приветливого и улыбчивого», – вспоминал после войны Ортенберг.
      Леселидзе рассказал о ситуации на плацдарме. Ортенберг захотел увидеть все своими глазами. Плацдарм – голый мыс площадью в тридцать квадратных километров. До войны здесь выращивали виноград, из которого делали шампанское «Абрау-Дюрсо». Весь плацдарм просматривался противником, который занимал господствующие высоты. Поэтому войска упорно зарывались в землю.
      Немецкая авиация утюжила плацдарм. Снабжение было крайне тяжелым делом. Кормили бойцов два раза в день – под утро и поздно ночью, когда немецкая авиация не бомбила.
      Пополнение, патроны и снаряды, продовольствие и даже белье (на Мысхако стирать и развешивать белье было невозможно) десанту доставляли рыбацкие сейнеры и мотоботы из Геленджика. Переправлялись ночью, когда немцы ничего не видели и потому не стреляли.
      Перед рассветом командующий армией и редактор «Красной звезды» спустились к берегу, чтобы отплыть назад. Но на море поднялось волнение, сторожевой корабль не мог пристать к берегу. Ждали сейнер, который должен был забрать раненых – человек пятнадцать. Начался обстрел – падает одна мина, другая…
      Вдруг раздался голос:
      – Товарищи, защитим нашего командующего!.. Высокий сержант с забинтованной рукой, подвешенной на косынке, бросился к Леселидзе и встал к нему спиной, лицом к рвущимся немецким минам. Раненые бойцы подбежали, вспоминал Ортенберг, и окружили их плотной стеной:
      «Не знаю даже, как передать то, что я почувствовал и пережил тогда. Что же это такое? Раненые люди. Преданность родине и самоотверженность они уже доказали пролитой на поле брани кровью… Какие же нужны слова, чтобы оценить самопожертвование этих людей, кинувшихся в минуту опасности к своему командующему прикрыть его своей грудью?
      Такие же мысли пронзили и генерала Леселидзе. Об этом он мне потом сказал. А в тот момент командарм скомандовал резко и твердо, словно рубанул:
      – Кто разрешил?! Рассредоточиться!.. Лечь.
      Мы и сами легли рядом с ними, взволнованные, потрясенные…»
      В брежневские времена от отставного генерала Ортенберга добивались, чтобы он написал о подвигах Леонида Ильича на Малой Земле. Упрямый генерал отвечал:
      – Я его там не видел.
      «Для Брежнева Малая Земля, – писал Ортенберг, – была в своем роде зацепкой, он так много говорил о ней, писал, награждал, возвышал для того, чтобы хоть в малой степени иметь повод для оправдания своего „полководческого“ восхождения».
      Брежнев дважды побывал на Малой Земле. Один раз сопровождал группу московских партийных работников, в другой – приехал вручать партийные билеты и награды. Но и эти две поездки были опасными.
      Немецкие и итальянские торпедные катера действовали у побережья, срывая снабжение частей 18-й армии. Они выходили в море в темное время суток и до наступления рассвета уходили на свои базы. А днем можно было подорваться на мине.
      Военный корреспондент Сергей Борзенко, удостоенный звания Героя Советского Союза, писал, что сейнер «Рица», который шел из Геленджика на плацдарм, наскочил на мину. Взрывом Брежнева сбросило в море, но его в бессознательном состоянии подняли на борт. Леониду Ильичу везло. За всю войну ни разу не был ранен.
      Тем временем Кагановича вызвали в Москву. В ноябре 1942 года Сталин принимал командармов Закавказского фронта, отдельно побеседовал с Кагановичем, и тот понял, что прощен.
      Вождь пригласил Лазаря Моисеевича пообедать вместе со всеми членами политбюро и одобрительно заметил:
      – Хорошо, что товарищ Каганович глубоко влезает в военные дела. – И, обратившись к нему, сказал: – Видно, что вас увлекает фронтовая обстановка и работа, но имейте в виду, что мы вас надолго там оставлять не можем и не будем, – вы нам здесь нужны.
      Через несколько месяцев вождь вновь назначил Кагановича наркомом путей сообщения.
      На фронте Леонида Ильича Брежнева, бравого бригадного комиссара, представили Лазарю Моисеевичу.
      Леонид Ильич в дальнейшем не упускал случая напомнить о себе, писал ему подхалимские письма:
      «Вам, дорогой Лазарь Моисеевич, мой горячий фронтовой привет!
      Вчера к нам в армию прибыла группа лекторов ЦК ВКП(б) во главе с тов. Митиным. Это большая помощь. Мы с тов. Митиным сегодня ночью прибыли на «Малую Землю». Эта та земля, которая бригадами, организованными Вами, в феврале отвоевана у врага. Долго беседовали о боевых делах и, конечно, тепло вспоминали Вас и Ваше участие в подготовке десанта.
      Сейчас о «Малой Земле» поется много песен, сложено немало рассказов и написано много стихов. Товарищи пишут Вам письма, я присоединяю свои чувства к их словам и сам пользуюсь случаем поездки тов. Митина.
      Пишу эти строки на «Малой Земле». Работаю начальником политотдела 18-й армии. Работой доволен, это стихия. Не забыл всех Ваших указаний и школы совместной работы. Здоровье хорошее…
      Подробно с нашими делами познакомился тов. Митин, наша просьба к нему передать Вам все, что он видел и что ему передавали для Вас.
      С приветом
      уважающий Вас
      Л. Брежнев».
      10 сентября 1943 года началась Новороссийская операция, которую совместно проводили войска вновь образованного Северо-Кавказского фронта и Черноморского флота. Фронтом командовал генерал-полковник Иван Ефимович Петров, десантную операцию проводил командующий Черноморским флотом вице-адмирал Лев Анатольевич Владимирский.
      В тяжелых боях участвовали 18-я армия генерал-лейтенанта Леселидзе, 56-я армия генерал-лейтенанта Андрея Антоновича Гречко и 9-я армия генерал-майора Гречкина (он получил под командование армию и вскоре стал генерал-лейтенантом).
      Сначала боевые корабли и авиация обрушились на немецкие укрепления на берегу Цемесской бухты. Затем высадился десант. 16 сентября Новороссийск был освобожден. Победителей наградили. Брежнев получил орден Отечественной войны 1-й степени. 1 мая 1944 года его, как и многих других командиров и политработников армии, отметили еще и медалью «За оборону Кавказа».
      20 ноября 1943 года 18-ю армию вывели из состава Северо-Кавказского фронта, передали в резерв Ставки и перебросили под Мелитополь. А в декабре армию включили в состав 1-го Украинского фронта и бросили на киевский плацдарм. Членом военного совета фронта был Никита Сергеевич Хрущев. Брежнев мог бы порадоваться, что оказался под его началом, – Хрущев собирал и поддерживал украинские кадры. Но от начальника политотдела армии до члена военного совета фронта (да еще и члена политбюро) дистанция огромного размера.
      Переброшенную с Кавказа 18-ю армию не снабдили ни питанием, ни зимним обмундированием.
      «В частях плохо с питанием, – докладывал своему начальству Брежнев. – Отсутствуют мясо, жиры, рыбные и иные консервы. Происходят частые перебои с хлебом. Сильно сказывается недостаток зимнего обмундирования. Многие бойцы и офицеры ходят в летней одежде и непригодной для носки обуви. Это усугубляет наше положение».
      Тем не менее 18-ю армию бросили в наступление, которое началось 24 декабря.
      Соседней 38-й армией командовал будущий маршал Кирилл Семенович Москаленко. Членом военного совета у него был Алексей Алексеевич Епишев, начальником политотдела – бывший редактор «Красной звезды» Давид Ортенберг.
      Москаленко вспоминал:
      «Командующий 18-й армией энергичный, жизнерадостный генерал-полковник К. Н. Леселидзе был всегда в движении, и в полевом управлении его армии работа кипела.
      Наше знакомство началось заочно: как-то пришла на мое имя посылка с фруктами и вином, и оказалось, что К. Н. Леселидзе делился с соседями-командармами дарами родной земли солнечной Грузии. Так делал он не раз. Личное знакомство с ним, состоявшееся незадолго до Житомирско-Бердичевской операции, оставило во мне чувство глубокой симпатии к этому замечательному человеку и талантливому военачальнику».
      Тогда познакомился с соседями и Леонид Ильич. На него сильное впечатление произвел Епишев, будущий начальник Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота. Брежнев сделает Епишева генералом армии и будет к нему прислушиваться.
      Накануне наступления, 24 декабря 1943 года, начальник политотдела 18-й армии Брежнев докладывал вышестоящей инстанции – политуправлению фронта:
      «В истекшие четыре дня все силы и внимание политотдела армии, а также политотделов соединений и партполит-аппарата частей были направлены на выполнение указаний, данных на фронтовом совещании.
      За это время проведены следующие мероприятия:
      – 20 декабря мною проведено совещание со всеми работниками политотдела армии, на котором обсуждены итоги фронтового совещания и задачи по усилению руководства партийно-политической работой в частях.
      – В связи с предстоящей боевой операцией политотделом армии подготовлена директива, в которой поставлены конкретные задачи по политическому обеспечению операции.
      – Разработан и утвержден Военным советом план мероприятий политотдела армии по партийно-политическому обеспечению предстоящей операции. В настоящее время политотдел работает над проведением в жизнь намеченных мероприятий.
      – Во все соединения армии командированы группы работников политотдела с задачей оказать практическую помощь политорганам и партполитаппарату в организации работы по обеспечению всесторонней подготовки и проведения боевой операции.
      – В течение 22 и 23 декабря во всех частях проведены собрания первичных и ротных партийных и комсомольских организаций.
      – С отдельными начальниками политотделов и с заместителями командиров армейских частей по политчасти мною проведены индивидуальные беседы по обеспечению подготовки к боевой операции и по другим вопросам партийно-политической работы в частях.
      – Было подготовлено обращение Верховного совета армии к бойцам, сержантам и офицерам, посвященное предстоящей боевой операции. Получено обращение Военного совета фронта. Обращения отправлены по все политорганы. Даны указания о строжайшем сохранении этих документов как совершенно секретных до момента получения боевого приказа и о развертывании широкой агитационно-пропагандистской работы после получения боевого приказа.
      – Большая работа проведена по созданию ротных партийных организаций. На 23 декабря во всех стрелковых ротах Никифорова, Рязанова, Захарова созданы партийные организации и партийные группы.
      – В течение 21–22 декабря проведено занятие армейского агитпропсеминара, на котором присутствовали работники всех дивизионных газет и армейской газеты «Знамя Родины». На семинаре заслушаны лекции, посвященные докладу и приказу товарища Сталина о 26-й годовщине Октябрьской социалистической революции. Перед агитаторами и работниками газет мною поставлены задачи о их роли и месте в подготовке и проведении боевой операции.
      – Подготовлены, отпечатаны и разосланы во все соединения агитационные листовки «передай по цепи» (шесть видов по 5000 экз.) для использования как важнейшего мобилизующего средства в агитационно-пропагандистской работе непосредственно в период боя.
      Политработниками, находящимися в настоящее время в частях, оказывается большая помощь командованию в проверке состояния боевого оружия и приведения его в полную боевую готовность.
      Например, инспектор ПОАрма майор тов. Караваев в течение 21–22 декабря совместно с политработниками и командирами частей сумел проверить состояние оружия у личного состава двух полков… После этого в части были посланы оружейные мастера…»
      А вот директива Брежнева своим подчиненным – политработникам – перед наступлением свидетельствовала о бедственном положении в армии:
      «Постоянно проявляйте заботу о сбережении сил и здоровья бойцов. Бесперебойное обеспечение солдат горячей пищей и кипятком должно быть нерушимым правилом.
      Надо обеспечить строжайший контроль за тем, чтобы все, что государство отпускает для бойцов и офицеров, доходило до них полностью. Беспечных и бездеятельных в этом отношении людей нужно привлекать к суровой ответственности.
      Исключительное внимание должно быть уделено работе санитарных учреждений. Политотделам соединений надлежит выделить специальных работников, отвечающих за эвакуацию раненых с поля боя и оказание им своевременной медицинской помощи».
      В написанной от имени Брежнева книге воспоминаний «Малая Земля» рассказывается, как во время боев в декабре, когда немцы прорвались, Леонид Ильич поднял в контратаку офицеров политотдела и сам залег в траншее с пулеметом: «Этот ночной бой особенно врезался в память… Подбадривая себя криками и беспрерывным огнем, немцы в рост бежали к траншее. А наш пулемет молчал. Какой-то солдат оттаскивал в сторону убитого пулеметчика. Не теряя драгоценных секунд, я бросился к пулемету.
      Весь мир для меня сузился тогда до узкой полоски земли, по которой бежали фашисты. Не помню, как долго все длилось. Только одна мысль владела всем существом: остановить!»
      Кроме самого Леонида Ильича об этом подвиге никто не рассказывал. И документов на сей счет не сохранилось. Но в словах генерального секретаря никто не усомнился, хотя после удачного боя все подвиги фиксировались политаппаратом для доклада начальству. В деревне Ставище Коростышевского района Житомирской области поставили памятник с надписью:
      «Здесь в ночь с 11 на 12 декабря 1943 г. начальник политотдела 18-й армии Л. И. Брежнев вел пулеметный огонь, отражая атаку противника».
      Житомирско-Бердическая операция закончилась успешно. Командующий 18-й армией получил орден Богдана Хмельницкого 1-й степени. Но это был его последний военный успех. В начале 1944 года Леселидзе буквально свалился с ног. У него был тромбофлебит (опаснейшее заболевание – закупорка вены), да еще обнаружилось воспаление легких. Из Москвы на самолете ПО-2 прилетел заместитель главного хирурга вооруженных сил генерал-лейтенант медицинской службы Владимир Николаевич Шамов. Он настаивал на немедленной госпитализации, Леселидзе отказывался – не хотел переходить в категорию больных.
      10 февраля состояние Леселидзе, лишенного полноценной медицинской помощи, ухудшилось. Его решили эвакуировать в Центральный военный госпиталь в Москву. 11 февраля отправили на поезде. Промедление оказалось фатальным. 20 февраля консилиум пришел к выводу, что необходимо ампутировать ногу. Иначе…
      Но Леселидзе все еще не верил в серьезность своей болезни, категорически отказался от операции. 21 февраля генерал-полковник умер.
      Через много лет Леонид Ильич поделился с ним своей славой. Чем больше было рядом с Брежневым героев, тем выше его подвиг на Малой Земле… 13 мая 1971 года генералу Леселидзе посмертно присвоили звание Героя Советского Союза – указ был приурочен к поездке генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева в Тбилиси.
      14 мая Леонид Ильич выступал в концертном зале Грузинской филармонии на торжественном заседании, посвященном пятидесятилетию Советской Грузии и компартии республики. Особое место в речи Брежнева было уделено его бывшему командующему:
      – Мне довелось воевать вместе с одним из талантливых советских полководцев – командующим 18-й армией генерал-полковником Леселидзе. Константин Леселидзе запомнился мне как олицетворение лучших национальных черт грузинского народа. Это был жизнелюб и храбрец, суровый к врагам и щедрый к друзьям, человек чести, человек слова, человек острого ума и горячего сердца.
      Такие слова приятно было слышать всей Грузии, где высоко ценят соотечественников-полководцев. Когда Брежнев сообщил, что за умелое руководство войсками и проявленные при этом мужество и героизм в боях против немецко-фашистских захватчиков генерал-полковнику Леселидзе присвоено звание Героя Советского Союза, зал взорвался аплодисментами.
      После Леселидзе, с 6 февраля по 7 ноября 1944 года, 18-й армией командовал Евгений Петрович Журавлев, получивший звание генерал-лейтенанта. Он служил в Красной армии с 1918 года, в 1936-м окончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. В финскую войну был начальником штаба 3-го кавалерийского корпуса. Великую Отечественную начал в должности заместителя командира 5-го механизированного корпуса. Комкор погиб, генерал-майор Журавлев возглавил остатки корпуса. В ноябре его назначили начальником штаба Калининского фронта, а с сентября 1942-го он командовал армиями. К Журавлеву Брежнев не питал таких теплых чувств, как к Леселидзе.
      29 мая 1944 года Леонида Ильича вновь наградили орденом Красного Знамени, поэтому он получил орден с цифрой «2».
      Когда советские войска подошли к Карпатам, приказом Ставки был образован 4-й Украинский фронт. В августе 1944 года в состав фронта включили 18-ю армию. Армия участвовала в освобождении Чехословакии, Польши, Румынии, Венгрии. Командовал фронтом генерал армии Андрей Иванович Еременко, членом военного совета был генерал-полковник Лев Захарович Мехлис, начальником штаба – Леонид Михайлович Сандалов.
      7 ноября опять сменился командующий. Армию принял генерал-майор Антон Иосифович Гастилович. В Красной армии он служил с 1919 года. Войну начал генерал-майором и в этом же звании войну заканчивал. С мая 1942 года он командовал 17-й армией в Забайкалье, далеко от фронта. С весны 1944 года командовал гвардейским стрелковым корпусом.
      Брежнев жаловался старым друзьям, что его не продвигают по службе, что многие начальники политотделов армий уже получили генеральское звание, а его зажимают.
      Еще до войны, 7 мая 1940 года, указом президиума Верховного Совета в вооруженных силах были введены новые звания. Они присваивались правительственной комиссией, которая рассматривала личное дело каждого командира. Для высшего политического состава специальные звания сохранялись. И только когда в октябре 1942 года в очередной раз был упразднен институт военных комиссаров, политработникам дали обычные для армии и флота звания.
      Бригадные, дивизионные, корпусные и армейские комиссары получили генеральские звания. Впрочем, вожделенные генеральские погоны достались не всем бригадным комиссарам.
      Заместитель начальника политуправления Южного фронта Леонид Ильич Брежнев при аттестации стал 15 декабря 1942 года всего лишь полковником. И только 2 ноября 1944 года Брежневу, наконец, присвоили звание генерал-майора.
      Генерал-майор Петр Григорьевич Григоренко, который в хрущевские годы выступил против политики партии и стал известным диссидентом, служил вместе с Брежневым.
      В своей мемуарной книге генерал Григоренко неодобрительно отзывается о Леониде Ильиче:
      «За девять месяцев моей службы под партийным руководством Брежнева я видел следующие выражения его лица: – угодливо-подобострастная улыбка; надевалась она в присутствии начальства и вмещалась между ушами, кончиком носа и подбородком, была как-то приклеена в этом районе: за какую-то веревочку дернешь, и она появится сразу в полном объеме, без каких-либо переходов; дернешь второй раз – исчезнет; – строго-назидательное; надевалось при поучении подчиненных и захватывало все лицо, так же без переходов, внезапным дерганьем за веревочку; лицо вдруг вытягивалось и делалось строгим, но как-то не по-настоящему, делано, как гримаса на лице куклы; – рубахи-парня; надевалось время от времени, при разговоре с солдатами и младшими офицерами; в этом случае лицо, оставаясь неподвижным, оживлялось то и дело подмигиванием, полуулыбками, хитрым прищуром глаза.
      Искусственность выражений лица и голоса производила на людей впечатление недостаточной серьезности этого человека. Все, кто поближе его знал, воспринимали как весьма недалекого простачка. За глаза в армии его называли – Леня, Ленечка, наш «политводитель». Думаю, что подобное отношение к нему сохранилось и в послевоенной жизни.
      На выпуске академии имени М. В. Фрунзе в Кремле в 1960 году я встретился с нашим общим сослуживцем по 18-й армии Деминым. Он уже был генерал-лейтенант, член военного совета Прибалтийского военного округа. Выпили за встречу. Поговорили, вспомнили прошлое.
      В разговоре он спросил:
      – А у Лени бываешь?
      – Нет, – говорю, – я же его не так близко знаю, да, честно говоря, и не люблю надоедать высокому начальству.
      – Ну, напрасно, – сказал он, – Леня любит, когда его посещают одноармейцы. И попасть просто, только позвони, назовись, и тебе назначат время. Я всегда захожу, когда бываю в Москве. Пропустим по рюмашке. Повспоминаем.
      – Ну и как он?
      – Да что тебе сказать? Леня есть Леня, на какую должность его ни поставь».
      Сейчас трудно судить, не была ли такая негативная оценка Брежнева результатом частой на фронте неприязни боевых командиров к политработникам. А может быть, она была продиктована уже более поздним восприятием Леонида Ильича как руководителя КПСС.
      В военной среде Леонид Ильич чувствовал себя неплохо и, судя по иным отзывам, нравился подчиненным. У него было хорошее чувство юмора, он относился к своим офицерам по-человечески.

В генеральских погонах на родное пепелище

      18-я армия закончила свой боевой путь в освобожденной от немецких войск Чехословакии. После войны ее расформировали. Но Брежнев уже получил повышение. Ему благоволил член военного совета фронта генерал-полковник Лев Захарович Мехлис, в прошлом один из помощников Сталина.
      За поражение Крымского фронта Мехлис был снят с должности заместителя наркома обороны и начальника политуправления Красной армии и понижен в звании. За три года войны Мехлис перебывал членом военного совета девяти фронтов. Нигде подолгу не задерживался. Повсюду очень жестко относился к кадрам, безжалостно и часто несправедливо снимал с должности. Пожалуй, единственная его черта, вызывающая симпатию, – это личное бесстрашие.
      Войну он закончил на 4-м Украинском фронте. Мехлис и приметил среди своих подчиненных генерал-майора Брежнева, приблизил его к себе и через голову других политработников назначил в июне 1945 года начальником политуправления фронта. Так что Мехлису Леонид Ильич был обязан многим.
      Тонкость состояла в том, что Леонид Ильич стал начальником политуправления фронта, когда война уже закончилась.
      Его предшественник генерал-лейтенант Михаил Михайлович Пронин приказом от 12 мая был переведен на такую же должность в оккупационные войска в Германии. Но еще 14 мая 1945 года начальник политуправления 4-го Украинского фронта Пронин поставил свою подпись на наградном листе, – писателя Константина Симонова наградили орденом Отечественной войны 1-й степени…
      А Леонид Ильич, став генеральным секретарем, хотел, чтобы во всех его биографиях писалось: в Отечественную прошел путь от начальника политотдела армии до начальника политуправления фронта.
      После войны маршал Москаленко написал воспоминания «На Юго-Западном направлении». Не упустил случая снабдить книгу снимком Брежнева с подписью: «Начальник политуправления 4-го Украинского фронта». Верстка, как положено, отправилась в ГлавПУР на визу. Там эту подпись дотошный инструктор зачеркнул и пометил: «Начальник политотдела 18-й армии».
      Предусмотрительный Москаленко решил послать верстку с поправкой генсеку Брежневу. Тот не счел за труд и ознакомился. Во время первомайской демонстрации на Красной площади Брежнев отозвал в сторону Москаленко, стоявшего на трибуне рядом с другими маршалами, и строго спросил:
      – Ты что, не знаешь, что я был начальником политуправления фронта?
      Маршал стал оправдываться:
      – Это не я зачеркнул, а в ГлавПУРе. Брежнев упрекнул его:
      – А ты почему согласился?
      Печать книги остановили, подпись под фотографией исправили.
      В июле 1945 года постановлением Ставки 4-й Украинский фронт расформировали. На базе штаба и частей образовали Прикарпатский военный округ. Командование округа разместилось в Черновцах.
      Генерал Ортенберг, бывший ответственный редактор «Красной звезды», затем начальник политотдела 38-й армии, знал Брежнева с довоенных времен. А жена Ортенберга училась с Леонидом Ильичом в Днепродзержинском металлургическом институте (потом она ушла из института и стала врачом). Когда Ортенберг после войны ехал домой, Брежнев дружески спросил:
      – Что ты везешь жене?
      Ортенберг рассказывал впоследствии своему другу, – известному литературному критику Лазарю Лазареву, что сильно удивился словам Брежнева, – он и не собирался ничего везти жене. Не из заграничной командировки возвращался, а с войны. Но Леонид Ильич отвез его на склад и помог выбрать шубу.
      За годы войны Леонид Ильич получил два ордена Красного Знамени, орден Красной Звезды, орден Богдана Хмельницкого за освобождение Украины. Уже после окончания войны ему вручили несколько медалей: «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За освобождение Варшавы» и «За освобождение Праги». Но медали раздавали в массовом порядке, и Леонид Ильич считал себя обделенным наградами, у других на груди было богаче. Компенсировал упущенное, став генеральным секретарем.
      Зато Леонид Ильич участвовал в Параде Победы в июне 1945 года на Красной площади в качестве комиссара сводного полка 4-го Украинского фронта. Эти хроникальные кадры часто повторяли в те годы, когда он был главой партии и государства. Бравый веселый генерал смотрелся очень выигрышно…
      Через много лет, отмечая свой день рождения в охотничьем хозяйстве в Завидове, вспоминал заместитель заведующего международным отделом ЦК Анатолий Сергеевич Черняев, Брежнев рассказал несколько смешных эпизодов того памятного дня.
      Генерал Брежнев раньше других приехал в банкетный зал, стал пробираться поближе к тому месту, где должен был появиться Сталин, и опрокинул стопку чистых тарелок.
      После банкета они с трижды Героем Советского Союза Александром Покрышкиным пили в гостинице «Москва». После полуночи их попросили уйти. Покрышкин вытащил пистолет и начал стрелять в воздух. На следующий день об этом доложили Сталину. Тот благожелательно сказал:
      – Герою можно!
      А сам Брежнев, совершенно пьяный, возвращаясь с кремлевского банкета, остановился возле Царь-колокола и долго с ним беседовал…
      В 1981 году в том же Завидове, по словам присутствовавшего там руководителя группы консультантов отдела пропаганды ЦК Вадима Алексеевича Печенева, Брежнев тоже вспоминал те дни:
      – В конце войны шел разговор о том, что нашу армию могут перебросить в составе союзных войск в Париж. По правде говоря, я тогда расстроился. Очень домой хотелось, устал, надоело все. Помню, писал маме: очень соскучился по родине, мама. Вот доберусь до Парижа, залезу на Эйфелеву башню и плюну с нее на всю Европу!
      Во Францию Леонида Ильича не послали. Но еще год он прослужил начальником политуправления Прикарпатского военного округа. Только 18 июня 1946 года его уволили в запас. Бывшего секретаря обкома вернули в гражданскую жизнь.
      О нем вспомнили в ЦК компартии Украины. Возможно, это была инициатива самого Никиты Сергеевича Хрущева, который после войны был первым секретарем республиканского ЦК и одновременно председателем Совета министров Украины. Он возвращал в республику украинские кадры.
      Леонид Ильич Брежнев вернулся с войны в генеральских погонах, что выгодно отличало его от просидевших всю войну в тылу других руководителей страны. Он честно прошел всю войну, хотя и не в окопах. Фронтовику предложили самостоятельную работу.
      30 августа 1946 года на XI пленуме областного комитета Брежнева избрали первым секретарем Запорожского обкома и горкома. Вторым секретарем был Андрей Павлович Кириленко, который работал в Запорожье и до войны. Кириленко был человеком надменным и сухим, но, разумеется, не с начальством. У них с Брежневым сложились дружеские отношения, сохранившиеся до конца жизни.
      Тем временем Никита Хрущев попал у Сталина в опалу. В начале 1947 года вождь лишил его положения единоличного руководителя республики. Хрущев остался главой республиканского правительства. А первым секретарем ЦК компартии Украины Сталин сделал своего проверенного соратника Лазаря Кагановича. Секретарем по сельскому хозяйству назначили Николая Семеновича Патоличева.
      Они вместе с Кагановичем 3 марта на поезде отправились в Киев. На вокзале их провожали родственники и многочисленные подчиненные.
      «Настроение у Кагановича было великолепное, – вспоминал Патоличев. – Он безмерно радовался назначению на Украину. Со многими обнимается, жестикулирует, громко смеется, шутит. К некоторым подходит прощаться по два-три раза. Впопыхах попрощался даже со мной».
      Патоличев принял безудержный энтузиазм Лазаря Моисеевича за чистую монету. На самом деле едва ли Каганович так уж стремился на Украину. Ему не хотелось отдаляться от вождя. Но по въевшейся в плоть и кровь привычке демонстрировал счастье и радость при исполнении нового указания Сталина. Потому и выжил. А если бы позволял себе выражать сомнение в мудрости сталинских назначений и поручений, отправился бы в мир иной вслед за многими другими членами политбюро.
      Освобожденный от должности Хрущев сказал, что «доволен приездом Лазаря Моисеевича», но затаил обиду…
      Приступив к работе в Запорожье, Брежнев увидел, что в войну город был совершенно разрушен. В том числе пострадал крупнейший в стране металлургический завод «Запорожсталь», взорвана знаменитая Днепровская гидроэлектростанция. Эти объекты общесоюзной значимости подлежали восстановлению в первую очередь.
      Восстановительные работы начались еще до Брежнева, но «Запорожсталь» никак не удавалось запустить. За положением дел следили в Москве. «Правда» поместила передовицу, в которой критиковался обком за низкий темп восстановления «Запорожстали».
      Каганович сам отправился в Запорожье.
      «Когда мы знакомились с ходом восстановления „Запорожстали“, – вспоминал Патоличев, – у меня из сознания не выходило понятие штурма. Здесь не строили в нашем обычном понимании, а именно штурмовали. После осмотра „Запорожстали“ я попросил Леонида Ильича показать мне Днепрогэс…»
      Фронтовое знакомство с Кагановичем пригодилось Брежневу. Лазарь Моисеевич был крут, запросто мог снять с должности непонравившегося секретаря обкома. К Брежневу он отнесся благожелательно. И с Патоличевым у Брежнева сложились дружеские отношения. К другим партийным работникам Лазарь Моисеевич меньше благоволил, был резким и жестким, мог вспылить и накричать.
      В июне 1990 года Каганович рассказывал военному историку профессору Георгию Куманеву:
      – Брежнев был довольно боевой полковник, активный. Не был вялым. Я написал о нем Сталину… Так что я Брежнева ценил. И если бы он не был генеральным секретарем ЦК, а просто рядовым работником, он был бы хорошим работником. Брежнев мог быть и секретарем ЦК, и начальником политуправления. Он разумный, толковый, спокойный, решительный человек был, и довольно активный. Я о нем был хорошего мнения…
      Каганович потребовал от первого секретаря обкома Брежнева и начальника строительства Вениамина Эммануиловича Дымшица (будущего заместителя председателя Совета министров СССР) как можно скорее закончить работу. Было принято постановление ЦК компартии Украины «Об ускорении восстановления Запорожстали». Леонид Ильич поднажал, и осенью 1947 года завод заработал. Что бы ни говорили о Брежневе впоследствии, в те годы он не отлынивал от работы.
      В октябре газеты опубликовали рапорт Брежнева и Дымшица Сталину о восстановлении первой очереди «Запорожстали» и начале выпуска холоднокатаного стального листа.
      2 декабря Брежнев «за успехи в возрождении завода „Запорожсталь“ имени Серго Орджоникидзе» получил свой первый орден Ленина. В том же году пустили и Днепрогэс.
      Запорожье, несмотря на тяжкую ношу, осталось для Леонида Ильича приятным воспоминанием. За положением в области он следил и позднее, став руководителем страны. В 1966 году сделал первым секретарем обкома Михаила Николаевича Всеволожского, который при нем был комсоргом ЦК комсомола на «Запорожстрое», а потом первым секретарем горкома комсомола.
      В Запорожье Брежнев жил один, без семьи, которая так и не вернулась из эвакуации. Об этом собственному корреспонденту «Правды» Павлу Смоляку рассказывал редактор областной газеты «Индустриальное Запорожье» Андрей Клюненко. Он служил под началом Брежнева в политотделе 18-й армии.
      – В Запорожье он приехал в цветущем сорокалетнем возрасте, – вспоминал редактор газеты. – Вот и представьте себе: первый секретарь обкома, боевой генерал, красавец мужчина, а вокруг множество молодых вдов. Случалось, Леонид Ильич всерьез кем-то увлекался. Мы, его фронтовые друзья, стали спрашивать: почему не привозишь семью? Почти целый год он отбивался от нас, ссылаясь на то, что в разрушенном Запорожье нет приличной квартиры.
      На склоне лет Брежнев вспоминал, как, приехав в город, велел сшить себе новую форму и сапоги. Однажды, когда за ним пришла служебная машина, он сказал водителю, что пойдет пешком.
      – И я пошел, – горделиво рассказывал Леонид Ильич, – и одним глазом следил, пройдет ли мимо хотя бы одна женщина, не посмотрев в мою сторону…
      Его внучка Виктория (надо понимать, со слов матери) рассказывала съемочной группе Первого канала:
      – Была у деда фронтовая подруга Тамара. После войны дед приехал к бабушке сказать, что уходит. Но этого не произошло. Он не смог. Бабушка знала про него все, и про влюбленности тоже. Но она никому не жаловалась. Она была очень закрытая женщина, вся в себе.
      В семье Брежневых рассказывали такую историю. Когда Леонид Ильич приехал к Виктории Петровне разводиться, она потребовала, чтобы он сам сказал детям, что уходит из семьи. Но, увидев детей, которые бросились ему на шею, Брежнев не нашел в себе сил их оставить…
      Сама «фронтовая подруга» Тамара Николаева так рассказывала о своем романе с Леонидом Ильичом. Она служила медсестрой в госпитале, и ей с подругой предложили перейти в политотдел армии:
      – Кто бы тут долго раздумывал! После крови, грязи предлагают чистую работу в тепле – выписывать партбилеты и аттестаты. На второй день работы Брежнев подошел познакомиться.
      Когда полковник Брежнев узнал, что Тамара из Днепропетровска, обрадовался: землячка.
      – Он называл меня Томой. У него был красивый мягкий баритон. Его речь отличалась от речи других офицеров. Он ведь не кадровый военный. Матерщины и хамства я от него никогда не слышала. Брежнев всем девочкам нравился. Нельзя было в него не влюбиться. И красивый, и веселый. Любил танцевать. Аристократических манер у него не было, но приглашал он очень ласково. Улыбка добродушная, белозубая, с ямочками – ну, невозможно же ему отказать. И вот мы с ним кружимся в вальсе по всему залу, и я чувствую, как он бережно ведет меня, какой он сильный, и он ко мне прижимается.
      После войны Тамара демобилизовалась, уехала в Киев, вышла замуж. По ее словам, Леонид Ильич прислал ей письмо, попросил о встрече. Дальше, если верить ее рассказу, произошла совершенно романная история. Когда она приехала, Виктория Петровна сказала ей:
      – Тома, я все знаю. Я никого не обвиняю и не упрекаю. Я только прошу тебя уехать.
      Тамара в тот же день села на поезд. И на какой-то маленькой станции ее нагнал Брежнев с ординарцем. Леонид Ильич умолял ее остаться с ним, однако она выполнила обещание, данное Виктории Петровне. Но Брежнев не оставил надежды вернуть ее. Приехал в Киев вместе с Львом Захаровичем Мехлисом. Они пришли к ней на квартиру, и Мехлис тоже будто бы уговаривал ее уехать вместе с Брежневым. И она вновь отказалась…
      Невозможно проверить подлинность этого рассказа и установить, действительно ли Леонид Ильич собирался оставить семью ради новой подруги. Конечно, нельзя отказывать Брежневу в праве на романтические чувства и смелые поступки. Но, учитывая пуританские нравы, царившие в партийно-политическом аппарате, трудно предположить, что Брежнев был готов рискнуть карьерой ради женщины. Он предпочитал короткие интрижки без обязательств. И совсем невозможно представить себе принципиально аскетичного Мехлиса, нетерпимого к нарушению партийных норм, упрашивающим «фронтовую подругу» бросить мужа и начать новую жизнь вместе с женатым человеком…
      Очередным повышением Брежнев был обязан Кагановичу. В ноябре 1947 года Лазарь Моисеевич перебросил его в Днепропетровскую область, одну из крупнейших на Украине, на пост первого секретаря обкома и горкома. Туда Брежнев вызвал семью.
      Новое назначение утвердили в Москве. В протоколе заседания политбюро ЦК ВКП(б) № 59 за 1947 год говорилось:
      «Вопросы ЦК КП(б) Украины
      Принять предложения ЦК КП(б) Украины:
      а) Об освобождении т. Найденова П. А. от обязанностей первого секретаря Днепропетровского обкома КП(б) Украины;
      б) об утверждении т. Брежнева Л. И. – первым секретарем Днепропетровского обкома КП(б), освободив его от обязанностей первого заместителя секретаря Запорожского обкома КП(б) Украины».
      На областной конференции Брежнева представил секретарь украинского ЦК Леонид Георгиевич Мельников.
      В западных областях Украины шла кровавая война с националистическим подпольем, которое пользовалось поддержкой местного населения, а в Киеве номенклатура обосновывалась со всеми удобствами. Обустройством быта Хрущева занимались на высшем уровне, в феврале 1945 года приняли постановление политбюро ЦК Украины под грифом «особая папка», в котором, в частности, давалось указание республиканскому наркомату торговли:
      «а) создать спецбазу наркомторга при шестом отделе НКГБ УССР (с которой питается член политбюро ЦК ВКП(б)). Открыть для этой базы отдельный счет и выделить оборотные средства;
      б) выдавать наряды на необходимый ассортимент продуктов, а также на промтовары через Совнарком УССР и наркоматы, по заявкам начальника шестого отдела НКГБ УССР;
      в) при спецбазе создать подсобное хозяйство, портняжную и сапожную мастерские».
      Шестой отдел наркомата госбезопасности ведал охраной члена политбюро Хрущева. Личная охрана отвечала и за продовольственное снабжение Никиты Сергеевича и его семьи, нанимала сапожников и портных, которые шили ему обувь и одежду…
      Бытом первых секретарей обкомов занимались местные хозяйственные органы. Продовольствие и промтовары, как тогда говорили, полагались им бесплатно. Другое дело, что не все было на областных складах, но снабженцы знали, что хозяина области надо обеспечить всем, чем только возможно.
      Когда карточную систему, введенную во время войны, отменили, это сказалось и на положении номенклатурных работников. ЦК и Совет министров Украины 14 января 1948 года в соответствии с указаниями Москвы приняли постановление:
      «1. Отменить с 1 января ныне действующий порядок бесплатного отпуска продовольствия, выдачу денежно-продовольственных лимитов на промтовары руководящим советским и партийным работникам.
      2. Прекратить расходование средств из фонда улучшения социально-бытового обслуживания на бесплатный отпуск продуктов на дачи и другие виды бесплатной выдачи продовольствия и промтоваров руководящим советским и партийным работникам.
      3. Установить с 1 января руководящим советским и партийным работникам УССР, которые получают в настоящее время бесплатно продовольствие, выдачу дополнительно к получаемой ими заработной плате временного денежного довольствия в размере от 2-х до 3-х должностных окладов в месяц».
      Но партийное начальство продолжали снабжать закрытым порядком. Только за продукты и одежду нужно было платить. Оклад у первого секретаря обкома и без того был высоким, а цены низкими. Вопрос о деньгах не стоял. Купить в магазинах было нечего! Хлебозаготовки 1946 года оставили Украину без хлеба.
      «Голод 1946 года как бы продолжал трагедию голодомора 1933 года, – вспоминал Александр Семенович Капто, который впоследствии стал секретарем ЦК компартии Украины по идеологии. – Умерших не успевали выносить не только из сельских хат. Они лежали у забора, у опустевшего магазина, просто во дворе. Многие высохли настолько, что тела, казалось, хватало только для заедавших вшей, другие опухли до неузнаваемости…»
      По данным органов внутренних дел республики, к лету 1947-го больше миллиона человек страдало от дистрофии, триста с лишним тысяч, надеясь спасти, госпитализировали, сорок шесть тысяч жителей Украины умерли от голода…
      Днепропетровск Брежнев застал в столь же бедственном положении, что и Запорожье, – шахты затоплены, заводы разрушены, дома сожжены, центр города лежал в руинах.
      «Города, по-существу, не было, – вспоминал крупный партийный работник Федор Трофимович Моргун, который после войны учился в Днепропетровском сельскохозяйственном институте, – город был мертв. Водопровод и транспортные коммуникации бездействовали».
      Восстановлением города днепропетровцы в немалой степени обязаны Брежневу. В 1948 году его наградили медалью «За восстановление предприятий черной металлургии Юга». Занимался он не только крупными предприятиями, но и сельским хозяйством. Первому секретарю обкома полагалось три машины – личная, подменная (на случай ремонта основной, а в реальности на ней ездила жена) и для поездок в районы.
      Через десять с лишним лет на расширенном президиуме ЦК Хрущев нещадно корил своих соратников за недооценку кукурузы. Он вспомнил трудный 1949 год и посмотрел на Брежнева:
      – Вот он первый выговор получил тогда за кукурузу.
      – Ничего не получил, – поправил Брежнев Никиту Сергеевича, – выговора не было.
      – Мы его на всю Украину ославили тогда, – не слушая своего соратника, продолжал Хрущев, – но лучшая кукуруза была в Днепропетровске, и мы тогда публично сняли это обвинение. Но мы уж ему дали тогда, а если бы не дали, так и не получили бы…
      Впоследствии Леонид Ильич всегда с удовольствием приезжал в Днепропетровск, заходил в обком, где был равно внимателен со всеми – от уборщицы до первого секретаря. У него была завидная память на лица.
      В июле 1950 года Леонида Ильича вызвали в Москву. Никита Сергеевич уже работал в столице секретарем ЦК ВКП(б). Ему было поручено подыскать нового первого секретаря для Молдавии. Он отправил в Кишинев Брежнева. После него первым секретарем в Днепропетровске стал Кириленко.
      На пленуме ЦК компартии Молдавии зачитали представление ЦК ВКП(б): «Товарищ Брежнев в партии свыше двух десятков лет, молодой сравнительно товарищ, сейчас в полной силе. Он землеустроитель и металлург, хорошо знает промышленность и сельское хозяйство, что доказал на протяжении ряда лет своей работой в качестве первого секретаря обкома. Человек опытный, энергичный, моторный, он прошел всю войну, у него есть звание генерала, и руку он имеет твердую…»

Хозяин республики

      В июле 1950 года пленум ЦК компартии Молдавии обсуждал постановление союзного ЦК о недостатках в работе республиканской партийной организации. Бывший первый секретарь Николай Григорьевич Коваль, занявший этот пост после войны, был самокритичен, признал свои ошибки. Брежнев не тронул своего предшественника. Коваль остался в республике и много лет работал председателем Госплана.
      И председателем правительства остался Герасим Яковлевич Рудь, который в 1931 году окончил Московскую сельскохозяйственную академию имени К. А. Тимирязева по специальности агроном – организатор крупного социалистического хозяйства.
      Перед войной Рудя – директора Тираспольского колхозного сельскохозяйственного техникума – назначили первым заместителем председателя Совнаркома Молдавии, а после войны, побыв недолго республиканским наркомом по иностранным делам, Герасим Яковлевич возглавил правительство. На нем, как и на других кишиневских руководителях, лежит вина за трагедию Молдавии.
      После смерти Брежнева в январском номере журнала «Новый мир» за 1983 год появились последние три главы из его книги «Воспоминания», среди них «Молдавская весна»:
      «Молдавия была одна из самых молодых союзных республик. Правобережная ее часть не прошла вместе со всей страной грандиозной школы советского строительства. В считаные годы она должна была пройти путь пятилеток или даже десятилетий. В Молдавии бурно развивались все те процессы, которые уже прошли в других республиках за более долгий срок. Иным глухим районам, лежавшим за Днестром, предстояло вырываться к социализму наикратчайшим путем».
      Ускоренное движение к социализму, о котором говорится в воспоминаниях Леонида Ильича, оказалось гибельным для республики.
      В 1924 году была образована Молдавская Автономная Советская Социалистическая Республика. В Москве считали, что без Бессарабии территория Молдавии не полная.
      Триста лет Бессарабия принадлежала Турции. С 1812 года входила в состав Российской империи. В 1918 году Бессарабию присоединила к себе Румыния. После договоренностей Сталина и Гитлера, летом 1940 года, Красная армия вошла на территорию Бессарабии. Румынская армия не оказала сопротивления, и Бессарабия была включена в состав СССР.
      2 августа 1940 года в составе Советского Союза появилась Молдавская Советская Социалистическая Республика. Но переустроить экономику на социалистический лад из-за войны не успели. Эти территории опять оказались под управлением Румынии, которая воевала вместе с гитлеровской Германией.
      После войны в республике приступили к сплошной коллективизации, что само по себе было губительно для сельского хозяйства. В 1946 году было приказано придать хлебозаготовкам «классовый» характер – забрать хлеб у «кулацко-зажиточного слоя». В реальности забирали хлеб у всех, у кого он был. Уполномоченные уездных партийных комитетов обыскивали крестьянские дома, тех, кто не хотел отдавать хлеб, сажали в подвалы. Крестьянам приходилось распродавать скот, имущество, чтобы купить зерно и сдать государству. За несколько килограммов кукурузы можно было купить лошадь или овцу.
      В 1945-м и особенно в 1946 году на республику обрушилась жестокая засуха, какой не было полвека. Это привело к массовому голоду.
      Во время войны в Молдавии оказался будущий знаменитый писатель, а тогда младший лейтенант Красной армии Василь Быков. Со своим взводом он участвовал в освобождении Молдавии от немецких и румынских войск. Через много лет Быков вспоминал:
      «В Молдавии провизии было много, не то что на Украине. В каждом доме – хлеб, даже белый, вдоволь молока, масла, сыра, сушеных фруктов. Колхозы ограбить молдаван еще не успели, зато на законном основании грабили войска, которым из тыла почти перестали доставлять продовольствие».
      Сразу после окончания войны, в 1945-м, лейтенант Быков вновь оказался в тех же местах. Картину он увидел страшную:
      «В деревушке не оказалось ни одного человека. Дворы заросли лебедой… И так было на всем пути – в то лето в Молдавии стояла страшная засуха, повлекшая за собой голод. Поля вокруг были черные, выжженные зноем. Во время войны такого не было. Обезлюдели сотни сел, люди ушли на Украину…»
      В июле 1946 года на пленуме республиканского ЦК в Кишиневе два первых секретаря уездных комитетов партии попросили снизить план хлебозаготовок. В ответ прозвучали обвинения в антипартийной и антигосударственной деятельности. Глава республиканского правительства Герасим Рудь негодовал на пленуме ЦК в октябре 1946 года:
      – Некоторые партийные и советские руководители объясняют неудовлетворительное выполнение плана хлебозаготовок объективными условиями: засухой, неурожаем. Это является серьезной политической ошибкой…
      Робкие руководители Молдавии боялись обращаться в Москву за помощью. А к концу 1946 года не хватало хлеба даже для того, чтобы отоваривать карточки. Выход нашли: сократили число тех, кто получал карточки, и уменьшили нормы выдачи хлеба.
      Иждивенцам (то есть неработающим) выдавали двести пятьдесят граммов хлеба в день, детям – триста граммов. Хлеб почти наполовину состоял из овсяной, ячменной и кукурузной муки. Стал исчезать хлеб и в коммерческой торговле, что ударило по горожанам. У магазинов выстроились длинные очереди, в которых то и дело возникали драки. Хлеба завозили так мало, что он доставался только сильным.
      Молдавская деревня переживала катастрофу, что усугублялось принудительной сдачей хлеба государству. После хлебозаготовок крестьянам ничего не оставалось. На трудодень даже в благополучных колхозах выдавали полкилограмма зерна, а картофеля – считаные граммы. Из-за недостатка кормов и воды резали скот. Когда его съели, начался настоящий голод. Первыми жертвами становились дети, у них развивалась дистрофия.
      Директор одной из школ докладывал в уездный комитет:
      «Дети едят верхнюю корку подсолнухов, сердцевину кочанов капусты, желуди. Лица детей бледные, в классе случаются обмороки и рвоты».
      В пищу шли корни дикорастущих трав, камыши, в муку добавляли примеси макухи, сурепки, размолотых виноградных зерен. Это вело к тяжелым желудочно-кишечным заболеваниям. Маленькие дети умирали от истощения. Молдаване пытались бежать в соседнюю Румынию, но им этого не позволяли, пограничники перехватывали беглецов сотнями.
      Николай Семенович Патоличев, который тогда был секретарем ЦК и начальником управления по проверке партийных кадров, вспоминал, как ему позвонил Сталин.
      – Ко мне на прием попросились руководители Молдавии, – сказал вождь. – Они хотят доложить что-то важное. Я разрешил им приехать в Москву, и они приехали. Но не имею времени их принять. Поручаю вам – примите их, разберитесь как следует и к утру представьте предложения. Говорят, что-то у них очень плохо.
      Что именно «плохо», Сталин не стал уточнять, хотя прекрасно знал ситуацию в Молдавии: республика умирала от голода. Ему просто не хотелось заниматься неприятным делом, хотя речь шла о судьбе целой республики.
      Помогать Молдавии не хотели, и в мае 1947 года пленум республиканского ЦК констатировал: крестьянские хозяйства из-за войны и засухи «неспособны в подавляющей массе своей собственными силами подняться до уровня элементарной хозяйственной деятельности».
      Были зафиксированы десятки случаев людоедства. В основном убивали и ели маленьких детей (все это подробно описано в изданной республиканской Академией наук монографии Б. Г. Бомешко «Засуха и голод в Молдавии 1946–1947 гг.»).
      В конце концов пришлось организовать сотни бесплатных пунктов питания для тех, кто уже был на грани истощения. Небольшая помощь, поступавшая от союзного правительства, разбазаривалась и разворовывалась.
      Один из министров республиканского правительства докладывал в феврале 1947 года первому секретарю ЦК компартии Молдавии и председателю Совета министров о ситуации в гагаузских селах:
      «На пути от Чадыр-Лунги до Конгаза валялись трупы, которые находились неподобранными продолжительное время.
      В первом селе, где я остановился, – Баурчи, крупный населенный пункт, – сплошное безмолвие. Людей на улицах и во дворах не видно. В центре села сельсовет, его крыльцо и помещение забиты опухшими старушками и детьми. Некоторые из них в полуобморочном состоянии.
      Рядом питательный пункт. Возле окна выдачи – свалка и нечеловеческие вопли.
      В сельсовете мне доложили обстановку. В ночь перед моим приездом выявлено четыре жутких факта убийства и людоедства. Поедание трупов приняло массовый характер, причем умирающие старухи просят своих детей и внучат, чтобы съели их трупы, обещая им прощение грехов и спасение. Отмечены факты воровства трупов, свезенных, но не захороненных на кладбище.
      Точных данных о состоянии населения сельсовет не имел. Доложили, что за прошедший день умерло двадцать шесть человек. Предложил немедленно провести подворный обход. Выявлено семьдесят три трупа. Большинство трупов было спрятано в сараях, погребах, на чердаках, в сугробах. У значительной части трупов обрезаны мякоть и конечности.
      Этот же обход дал возможность собрать более ста детей-сирот, находившихся в холодных помещениях, без надзора, в полуобморочном состоянии…»
      Партийно-государственный аппарат республики не в состоянии был распорядиться тем, что имел, организовать медицинскую помочь голодающим. Лечили только тех, кто сам мог добраться до сельсовета или больницы. Больных клали прямо на пол. Они заражали друг друга чесоткой, желудочными инфекциями. По больным ползали вши. Взрослых и детей держали в одном больничном бараке. Взрослые отбирали еду у детей. А двух-трехлетние и не могли есть плохо пропеченный хлеб. Молока им не давали.
      По официальным данным, дистрофией переболела пятая часть населения республики – около четырехсот тысяч человек. Точная цифра умерших не установлена. Молдавские ученые называют цифру в двести тысяч человек. Были месяцы, когда в день умирали триста-четыреста человек.
      Чиновники, подобранные по принципу партийности и преданности власти, оказались абсолютно беспомощными, столкнувшись с реальными проблемами. Зато аппарат продолжал борьбу с врагами. 4 октября 1948 года ЦК ВКП(б) принял постановление по Молдавии, в котором местным властям было приказано:
      «Повысить политическую бдительность, своевременно разоблачать и пресекать враждебную деятельность кулацко-националистических элементов, развернуть пропаганду колхозного строя…»
      По постановлению ЦК в Молдавии, как в 1930-е годы по всему Советскому Союзу, создавались политотделы МТС (машинно-тракторных станций) в качестве опорных пунктов борьбы с мнимыми кулаками. Провели мобилизацию коммунистов на должности начальника политотдела, его заместителя, женорганизатора и редактора политотдельской газеты.
      Началась кампания очищения деревни от «враждебных элементов». В ночь с 5 на 6 июня 1949 года в Молдавии была проведена массовая акция: выселили из республики шесть с лишним тысяч «кулацких» семей, вместе с детьми – тридцать пять тысяч человек (см. журнал «Отечественная история», № 1/2001). Депортировали их в отдаленные районы СССР. Средства производства у них отобрали, то есть просто ограбили. Это произвело тяжелое впечатление на молдаван, у которых не было предвоенного опыта коллективизации и массовых репрессий.
      Теперь они стали подавать заявления с просьбой принять в сельхозартель, потому что крестьянам объяснили: члены колхозов не подлежат выселению. За полтора месяца в артели вступило крестьян больше, чем за три с половиной года.
      Последним аргументом стало постановление Совета министров и ЦК республики от 5 августа 1949 года «Об упорядочении землепользования в колхозах западных районов МССР». Единоличным хозяйствам земельные участки (сады, виноградники, пашня), расположенные на колхозных землях, заменялись на другие, – вне общественных полей. Иначе говоря, у крестьян забирали сады, виноградники и хорошую обработанную землю.
      К приезду Брежнева в Молдавию насильственная коллективизация практически была завершена. Сельское хозяйство по-прежнему находилось в бедственном положении, что списывалось на происки врагов.
      «Враги у колхозного строя были, – говорилось в написанной от имени Брежнева „Молдавской весне“. – Вредили они чаще всего исподтишка: наговорами, провокациями, пробирались подчас к руководству хозяйствами, проталкивали туда своих людей и всячески старались подорвать веру людей в колхозы. Они брались и за обрезы, хотя массового характера такие выступления не носили…»
      Не злой по натуре человек, Брежнев, как и многие чиновники сталинского времени, воспитал в себе умение не замечать страдания и несчастья окружающих. Действовал инстинкт самосохранения: человек искренний и чувствительный в аппарате не задержался бы.
      В Молдавии вокруг первого секретаря собрались люди, которые будут работать с ним многие годы.
      Константин Устинович Черненко руководил отделом пропаганды, Николай Анисимович Щелоков работал в Совете министров республики, Сергей Павлович Трапезников возглавлял Высшую партийную школу, Виктор Андреевич Голиков стал помощником первого секретаря, Семен Кузьмич Цвигун сначала был начальником отдела в Министерстве госбезопасности Молдавии, а с октября 1951 года заместителем министра.
      Министром госбезопасности был генерал-майор Иосиф Лаврентьевич Мордовец, закончивший церковно-приходскую школу и начавший трудовую деятельность коногоном на Александровском руднике шахты № 4 Днепровского уезда Екатеринославской губернии. Как земляк Брежнева он тоже мог рассчитывать на хорошую карьеру. Но Мордовца в 1955 году из органов убрали, назначили начальником отдела кадров Министерства коммунального хозяйства Молдавии, а через год отправили на пенсию.
      Зато другие соратники Леонида Ильича со временем займут руководящие кресла в Москве. Самую успешную карьеру сделал Черненко. В брежневских воспоминаниях «Молдавская весна» говорится:
      «Идеологическая работа партийной организации республики имела огромное значение для становления новой Молдавии. Здесь надо было проявить умение убеждать людей, находить правильные организационные формы, а главное, самому быть убежденным борцом, чутким к товарищам и требовательным к себе работником.
      В этой связи мне бы хотелось отметить, что всеми этими партийными качествами обладал заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК КП(б) Молдавии Константин Устинович Черненко. Молодой, энергичный коммунист, еще до работы в республике приобретший большой партийный опыт, он все силы отдавал порученному делу.
      Впоследствии К. У. Черненко занимал ряд крупных партийных и советских постов, и всюду проявлялся этот его талант и опыт. Сегодня К. У. Черненко член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС».
      Черненко родился в 1911 году в деревне Большая Тесь Минусинского уезда Енисейской губернии (ныне Красноярский край). В большой семье он был седьмым ребенком. Мать рано умерла. Отец помыкался с детьми и вновь женился. Мачеха оказалась неудачной. Дети к ней не привыкли. В двенадцать лет Константин нанялся подпаском, на следующий год стал пастухом. Платили едой и одеждой.
      На комсомольскую работу он пришел, окончив школу крестьянской молодежи. Это, говоря современным языком, было профтехучилище, рассчитанное на подростков из беднейших семей. Юношу взяли в райком комсомола внештатным заведующим пионерским отделом, потом сделали освобожденным председателем совета пионерской дружины. А через несколько месяцев, в 1929 году, поставили заведовать отделом пропаганды.
      С Брежневым его роднила любовь к Есенину. Черненко даже дали выговор за то, что читал «кулацкого» поэта. В райкоме он проработал года два. Когда комсомол объявил призыв в пограничные войска, пошел в военкомат. На заставе был секретарем партийной ячейки. Ему предлагали остаться в кадрах погранвойск, но он вернулся в родное Новоселово, и его сразу взяли в райком партии заведовать отделом пропаганды и агитации, затем направили в Уярский райком партии.
      В самом Красноярске Черненко руководил краевым Домом партийного просвещения, потом стал заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации крайкома партии. В 1941 году его сделали секретарем Красноярского крайкома. Любопытно, что человек, практически не имевший образования, пошел именно по идеологической линии. Перед самой войной Черненко занимался созданием ленинского музея в селе Шушенском. Потом уже дважды туда приезжал, смотрел на свое детище, остался доволен.
      Осенью 1942 года в Красноярском краевом издательстве вышла книга «И. В. Сталин в сибирской ссылке», в выходных данных значилось: ответственный редактор – К. У. Черненко. Говорят, что книга не понравилась в Москве и тираж пошел под нож. Черненко освободили от должности секретаря обкома и послали в Москву учиться в Высшую школу парторганизаторов при ЦК. Сам он на эту тему не распространялся.
      Взяли его сразу на второй курс, и учился он два года. Получил диплом и с направлением, подписанным Маленковым, поехал в Пензу, где стал секретарем обкома партии. В 1948 году его перевели в Кишинев. Скудное образование не помешало Черненко сделать фантастическую карьеру. Причина тому не только удачное знакомство с Брежневым, но и очевидные природные способности: прежде всего исполнительность и готовность самоотверженно работать на благо начальника…
      С Щелоковым Брежнев познакомился еще до войны в Днепропетровске. После войны Николай Анисимович работал на Украине. В 1951 году его направили в соседнюю Молдавию первым заместителем председателя Совета министров республики. Щелоков нравился Брежневу.
      Злые языки утверждали, что еще больше Леониду Ильичу понравилась жена Щелокова. Впрочем, разговоры о любвеобильности Брежнева ходили всегда. Через много лет после его смерти корреспондентка «Комсомольской правды» в Кишиневе отыскала одну из его бывших секретарей – Аллу Мохову (тогда она была Фроловой) и прямо ее спросила:
      – В Кишиневе говорят, что ваша дочь Татьяна на самом деле дочь Брежнева и очень на него похожа.
      – Глупости, – ответила Алла Мохова. – Неправда, не похожа. Он был намного старше меня. И с его супругой Викторией Петровной мы общались.
      Леонид Ильич приметил девушку в столовой ЦК и распорядился перевести Аллу к нему в секретариат. По ее словам, Брежнев работал до поздней ночи и только в субботу, после трудового дня, заказывал фильмы и вел своих секретарш в кинозал.
      – Он любил картины с Орловой, Целиковской. Очень нравились ему «Волга-Волга», «Трактористы».
      В 1974 году генеральный секретарь Брежнев приехал в Молдавию, нашел Аллу и уговаривал ее лететь с ним в Москву. Сотрудники республиканского КГБ интересовались потом у нее, о чем она наедине говорила с Леонидом Ильичом. Алла Мохова – не первая, кто рассказывал, как Брежнев умолял ее бросить все и уехать с ним…
      Такая же история произошла с секретарем Брежнева в Алма-Ате Нелли Михайловной Джадайбаевой. Ее отыскала съемочная группа Первого канала. Она тоже вспоминала Брежнева с восхищением:
      – Он всегда был в центре внимания. Такая у него была обаятельнейшая натура. И хороводы с нами водил, и в играх участвовал. Он комплименты умел делать и ручку поцеловать.
      Ее тоже спросили о дочери, которая, как утверждают, очень похожа на Леонида Ильича.
      – Я знаю об этих разговорах, – ответила Нелли Джадайбаева. – Я все это перестрадала очень сильно! Приходилось даже объяснять: Леонид Ильич уехал из республики в феврале пятьдесят шестого, а моя дочечка родилась в конце пятьдесят седьмого. Но разговоры ходили. А я так страдала, просто ужас!
      Бывший председатель КГБ Владимир Семичастный вспоминал в газетном интервью:
      – Он не пропускал ни одной юбки! Мне рассказывал начальник Девятого управления КГБ Володя Чекалов, как к Брежневу привели двух закройщиц из спецателье снять мерку для костюма. Не успел Володя оглянуться, как Брежнев этих девочек уже общупал. К женскому полу он был неравнодушен. Это, кстати, был еще один фактор, влиявший на подбор кадров. Например, с чьей-то супругой он был в близких отношениях, или она ему нравилась, – он начинал двигать ее мужа…
      Среди его пассий фигурировала и жена полковника Семена Цвигуна, тогда заместителя министра госбезопасности Молдавии, и Ивана Бодюла, который со временем станет первым секретарем ЦК компартии Молдавии. У них были красивые жены, это обстоятельство тоже будто бы сыграло роль в их возвышении…
      Иван Иванович Бодюл после войны работал в Молдавии. Постепенно поднимался по ступенькам карьерной лестницы – секретарь райкома, инструктор отдела ЦК, с 1959-го второй секретарь, с 1961 года первый секретарь ЦК компартии Молдавии. Брежнев сохранил его на этом посту, щедро награждал. Иван Иванович Бодюл стал даже доктором философских наук…

Из ЦК в ГлавПУР

      Работу Брежнева в Молдавии Москва одобряла. Об этом свидетельствовала, например, подписанная им статья под названием «Критика и самокритика – испытанный метод воспитания кадров», опубликованная в журнале «Большевик» в сентябре 1952 года.
      Но эти успехи дались Леониду Ильичу не легко.
      В 1952 году в Молдавии у него случился инфаркт миокарда. Он проснулся утром с сильной болью в груди. Его срочно госпитализировали. Месяц он лежал в больнице.
      В протоколе заседания политбюро № 88 записано:
      «Предоставить первому секретарю ЦК КП(б) Молдавии Брежневу Л. И. полуторамесячный отпуск с 20 июня 1952 года для лечения».
      Полтора месяца Леонид Ильич провел в подмосковном санатории «Барвиха», пока не почувствовал себя здоровым, хотя это потрясение не прошло бесследно.
      В октябре 1952 года Брежнев во главе республиканской делегации прибыл на XIV съезд партии. Он рассчитывал быть избранным в Центральный комитет. Но его ждал более приятный сюрприз.
      Руководитель Молдавии выступал на четвертый день работы XIV съезда. Речь, написанную его сотрудниками в Кишиневе, дорабатывали в ЦК партии. Сталин следил за выступавшими и приметил Леонида Ильича, который внешне выгодно отличался от других партийных руководителей.
      16 октября 1952 года Сталин на первом после XIV съезда, организационном, пленуме ЦК объявил новый состав партийного руководства. Он достал из кармана френча собственноручно написанную бумагу и сказал:
      – В президиум ЦК можно было бы избрать, например, таких товарищей…
      К удивлению присутствовавших, Сталин включил в высшее партийное руководство ряд новых и сравнительно молодых партработников, в том числе Леонида Ильича Брежнева. Его Сталин сделал секретарем ЦК и кандидатом в члены президиума ЦК, созданного вместо политбюро. Так Леонид Ильич оказался в высшей лиге. Он сам был поражен неожиданным взлетом. Ему было всего сорок пять лет, и он уже почти достиг вершины власти.
      Новый секретариат ЦК был многочисленным.
      В него вошли (помимо Сталина): Аверкий Борисович Аристов (заведующий отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК), Леонид Ильич Брежнев, Николай Григорьевич Игнатов (министр заготовок), Георгий Максимилианович Маленков (второй человек в партаппарате), Николай Александрович Михайлов (заведующий отделом пропаганды и агитации), Николай Михайлович Пегов (заведующий отделом по подбору и распределению кадров), Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко (заместитель председателя Совмина по заготовкам сельскохозяйственных продуктов и сельскохозяйственного сырья), Михаил Андреевич Суслов и Никита Сергеевич Хрущев.
      Из них при Брежневе сохранятся только Суслов, который будет работать секретарем ЦК до самой смерти, и Пегов, свояк Суслова. В брежневские годы Николай Пегов заведовал отделом ЦК по работе с загранкадрами и выездам за границу.
      18 октября высокопоставленные аппаратчики во главе со сталинским помощником Александром Николаевичем Поскребышевым, который стал теперь именоваться «секретарь президиума и бюро президиума ЦК КПСС», составили проект распределения обязанностей среди секретарей ЦК.
      Брежневу, как имеющему фронтовой опыт, решили поручить «наблюдение за работой Главного политического управления военного министерства и Главного политического управления военно-морского министерства». Маленков прочитал проект и в основном согласился.
      Леонид Ильич на Старой площади был человеком новым. Ушлые московские чиновники его не знали, поэтому первоначально не включили в состав постоянной комиссии по вопросам обороны при президиуме ЦК. В этой комиссии предполагалось решать все военные дела. Таким образом, Леонид Ильич оказывался в стороне. Но чиновников поправил Сталин, и 19 ноября Брежнева ввели в состав комиссии по вопросам обороны.
      20 октября в одиннадцатом часу вечера в кабинет Сталина пригласили почти всех секретарей ЦК и высших идеологических чиновников. Брежнев впервые увидел, как делается большая политика, что и как говорит вождь в тесном кругу своих соратников. В основном Сталин выражал недовольство дурным состоянием идеологической работы:
      – Наша пропаганда ведется плохо, кака какая-то, а не пропаганда. Все недовольны постановкой дела пропаганды. Нет ни одного члена политбюро, который был бы доволен работой отдела пропаганды. У наших кадров, особенно у молодежи, нет глубоких знаний марксизма. Особенно плохо поставлена пропаганда в газетах, в частности в «Правде»…
      Заседание в сталинском кабинете продолжалось около часа. Его оформили как заседание секретариата ЦК, утвердившего распределение обязанностей между секретарями. Окончательно это было утверждено 27 октября.
      Полномочия Брежнева по указанию Сталина были расширены. Вождь настоял на том, чтобы новым секретарям ЦК дали больше прав, – он спешил ввести их в курс дела, чтобы заменить молодыми старшее поколение руководителей партии.
      Леонид Ильич должен был не только контролировать армейских и флотских политработников, но и наблюдать «за делом подбора и распределения кадров по линии военного и военно-морского министерства». Это теоретически наделяло Брежнева серьезной властью – все важные назначения в военном ведомстве требовали его согласия.
      Военным министром с 1949 года был маршал Александр Михайлович Василевский. Он являлся всего лишь членом ЦК, так что по партийному званию стоял ниже Брежнева. Но Василевский с военных лет был близок к Сталину, который ему покровительствовал. Так что маршал не нуждался в поддержке Брежнева, а мог в случае необходимости напрямую обратиться к вождю.
      Брежнев еще несколько раз побывал в кабинете вождя. 17 ноября 1952 года Сталин собрал секретарей в десять часов вечера и до двенадцати объяснял, как они должны работать. Леонид Ильич слушал и вникал.
      1, 3 и 4 декабря 1952 года Брежнев присутствовал на заседании президиума ЦК, когда было принято решение завести печально знаменитое «дело врачей» и вновь реорганизовать Министерство госбезопасности.
      11 декабря в сталинском кабинете обсуждалось сразу несколько вопросов. Леонид Ильич внимательно наблюдал за тем, как принимаются решения. Он успел пройти краткий курс в сталинской школе управления, хотя Сталин ни разу не вызывал его для личной беседы. У престарелого вождя не было сил возиться с каждым новичком.
      16 декабря решался вопрос о выделении денег вооруженным силам. 29 декабря рассмотрение вопроса продолжилось.
      26 января 1953 года Сталин в последний раз собрал у себя руководителей партии. Больше они в таком составе не собирались. Вождю оставалось жить чуть больше месяца. Он чувствовал себя слабым и усталым и даже перестал читать присылавшиеся ему документы. В последний раз Сталин побывал в Кремле 17 февраля, когда принимал индийского посла. 27 февраля он в последний раз покинул дачу, чтобы побывать в Большом театре – посмотрел «Лебединое озеро».
      В ночь на 1 марта у Сталина случился инсульт.
      Начиная со 2 марта руководители страны встречались только в узком кругу. Брежнева не приглашали. Он недолго пробыл в высшем эшелоне. За четыре с небольшим месяца не успел установить нужные контакты, никак себя не проявил. Составляя список нового руководства, старые члены политбюро его просто вычеркнули. Он был не нужен.
      Со смертью Сталина его карьера рухнула.
      5 марта на совместном заседании ЦК, Совета министров и президиума Верховного Совета (оно началось в восемь часов вечера, когда Сталин еще был жив) Брежнева освободили от обязанностей секретаря ЦК «в связи с переходом на работу начальником политуправления военно-морского министерства».
      Многие высшие чиновники лишились постов, но всем подобрали приличные должности, и только от Брежнева, можно сказать, избавились. Начальник политуправления – должность, приравненная к заместителю министра, то есть на много ступенек ниже той, что он занимал с октября 1952 года.
      Падение с олимпа было крайне болезненным. Только что он ощущал себя одним из руководителей страны, заседал за одним столом со Сталиным… Теперь ему предстояло подчиняться своим недавним подчиненным. Можно без преувеличения сказать, что 1953 год был в жизни Брежнева одним из худших.
      Военно-морской министр адмирал Николай Герасимович Кузнецов, человек прямой и резкий, оберегал престиж флотской службы. Он холодно встретил бывшего секретаря ЦК, считая, что политработник, который никогда не плавал, бесполезен на флоте.
      Но это было еще полбеды! Буквально через десять дней военно-морское министерство объединили с военным министерством – в Министерство обороны. Объединили и политорганы.
      Брежнев вообще остался без работы и в мае 1953 года написал слезное письмо главе правительства Маленкову:
      «В связи с упразднением Главного политуправления ВМС, я обращаюсь к Вам, Георгий Максимилианович, с большой просьбой… Почти тридцать лет своей трудовой деятельности я связан с работой в народном хозяйстве. С 1936 года на советской и партийной работе. Люблю эту работу, она для меня вторая жизнь… Теперь, когда возраст приближается к 50 годам, а здоровье нарушено двумя серьезными заболеваниями (инфаркт миокарда и эндотернит ног), мне трудно менять характер работы или приобретать новую специальность.
      Прошу Вас, Георгий Максимилианович, направить меня на работу в парторганизацию Украины. Если я допускал в работе какие-либо недостатки или ошибки, прошу их мне простить».
      Слово «эндартериит» (серьезное заболевание ног) Брежнев не смог написать правильно.
      Маленков послание переадресовал Никите Сергеевичу. На письме осталась пометка «Хрущев ознакомился». Ни Маленков, ни Хрущев на мольбу Леонида Ильича не откликнулись.
      Брежнева сделали заместителем начальника Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота. Приказом министра обороны № 01608 21 мая он был возвращен в кадры Советской армии. В порядке компенсации за понижение в должности 4 августа 1953 года ему присвоили звание генерал-лейтенанта.
      Леонид Ильич в ГлавПУРе тосковал и затаил обиду на Маленкова. Служба эта ему не нравилась, ездить по частям он не любил, армейская жизнь его не интересовала. С начальником ГлавПУРа генерал-полковником Алексеем Сергеевичем Желтовым отношения у него не сложились. Но Желтов трогать бывшего секретаря ЦК не решался.
      Страдать Леониду Ильичу пришлось недолго – чуть больше года. О нем вспомнил Никита Хрущев и пригласил в ЦК на беседу, которая изменила жизнь Брежнева.
      «Целина прочно вошла в мою жизнь, – говорится в написанных от его имени воспоминаниях. – А началось все в морозный московский день 1954 года, в конце января, когда меня вызвали в ЦК КПСС. Сама проблема была знакома, о целине узнал в тот день не впервые и новостью было то, что массовый подъем целины хотят поручить именно мне».
      В реальности было не совсем так – он поехал в Казахстан вторым секретарем республиканского ЦК. И в брежневской «Целине» вовсе не упоминается имя Хрущева, хотя целина была целиком и полностью его идеей.
      В январе 1954 года Никита Сергеевич направил членам президиума ЦК записку, в которой констатировал: зерновая проблема в стране не решена. Необходимо «расширение в ближайшие годы посевов зерновых культур на залежных и целинных землях в Казахстане и Западной Сибири».
      Тогдашние руководители Казахстана во главе с первым секретарем Жумабаем Шаяхметовым возражали: «Распашка целинных и залежных земель приведет к нарушению интересов коренного казахского населения, так как лишает его выпасов скота».
      Хрущев решил, что надо заменить руководство республики. Никита Сергеевич еще не был единоличным хозяином страны, ему приходилось советоваться и принимать во внимание мнение других членов президиума. В результате первым секретарем в Алма-Ату послали бывшего первого секретаря ЦК компартии Белоруссии Пантелеймона Кондратьевича Пономаренко.
      С Хрущевым у них были плохие отношения еще с тех пор, как они руководили соседними республиками. Но Пантелеймон Пономаренко не унывал. Он прошел хорошую школу. Начинал подмастерьем в шапочной мастерской, окончил Московский институт инженеров транспорта, четыре года прослужил в Красной армии. В 1937 году Пономаренко взяли в аппарат ЦК инструктором. Его приметил Маленков, и в тридцать шесть лет Пономаренко назначили первым секретарем ЦК компартии Белоруссии.
      Уже на пенсии Пантелеймон Кондратьевич вспоминал, как впервые побывал на даче у Сталина:
      – По ходу застолья отошел что-то положить в тарелку, вернулся и чувствую, что сел в нечто мягкое и скользкое. Обомлел, не шевелюсь. Все уже курят на террасе, а я остался за столом один.
      Его позвал Сталин:
      – Почему не идете?
      Пономаренко робко объяснил:
      – Я во что-то сел.
      – Сталин позвал Берию:
      – Лаврентий, иди сюда. Когда ты кончишь свои дурацкие шутки? Зачем подложил Пономаренко торт?
      Судя по тому, что Сталин продолжал приглашать Берию к себе на дачу, вождя эти примитивные шутки развлекали. Хотя Пономаренко принадлежал к числу его любимцев.
      Иван Александрович Бенедиктов, министр сельского хозяйства при Сталине и Хрущеве, уверял, что именно Пономаренко Сталин хотел сделать главой правительства вместо себя:
      «Обладая твердым и самостоятельным характером, Пантелеймон Кондратьевич одновременно был коллективистом и демократом до мозга костей, умел располагать к себе, организовывать дружную работу широкого круга людей.
      Сталин, видимо, учитывал и то, что Пономаренко не входил в его ближайшее окружение, имел собственную позицию и никогда не старался переложить ответственность на чужие плечи. Документ о назначении Пономаренко председателем Совета министров был завизирован уже несколькими членами политбюро, и только смерть Сталина помешала выполнению его воли».
      Бенедиктов, видимо, ошибался: кроме него, никто не смог подтвердить желание Сталина сделать Пономаренко главой правительства. Документы такие не найдены, да и непохоже было, чтобы Сталин собирался кому-то уступать свое кресло…
      После смерти вождя Пономаренко назначили союзным министром культуры. Он демонстрировал полнейший либерализм. Кто-то из ученых, побывав у Пономаренко, восхищался:
      – Да он понимает юмор!
      Писатель Корней Чуковский вспоминал, что «эпоху Пономаренко» называли «идеологическим нэпом».
      5 декабря 1953 года Чуковский описал в дневнике сцену посещения министра культуры. Они пришли к Пономаренко вместе с писателем Константином Фединым. Министр больше часа излагал свою программу, рассказал, что руководитель ансамбля народного танца Игорь Моисеев пригласил принять его новую постановку.
      Пономаренко ответил Моисееву:
      – Вы меня кровно обидели.
      – Чем? – спросил тот.
      – Какой же я приемщик?! Вы мастер, художник, – и никакие приемщики здесь не нужны… Я Кедрову и Тарасовой прямо сказал: отныне ваши спектакли освобождены от контроля чиновников. А Шапорину… Шапорину я не передал тех отрицательных отзывов, которые слышал от влиятельных правительственных лиц, я сказал ему только хорошие отзывы, нужно же ободрить человека… Иначе нельзя… Ведь художник – человек впечатлительный…
      Упомянутые Пантелеймоном Пономаренко народные артисты СССР Алла Тарасова и Михаил Кедров пришли к министру от имени Московского художественного театра, Юрий Шапорин был известным композитором. На постановку его оперы «Декабристы» приехали члены президиума ЦК после ареста Берии.
      Федин и Чуковский поблагодарили Пономаренко за то, что он их принял.
      – Помилуйте, в этом и заключается моя служба…
      Зато вторым секретарем Хрущев назначил в Казахстан человека, которого с полной уверенностью мог считать своим выдвиженцем. Дело не только в том, что Брежнев уже работал под его руководством на Украине. Никита Сергеевич вернул Леонида Ильича на высокий партийный пост, вновь открыл ему дорогу наверх. Брежнев был благодарен и демонстрировал свою признательность Никите Сергеевичу. На протяжении почти десяти лет он воспринимался как хрущевский человек.

Личное поручение Никиты Сергеевича

      30 января 1954 года президиум ЦК КПСС принял решение о смене кадров в Алма-Ате. 5 февраля на пленуме ЦК компартии Казахстана за неудовлетворительное руководство селом (формулировка, продиктованная Москвой) освободили от работы первого секретаря Жумабая Шаяхметова и второго секретаря Ивана Ильича Афонова. Члены республиканского ЦК послушно проголосовали за назначение на их место Пономаренко и Брежнева. Секретарем ЦК по сельскому хозяйству избрали местного – Фазыла Каримовича Карибжанова.
      17-18 февраля состоялся VII съезд компартии Казахстана. Только теперь Пономаренко и Брежнева избрали членами республиканского ЦК.
      27 февраля решением президиума ЦК КПСС Брежнев был освобожден от должности заместителя начальника ГлавПУРа «в связи с избранием вторым секретарем Центрального Комитета Коммунистической партии Казахстана с оставлением в кадрах Советской Армии».
      Личное дело генерал-лейтенанта Брежнева хранилось в сейфе начальника ГлавПУРа генерала Епишева. Особо доверенным генералам он показывал брежневскую папку. В документах, заполненных в годы войны, в графе «национальность» Леонид Ильич писал «украинец» (так же было записано в паспорте, выданном ему в 1947 году). Переехав в Москву, стал писать «русский»… Когда Брежнев вступал в партию в 1929 году, то в графе анкеты «родной язык» написал сначала «украинский». Потом зачеркнул и написал «русский».
      23 февраля – 2 марта 1954 года проходил пленум ЦК КПСС, который принял постановление «О дальнейшем увеличении производства зерна в стране и об освоении целинных и залежных земель», где имеются «огромные массивы неосвоенных земель с плодородными черноземами и каштановыми почвами, на которых можно получать высокий урожай без больших капитальных вложений».
      Пантелеймон Пономаренко, только-только поставленный во главе республики, на пленуме обвинил в национализме казахских почвоведов, которые доказывали, что не все целинные земли можно пахать. Но ученые оказались правы, начались пыльные бури, на огромных площадях был уничтожен пахотный слой…
      Новым руководителям республики поставили задачу освоить в 1954–1955 годах шесть с лишним миллионов гектаров новых земель. В республику стало поступать много новой техники. В первые два года приехали триста шестьдесят тысяч механизаторов, строителей, агрономов.
      В 1954 году Казахстан заготовил четверть миллиарда пудов хлеба, в два с половиной раза больше, чем в 1951-м, когда собрали рекордный по прежним понятиям урожай.
      В Алма-Ате Брежнев сблизился с Динмухамедом Ахмедовичем Кунаевым, которого друзья называли Димашем. Брежнев всегда будет поддерживать Кунаева, а тот станет его надежной опорой в политбюро.
      В марте 1955 года Кунаев, тогда президент республиканской Академии наук, приехал в Москву, чтобы выступить на сессии Верховного Совета. Устроился в одном из кабинетов постоянного представительства правительства Казахстана при Совете министров СССР писать доклад.
      Вдруг его позвали в кабинет постоянного представителя республики. Там находились Пономаренко и Брежнев. Пономаренко спросил:
      – Чем занят?
      – Готовлю доклад.
      Они почему-то рассмеялись.
      – Не мучайтесь, выступать не придется, – сказал Пономаренко. – Мы хотим сделать вам предложение. На бюро ЦК мы только что утвердили вас председателем Совмина республики. Что скажете на это?
      – Буду выполнять директиву ЦК, – ответил Кунаев.
      – Мы так и думали, – довольно кивнул Брежнев.
      – Сейчас поедем в ЦК. Представим вас Хрущеву. Будьте готовы через десять минут, – сказал Пономаренко.
      Пономаренко и Брежнев доложили первому секретарю о положении в республике, решили несколько вопросов. Хрущев пожелал Кунаеву успеха. Беседа длилась полчаса.
      Целина находилась под постоянным контролем Хрущева. Он часто приезжал в Казахстан, проводил совещания с республиканским активом. С правой стороны от него садился Брежнев, с левой – Пономаренко. Все замечали, что Пономаренко сидел невеселый, даже хмурый и не обращался к Хрущеву. А Брежнев, напротив, постоянно кивал в сторону Никиты Сергеевича и пребывал в хорошем настроении. Это описано в воспоминаниях Михаила Андреевича Жихарева, который в те годы работал в сельхозотделе ЦК компартии Казахстана.
      Пономаренко старался дружить с казахскими писателями, читал современную казахскую литературу. Однажды Кунаев зашел к Пономаренко, чтобы вместе пойти в гости к знаменитому писателю Мухтару Ауэзову. Вдруг зазвонил аппарат ВЧ.
      Пономаренко, поговорив, объяснил Кунаеву, что звонил Хрущев. Настроение у него испортилось. Первый секретарь Казахстана признался:
      – С Хрущевым становится работать все труднее и труднее.
      А спустя несколько дней так же при Кунаеве из Москвы позвонил министр иностранных дел Вячеслав Михайлович Молотов. Закончив разговор, Пономаренко сказал:
      – Помните, я говорил вам о моих отношениях с Хрущевым? Сейчас, после разговора с Молотовым, все прояснилось. Меня заставляют перейти на дипломатическую работу. Я уезжаю в Польшу.
      Он вызвал помощника и велел подготовить самолет. Через несколько минут помощник доложил, что самолет будет готов к вылету через три часа. Пономаренко собрал членов бюро, объявил, что его отзывают в Москву, и попрощался.
      В аэропорту Пономаренко провожал только Динмухамед Кунаев. Больше никто из членов бюро не приехал. Опальных руководителей забывают сразу. После Польши Пономаренко отправили послом в Нидерланды. Впрочем, и там его продержали недолго. Некоторое время он руководил кафедрой в Институте общественных наук при ЦК (Ленинской школе), где рассказывал посланцам из стран третьего мира, как надо вести партизанскую войну.
      После отъезда Пономаренко из Казахстана Михаил Жихарев с коллегами из сельхозотдела ЦК пришли к Брежневу, чтобы передать материалы для очередного собрания актива. В приемной Леонида Ильича сидел его доверенный помощник Виктор Андреевич Голиков.
      Заведующий сельхозотделом ЦК компартии Казахстана дипломатично сказал Брежневу:
      – Теперь работать будет труднее, раз Пономаренко отзывают в Москву.
      Леонид Ильич ответил:
      – А мне и при нем было не легче.
      Брежнев был злопамятным. В 1965 году он отправил Пономаренко на пенсию, хотя Пантелеймон Кондратьевич занимал и так весьма скромную должность. Пенсионер Пономаренко пережил Брежнева…
      После ухода Пономаренко, в августе 1955 года, первым секретарем Казахстана избрали Брежнева, вторым секретарем прислали Ивана Дмитриевича Яковлева из Новосибирского обкома.
      На целине Брежнев много работал, засиживался в ЦК за полночь. Постоянно ездил по республике.
      Михаил Жихарев вспоминает, что однажды Леонида Ильича ночью из Семипалатинска отправили в Алма-Ату в больницу. Ему стало плохо, закружилась голова, он потерял сознание и упал. Когда вернулся на работу, объяснил, что ездил по области и три ночи не спал. В другой раз ему стало плохо в Целинограде. Очнулся на носилках.
      «В те годы, – рассказывал секретарь Уральского обкома компартии Казахстана Юрий Александрович Булюбаш, – это был в высшей степени культурный человек. Даже в неофициальной обстановке не выносил грубости и невежества. И с юмором у него было все в порядке, любил рассказывать анекдоты. Всегда одетый с иголочки. Неряхам мог заметить: „Ну и чухонцы вы!“ Лично я других настолько открытых и простых политических деятелей не знаю».
      В определенном смысле Леониду Ильичу не повезло. 1955 год выдался на редкость тяжелым. На целине его назвали «годом отчаяния»: засуха, ни одного дождя за все лето. Посевы в Казахстане погибли. Но Хрущев к Брежневу претензий не имел. Наоборот, он все больше симпатизировал своему выдвиженцу. И Леониду Ильичу недолго оставалось работать в Казахстане.
      На XX съезде партии в феврале 1956 года Брежнев выступал как руководитель партийной организации Казахстана. Но после съезда в Алма-Ату он не вернулся. На организационном пленуме ЦК, 27 февраля, Брежнева вновь, как в 1952 году, избрали кандидатом в члены президиума и секретарем ЦК. В 419-м номере гостиницы «Москва» делегация Казахстана искренне поздравила Брежнева с высокой должностью.
      В апреле 1956 года первым секретарем ЦК компартии Казахстана избрали Ивана Яковлева. Вторым секретарем утвердили Николая Ивановича Журина. Он родился в Оренбурге, где окончил профтехучилище, а работать начал в Актюбинском паровозном депо помощником машиниста. В Алма-Ату его перевели с должности первого секретаря Актюбинского обкома. На этот же пост он впоследствии вернулся и руководил областью еще восемь лет.
      Леонид Ильич теперь вновь принадлежал к высшему руководству страны. Когда Брежнева избрали секретарем ЦК, Аверкий Борисович Аристов, который ведал силовыми структурами, принес его досье, и они его вместе сожгли.
      Леонид Ильич был счастлив. Таким его впервые увидел главный переводчик советского руководства Виктор Михайлович Суходрев:
      «Выше среднего роста, крепкий, молодцеватый, с зачесанной назад шевелюрой, он словно излучал здоровье и силу».
      В гостинице «Советская» был устроен прием. Заведующий протокольным отделом Министерства иностранных дел показал Леониду Ильичу на группу переводчиков, готовых помочь в общении с иностранцами.
      «Брежнев окинул нас взглядом, – вспоминал Суходрев, – поздоровался с каждым из нас за руку, затем улыбнувшись, галантно согнул руку в локте и предложил ее Татьяне Сиротиной – единственной в нашей группе женщине-переводчице.
      – Отлично! Мне как раз нужна переводчица, – произнес он своим красивым баском.
      Татьяна у нас была женщина боевая – она тут же взяла его под руку, и Брежнев все той же энергичной походкой направился с ней в главный зал».
      Протоколы заседаний президиума ЦК свидетельствуют, что Брежнев поначалу почти не выступал, больше слушал. Чувствовал себя неуверенно рядом с такими тяжеловесами, как Молотов, Маленков, Жуков, Булганин. Но он был нужен Хрущеву как верный человек. Никита Сергеевич включал его то в одну, то в другую комиссию – разобраться с Госпланом или подготовить документ по венгерским делам.
      В разгар венгерского народного восстания, 3 ноября 1956 года, принимается решение срочно отправить в Венгрию Микояна и Брежнева. Причем в протоколе записано: «…вылет в два-три часа», потом исправлено: «…вылет в 7–8 часов утра». Микоян и Брежнев находились в Венгрии два дня – 4 и 5 ноября. Но в чем заключалась их миссия, историкам установить не удалось.
      4 ноября принимается решение их отозвать. 6 ноября они уже участвуют в заседании президиума.
      Брежнев как секретарь ЦК получал записки из разных отделов аппарата и должен был на них реагировать.
      6 июля 1956 года ему передали записку отдела культуры ЦК относительно поездки в ГДР выдающегося пианиста Святослава Теофиловича Рихтера. Руководители Восточной Германии просили Министерство культуры СССР прислать Рихтера на торжества, посвященные столетию со дня рождения композитора Роберта Шумана.
      Но чекисты посылать Рихтера за границу не хотели:
      «Отец Рихтера (по национальности немец) в 1941 году был расстрелян органами госбезопасности. Мать (русская), по имеющимся данным, переехала в Западную Германию, где проживает и в настоящее время. Сам С. Рихтер фактически является одиноким, детей не имеет, его брак с певицей Н. Дорлиак не зарегистрирован, окружение его не вызывает особого одобрения, ведет замкнутый образ жизни.
      Органы безопасности замечаний в отношении С. Рихтера не имеют. Его гастрольные поездки в странах народной демократии проходили без замечаний. Тем не менее, КГБ (т. Бельченко) предложение Министерства культуры о направлении в ГДР С. Рихтера не поддерживает».
      Генерал-полковник Сергей Саввич Бельченко был тогда заместителем председателя КГБ.
      Записку написал тогдашний заместитель заведующего отделом культуры ЦК литературный критик Борис Сергеевич Рюриков, будущий главный редактор журнала «Иностранная литература». Он работал в ЦК при Сталине и был тогда освобожден от должности «за покровительство антипатриотической группе театральных критиков».
      Рюриков напомнил, что Рихтера много раз приглашали за границу, но под разными предлогами его не пускали:
      «Полагая, что государственные учреждения относятся к нему с недоверием, С. Рихтер за последнее время мало выступает в концертах, находится в нервозном состоянии, стал играть хуже, а недавно даже прервал концертное выступление в Малом зале консерватории.
      Имея в виду вышеизложенное, отдел культуры ЦК КПСС считает возможным согласиться с предложением Министерства культуры СССР о направлении в ГДР С. Рихтера с тем, однако, условием, чтобы в качестве сопровождавшего был направлен в ГДР один из ответственных работников управления внешних сношений Министерства культуры СССР».
      Это был ловкий ход. Под крышей Управления внешних сношений министерства работали сотрудники госбезопасности. Таким образом пианист оказывался под опекой КГБ, и чекисты отвечали бы в том случае, если бы что-то произошло.
      Брежнев вынес резолюцию на записке: «Согласиться».
      При Леониде Ильиче Рихтеру даже присвоили звание Героя Социалистического Труда.
      27 октября 1956 года отдел культуры ЦК предложил организовать критические отклики на статью о драматургии и театре, помещенную в журнале «Вопросы философии». Статья носила откровенно антисталинский характер. Работники ЦК увидели в ней «огульное охаивание и опорочивание кадров государственного и партийного аппарата».
      Записку положили на стол секретарю ЦК Петру Николаевичу Поспелову, который поставил резолюцию «согласиться». Но Поспелов был «простым» секретарем. В общем отделе посчитали, что его мнения недостаточно, и о записке доложили Брежневу – кандидату в члены президиума ЦК. После чего его помощник Голиков записал: «У т. Брежнева Л. И. возражений нет. Согласия т. Поспелова П. Н. достаточно (указание т. Брежнева)».
      К пятидесятилетию, 18 декабря, Брежнев получил второй орден Ленина «за выдающиеся заслуги перед Коммунистической партией и советским народом».
      На заседании президиума 28 января 1957 года Брежнев решительно поддержал одну из важнейших хрущевских идей – замену отраслевого принципа управления промышленностью и строительстом территориальным:
      – Соображения, изложенные в записке Никиты Сергеевича, правильны. На местах выросли хорошие кадры.
      Против создания совнархозов и упразднения министерств возражал практически один только Молотов, который перестал быть министром иностранных дел, но оставался членом президиума и первым заместителем главы правительства. Он часто вступал в полемику с Хрущевым. Сторонники Никиты Сергеевича, в том числе Брежнев, устроили Вячеславу Михайловичу проработку.
      13-14 февраля 1957 года идеи Хрущева утвердил пленум ЦК. 10 мая Верховный Совет принял соответствующий закон. Упразднили десять общесоюзных и пятнадцать союзно-республиканских министерств. Все подчиненные им предприятия передали совнархозам, которые подчинялись непосредственно правительству. Верховные Советы республик образовали сто пять совнархозов.
      Через семь лет Брежнев поставит эту реорганизацию Хрущеву в вину и воссоздаст распущенные министерства.
      Благодаря хорошим отношениям с Хрущевым позиции Леонида Ильича в аппарате крепли. Он уже принадлежал к числу, условно говоря, «старших» секретарей.
      Он же решительно бросился на защиту Хрущева, когда летом 1957 года Молотов, Маленков, Каганович и Булганин решили свергнуть Никиту Сергеевича. На президиуме ЦК 18 июня они предъявили Хрущеву целый список обвинений.
      Расклад был не в пользу Хрущева. Семью голосами против четырех президиум проголосовал за снятие Хрущева с поста первого секретаря. Но произошло неожиданное: Никита Сергеевич нарушил партийную дисциплину и не подчинился решению высшего партийного органа.
      Ночь после заседания он провел без сна со своими сторонниками. Вместе они разработали план контрнаступления.
      Никита Сергеевич точно угадал, что члены ЦК – первые секретари обкомов – поддержат его в борьбе против старой гвардии и простят первому секретарю такое нарушение дисциплины.
      Ключевую роль в его спасении сыграли председатель КГБ Иван Александрович Серов и министр обороны Георгий Константинович Жуков. Жуков самолетами военно-транспортной авиации со всей страны доставлял в Москву членов ЦК, а Серов их правильно ориентировал.
      Леониду Ильичу в первый же день бурных заседаний президиума ЦК стало плохо, у него заболело сердце, и врачи его увезли. Они диагностировали очаговые изменения в миокарде.
      Он написал заявление в президиум ЦК:
      «Будучи прикован к постели внезапным тяжелым сердечным заболеванием, сопровождающимся падением сил, и категорическим запретом врачей подниматься с постели, я, к моему великому огорчению, лишился возможности после первых двух заседаний участвовать в дальнейших заседаниях Президиума ЦК, проходивших 19 и 20 июля с. г. В связи с этим считаю своим партийным долгом сделать это заявление.
      Выступления тт. Маленкова, Кагановича, Молотова показали, что разногласия зашли очень далеко, а высказанные ими предложения носят раскольнический характер и затрагивают коренные интересы всей партии и государства. Поэтому такого рода вопросы не могут быть решены на Президиуме ЦК, а по моему глубокому убеждению в соответствии с Ленинскими партийными принципами должны быть рассмотрены и решены на Пленуме ЦК нашей партии.
      Как член ЦК КПСС, я категорически настаиваю на немедленном (в один – два дня) созыве пленума ЦК КПСС».
      Заявление Брежнева разослали партийному руководству.
      К пленуму Леонид Ильич почувствовал себя лучше, пришел на заседание и выступил. На пленуме ЦК люди Хрущева составляли большинство. Остальные, увидев, чья берет, тотчас присоединились к победителю.
      Брежнев на пленуме говорил Маленкову:
      – Вы ввели биологический подбор кадров. Ведь вы ввели родословный принцип в подборе кадров, определяя их способность по бабушкам и дедушкам. Сколько пострадало на этом!
      Хрущев одолел своих соперников, и на октябрьском пленуме ЦК над ними устроили судилище.
      Молотова, Маленкова, Кагановича было в чем обвинить – участие в репрессиях, выступления против решений XX съезда, за сохранение культа Сталина. Обвинить секретаря ЦК по идеологии Дмитрия Трофимовича Шепилова, который тоже критиковал Хрущева, было не в чем.
      Шепилов сам готовил доклады о развенчании культа личности; с Молотовым, Кагановичем и Булганиным у него были плохие отношения. Поэтому на него просто лились потоки брани. Шепилов на пленуме пытался объяснить, что членов президиума ЦК нелепо называть заговорщиками:
      – Не представляю себе, чтобы председатель Совета министров ставил вопрос о захвате власти. Подумайте. У кого же власть захватывать? Или тогда приходим к выводу, что у нас в президиуме есть люди, имеющие власть, и люди, не имеющие власти… Я говорил на президиуме, что есть сильные, есть драгоценные качества у товарища Хрущева, я их перечислил, и есть слабые, есть такие качества, которые в условиях ослабления коллективного руководства могут принести серьезные неприятности. Это нормальный путь обсуждения. Это ж на президиуме говорилось, а не в подполье…
      Шепилову кричали из зала, что товарищи видели, как его машину догнала машина Кагановича и он пересел к Лазарю Моисеевичу. Значит, сговаривались против Хрущева?
      Шепилов изумленно отвечал:
      – Да мы часто все встречаемся, гуляем, что же тут подозрительного? Тем более мы с Кагановичем соседи в дачном поселке.
      Тут подал голос Брежнев:
      – Семнадцатого числа я позвонил тебе в кабинет днем по служебному делу. Твой помощник сказал, что ты давно в Кремле. Я спросил: у кого? У товарища Кагановича. Ты был там два с половиной часа.
      Радостные голоса из зала:
      – Были у Кагановича?
      – Нет, – пытался объясниться Шепилов, – сейчас факты одного времени переносятся на другое и представляются в искаженном виде.
      И Брежнев, и Шепилов вернулись с войны в генеральских погонах, что выгодно отличало их от просидевших всю войну в тылу других руководителей страны.
      Молодые и крепкие Брежнев и Шепилов были чуть ли не единственными прилично выглядевшими партийными руководителями. Они выделялись среди пузатых, низкорослых, каких-то физически ущербных членов политбюро. И Брежневу, и Шепилову приятная внешность помогла в карьере. Сталину – особенно в старости – нравились красивые, статные, молодые генералы. Сталин, а затем Никита Хрущев продвигали и приближали и Брежнева, и Шепилова.
      В 1957 году Брежнев и Шепилов были уже секретарями ЦК и кандидатами в члены президиума ЦК. Еще одна ступенька, еще один шаг – и они уже небожители. Оба были не аскетами, а жизнелюбами, пользовались успехом у женщин. На этом общее между ними заканчивается, и пути их расходятся.
      Брежнев был любителем домино и застолий с обильной выпивкой, свой в компании коллег-партсекретарей. Профессор Шепилов, экономист по профессии, прекрасно разбирался в музыке, театре, литературе. При любом удобном случае Шепилов все бросал и спешил в Большой театр на премьеру.
      Леонид Брежнев оказался умелым политиком. В решающую минуту в борьбе за власть он безошибочно встал на сторону победителя. А Шепилов поступил так, как считал справедливым и честным, то есть остался, в сущности, наивным человеком, хотя уже не раз был бит жизнью.
      Дмитрий Трофимович потерял все посты и попал в Боткинскую больницу, а затем был отправлен в город Фрунзе директором Института экономики Академии наук Киргизской ССР.
      Леонид Ильич Брежнев 29 июня 1957 года на пленуме, который исключил из высшего руководства «антипартийную группу», стал полноправным членом президиума ЦК.
      «Однажды в Барвихе, – вспоминал заместитель министра иностранных дел Владимир Семенович Семенов, – Громыко пригласил меня погулять и третьим оказался Л. И. Брежнев. Молодой тогда еще, красивый, имевший успех у женщин (это мне говорили сестры), Леонид Ильич всю дорогу, а мы прошли, наверное, километров шесть, рассказывал о некоторых своих личных переживаниях и работе периода борьбы с группировкой Маленкова, Булганина и других. В его оценках Хрущева проскальзывали скрытые критические нотки, хотя они были вместе тогда. Меня заинтересовал этот горячий и напористый человек, хотя я не представлял себе, конечно, как он развернется впоследствии».
      После пленума Хрущев поручил Брежневу важнейшие вопросы – военную промышленность, ракетостроение и космонавтику. Леонид Ильич сумел установить правильные отношения с генеральными конструкторами ракетно-космических систем, у каждого из которых был сложный характер. В случае несогласия с Брежневым они могли обратиться и к Хрущеву. Но они приняли Леонида Ильича, считали его своим представителем при Хрущеве.
      Никита Сергеевич все больше доверял своему выдвиженцу. Хрущев и глава правительства Булганин в июле 1957 года ездили в Чехословакию. Во время их отсутствия на заседаниях президиума ЦК председательствовал Брежнев.
      Когда в октябре 1957 года Хрущев снял с должности министра обороны маршала Жукова, Брежнев одним из первых высказался против Георгия Константиновича, с возмущением говорил о культе Жукова в армии. И, кстати, став главой страны, своего негативного отношения к Жукову не изменил.
      27 февраля 1956 года решением пленума ЦК было образовано бюро ЦК КПСС по РСФСР – «в целях более конкретного руководства работой республиканских организаций, областных, краевых партийных, советских и хозяйственных органов и более оперативного решения вопросов хозяйственного и культурного строительства РСФСР».
      В аппарате российского бюро образовали шесть отделов: партийных органов; промышленно-транспортный; сельскохозяйственный; административных и торгово-финансовых органов; пропаганды и агитации; науки, школ и культуры.
      Председателем бюро ЦК по РСФСР был назначен Хрущев. 3 января 1958 года на заседании президиума Брежнева утвердили заместителем председателя бюро ЦК. Ему поручили партийные кадры и промышленность России.
      25 марта 1958 года Хрущев окончательно решил избавиться от своего прежнего соратника Николая Александровича Булганина, который еще оставался главой правительства. Тут же прозвучало предложение назначить на этот пост Хрущева.
      – Другого предложения быть не может, – констатировал Брежнев. – Приход товарища Хрущева на пост предсовмина неизмеримо повысит авторитет правительства. Во внешнюю политику страны он вносит свою гениальность.
      17 апреля на заседании президиума ЦК решили образовать Военный научно-технический комитет по атомному, водородному и ракетному оружию при Совете обороны СССР. Председателем назначили Хрущева, заместителем – Брежнева. К Леониду Ильичу и обратились за помощью главные создатели советского ядерного оружия – академики Юлий Борисович Харитон и Андрей Дмитриевич Сахаров. Они были обеспокоены тем, что готовится неправильное, с их точки зрения, постановление правительства.
      «Брежнев, – рассказывал академик Сахаров, – принял нас в своем новом маленьком кабинете в том же здании, где когда-то я видел Берию».
      Когда появились академики, Брежнев воскликнул:
      – А, бомбовики пришли!
      Леонид Ильич весело рассказал, что его отец считал тех, кто создает новые средства уничтожения людей, главными злодеями и говорил: надо бы этих злодеев вывести на большую гору, чтобы все видели, и повесить.
      – Теперь я и сам занимаюсь этим черным делом, как и вы, и тоже с благой целью, – сказал Брежнев.
      Он внимательно выслушал академиков, что-то записал в блокнот и резюмировал:
      – Я вас вполне понял и посоветуюсь с товарищами. Вы узнаете о решении.
      Он прислушался к академикам. Постановление Совета министров не было принято…
      Член политбюро Виталий Иванович Воротников вспоминал, как Брежнев побывал на куйбышевском заводе «Прогресс». Это бывший московский велосипедный завод «Дукс», который появился в конце XIX века. После революции его переименовали в Государственный авиационный завод № 1. В войну эвакуировали в Куйбышев. Завод выпускал самолеты, последним был стратегический бомбардировщик Ту-16. В конце 1957 года заводу поручили выпуск первой межконтинентальной баллистической ракеты Р-7 конструкции Сергея Павловича Королева.
      В цехах Леонид Ильич поговорил с рабочими, произвел на всех благоприятное впечатление. Статный, улыбчивый, общительный, с неизменной сигаретой в мундштуке, Леонид Ильич легко входил в контакт, хотя и несколько позировал. На острые вопросы рабочих отвечал просто и терпеливо. Сам задавал вопросы по делу.
      Осенью 1958 года Воротников побывал у Брежнева в Москве. Секретарь ЦК был бодр, активен, непрерывно курил. Держался просто и приветливо. Несколько раз отвлекался на телефонные разговоры. Одному из собеседников недовольно сказал:
      – Избавь меня от своих забот. Я и так завален делами, раньше девяти вечера не ухожу из ЦК.
      Леонид Ильич хотел показать посетителям, что он очень занятой человек, но для них нашел время. Он действительно внимательно выслушал посетителей, позвонил главнокомандующему Военно-воздушными силами маршалу авиации Константину Андреевичу Вершинину, попросил его прислушаться к предложениям завода.
      14 декабря 1959 года на заседании президиума ЦК Хрущев вдохновенно рассказал о том, какой он видит новую программу КПСС. За пятнадцать-двадцать лет надо достроить коммунистическое общество. Советская власть создана. Что теперь остается? Обеспечить старость пенсионерам, детей отправить в интернаты. Да еще обеспечить сменяемость чиновников, чтобы не засиживались на высоких должностях.
      – Полностью разделяю предложения, – сказал Брежнев. – Предложения Никиты Сергеевича есть дальнейшее развитие ленинского учения о государстве. Народ и партия примут этот документ очень хорошо. Зримые черты коммунизма приобретут реальное осязаемое содержание, – интернаты, бесплатное обучение, обеспечение старости, дальнейшее повышение ежедневного потребления продуктов питания. Надо поддержать предложение Никиты Сергеевича…
      Как бывший руководитель Казахстана Брежнев следил за положением в республике. Ему пришлось заниматься серьезным кризисом, возникшим в республике.
      В декабре 1958 года был пленум ЦК в Москве. Руководителей Казахстана, Яковлева и Кунаева, позвали в комнату президиума. Без предисловий Хрущев объяснил, что ЦК направляет в Казахстан Николая Ильича Беляева и рекомендует его на пост первого секретаря.
      Беляева, работавшего на Алтае, в 1955 году сам же Хрущев забрал в Москву и сделал секретарем ЦК КПСС. Но вскоре разочаровался в своем выдвиженце и решил переправить его из столицы в республику.
      – Ну а Яковлев будет вторым секретарем, – заключил Хрущев. – Пленум по организационным вопросам нужно провести очень организованно.
      Кунаев обещал, что все будет сделано. Они вернулись в Свердловский зал. Но Яковлев не захотел быть вторым там, где только что был первым. Он сказал, что хочет уехать из республики, и его послали в Ульяновск, где он стал первым секретарем. Карьера его пошла под уклон. Из Ульяновска Яковлева перевели в 1961 году в Омск с большим понижением – председателем горисполкома.
      Да и Николаю Беляеву, направленному в Казахстан, не повезло. В 1959 году в Казахстане урожай погиб, посевы накрыл ранний снег. Республика обещала сдать девятьсот миллионов пудов хлеба, а сдала только семьсот. Но самое неприятное было еще впереди.
      1 августа 1959 года в городе Темиртау строители Карагандинского металлургического комбината отказались выходить на работу из-за плохих бытовых условий.
      В Москве придавали особое значение этому объекту, который открывал возможность освоения огромного Карагандинского угольного бассейна. В город со всей страны по комсомольским путевкам прибыло большое количество молодых рабочих, которых не могли обустроить. Да и самой работы еще не было.
      Молодежь не знала чем заняться. Пятнадцать тысяч человек разместили в армейских палатках, кормили плохо. В жару, характерную для казахской степи, не хватало питьевой воды. В стоявших под солнцем цистернах вода превращалась в кипяток.
      Вечером 1 августа группа молодежи разбила замки и выпила квас из стоявшей возле столовой цистерны. Судя по всему, рабочих действительно мучила жажда, а утолить ее было негде. С этого мелкого эпизода началось то, что потом квалифицировалось как хулиганство – толпа проникла в столовую, кто-то вскрыл ларек. Но когда среди ночи появилась милиция, люди успокоились и разошлись.
      Возможно, на этом бы все и закончилось, но милиционеры задержали двоих парней (как потом оказалось, вовсе не причастных к хулиганству). И это задержание через несколько часов спровоцировало настоящий погром под лозунгом: освободим товарищей!
      В городе начались массовые беспорядки, молодые люди, подогревшие себя алкоголем, грабили и поджигали магазины, захватили здание райотдела внутренних дел, напали на милиционеров и солдат, вызванных для наведения порядка.
      В город приехал Брежнев.
      «Мне понравилась решительность Брежнева в те дни, – вспоминал Кунаев. – Безбоязненно он появлялся среди групп зачинщиков беспорядков и говорил с ними спокойно. Крики и гам стихали, и можно было вести разговор».
      На самом деле порядок наводили войска и милиция. Брежнев разрешил применить оружие, чтобы подавить беспорядки. Для этого понадобилось три дня. Одиннадцать человек погибли, еще пятеро потом умерли от ран. Сто с лишним солдат и офицеров получили ранения. Сорок два человека отдали под суд.
      25 сентября 1959 года положение дел на строительстве Карагандинского металлургического комбината разбирали на заседании президиума ЦК.
      Вызвали Беляева, Кунаева, первого секретаря Карагандинского обкома Павла Николаевича Исаева и директора Казметаллургстроя А. С. Вишневского. Исаев был переведен в Казахстан на повышение в 1958 году – с должности второго секретаря Свердловского обкома.
      На заседании Михаил Андреевич Суслов угрожающе сказал, что «уголовное выступление приобрело политическую окраску». Руководителю республики Беляеву «указали» на его ошибки. Но он своей вины не признал. Тогда окончательное решение отложили и вернулись к нему 2 октября.
      Теперь уже принимались оргмеры.
      Начальника строительства Вишневского исключили из партии, сняли с работы и отдали под суд.
      Первого секретаря обкома Исаева лишили высокой должности, на год исключили из партии и в порядке наказания назначили начальником смены термического цеха Верх-Исетского металлургического комбината. Рассказывали, что он на нервной почве потерял зрение и рано ушел из жизни.
      Председателя Карагандинского совнархоза Дмитрия Григорьевича Аника исключили из партии и сняли с работы. Сняли с должности министра внутренних дел Казахстана Шыракбека Кабылбаева. Через несколько лет, при Брежневе, его вернули на прежний пост…
      Первым секретарем Карагандинского обкома назначили Михаила Сергеевича Соломенцева, который до этого руководил Челябинским совнархозом.
      Ему по ВЧ позвонил Хрущев:
      – Мы в президиуме ЦК посовещались и решили отправить вас в Караганду.
      – Как же так, Никита Сергеевич? – пытался воспротивиться Соломенцев. – У меня жена в больнице, сын здесь учится в институте.
      – Немедленно вылетайте, – приказал Хрущев. – В Караганде сложилась тяжелая обстановка.
      Поскольку газеты об этом инциденте ничего не писали, то лишь оказавшись в Караганде, Михаил Соломенцев узнал, что здесь произошло.
      В решении ЦК КПСС записали, что руководство Казахстана «не дало глубокой оценки событиям, не сделало необходимых выводов и не приняло мер к исправлению сложившегося положения». Это было плохим предзнаменованием для руководителя республики Беляева. Он с опозданием сообразил, что напрасно сразу не признал своей вины.
      7 января 1960 года на президиуме Брежнев доложил итоги рассмотрения секретариатом ЦК ситуации в Казахстане.
      Дали слово Беляеву. Теперь Николай Ильич каялся:
      – Товарищ Брежнев правильно излагал критические замечания. Я, видно, не дорос до деятеля большого плана. Просил бы верить, что я старался. Весь отдавался работе. Но, видно, не сплотил товарищей… С выводами согласен.
      Вызванные на заседание члены бюро ЦК компартии Казахстана всю вину свалили на Беляева. Потом их отпустили, и в своем кругу члены президиума стали обсуждать кадровые вопросы: кем заменить Беляева и кого еще послать в Алма-Ату, чтобы укрепить руководство республики.
      Хрущев сказал о Беляеве:
      – Переоценили, грубоват. Нужен более гибкий ум. Беляева назначили первым секретарем Ставропольского крайкома.
      «Производил он впечатление человека совершенно потерянного, выбитого из колеи, – вспоминал его тогдашний подчиненный Михаил Сергеевич Горбачев, – и всего лишь через полгода покинул Ставрополь».
      Кого же посылать в Казахстан?
      Вновь возникла кандидатура Брежнева: ведь он так хорошо разбирается в казахстанских делах. Товарищи рады были бы избавиться от сильного конкурента, но Хрущев отпускать Брежнева не захотел.
      Леонид Ильич, воспользовавшись случаем, привел к власти в Алма-Ате Кунаева. Он давно симпатизировал Кунаеву. В ноябре 1957 года Кунаев прилетел в Москву, заехал к Брежневу. После беседы Брежнев по-дружески спросил:
      – Хотите завтра пойти на прием в Кремль? ЦК дает обед в честь участников международного совещания представителей коммунистических и рабочих партий. Там будет весь цвет международного коммунистического движения.
      Для Кунаева прием в Кремле был большим и приятным событием. Когда все гости собрались, появился Хрущев. Распахнулись двери в Грановитую палату, где были накрыты столы. Чету Кунаевых посадили вместе с женой Брежнева Викторией Петровной. За их столиком оказались руководители Албании Энвер Ходжа и Мехмет Шеху.
      19 января 1960 года Брежнев прилетел в Алма-Ату на пленум, где жестко критиковал Беляева и провел на пост первого секретаря Казахстана Кунаева, который стал его верным соратником.
      Вторым секретарем сделали Николая Николаевича Родионова, который до этого был первым секретарем Ленинградского горкома. Но с местными руководителями тот не сработался, и в 1962 году Хрущев приказал убрать Родионова с поста второго секретаря Казахстана. Ходили слухи, что Никите Сергеевичу не понравилось, как Родионов говорил с ним по телефону… При Брежневе Родионова сделали первым секретарем в Челябинске, а потом отправили послом в Югославию.
      Не удержался на своем посту и Кунаев. Он возразил Хрущеву, который распорядился передать несколько районов Казахстана соседним Узбекистану и Туркмении. Никита Сергеевич велел сменить недисциплинированного руководителя.
      Кунаеву из Москвы позвонил секретарь ЦК Фрол Романович Козлов:
      – Прошу назначить пленум республиканского ЦК на 25 декабря. Есть желание поприсутствовать.
      – Пленум будет созван, – пообещал Кунаев.
      Он понял, что будет решаться его судьба.
      Соседний Узбекистан просил передать ему два сельскохозяйственных района Чимкентской области, где выращивают хлопок. Хрущев счел идею разумной. Кунаев был категорически против передачи казахстанских земель Узбекистану. Никита Сергеевич счел это проявлением национализма. Тем более что первый секретарь Южно-Казахстанского крайкома Исмаил Юсупович Юсупов против территориального передела нисколько не возражал. Юсупова вызвали в Москву, с ним разговаривал Хрущев.
      Юсупов заявил, что Кунаев в подборе и расстановке кадров руководствуется националистическими соображениями. Эти слова упали на подготовленную почву.
      Никита Сергеевич сказал ему:
      – Исмаил Юсупович, меня не устраивает нынешнее руководство Казахстана. Как вы посмотрите, если на эту работу мы направим вас?
      – Никита Сергеевич, благодарю за доверие, – ответил Юсупов, – но я боюсь, что меня казахский народ не поймет. Ведь я представитель уйгурского народа. И вдруг единственного уйгура-начальника выдвигают первым секретарем…
      Хрущев разозлился:
      – Какое это имеет значение? Я думал, ты грамотный, понимаешь задачи коммунизма. У нас скоро ни границ, ни национальностей не будет. В Союзе в перспективе будет единый язык, границы между республиками исчезнут. Забудь все это, иди и работай.
      Исмаил Юсупов учился в сельскохозяйственном техникуме, когда призвали в армию, окончил военно-политическое училище в Минске, воевал на Ленинградском фронте, попал в окружение, вышел из него, после ранения в 1942 году был признан негодным к строевой службе. Вернулся в Казахстан. В 1945 году он уже был наркомом водного хозяйства республики. Со временем стал секретарем ЦК республики по сельскому хозяйству.
      Когда в ходе освоения целины изменили административно-территориальное деление Казахстана и появились три новых края, Юсупова сделали первым секретарем Южно-Казахстанского крайкома. Он счел это понижением и обиделся на Кунаева.
      24 декабря Фрол Козлов прилетел в Алма-Ату. Ни в аэропорту, ни в машине ни слова не сказал о деле. Отдохнул и приехал в здание республиканского ЦК. Объяснил членам бюро:
      – Президиум ЦК считает, что товарища Кунаева целесообразно назначить председателем Совмина республики. Первым секретарем мы рекомендуем Юсупова, вторым – Соломенцева. Прошу поддержать наше предложение.
      – Кандидатуры названных вами товарищей на пленуме поддержу, – ответил Кунаев. – Что касается моего нового назначения, то я категорически против. Прошу направить меня в распоряжение Академии наук республики для работы в институте горного дела.
      Козлов поморщился:
      – К чему эти амбиции? Мы предлагаем вам очень ответственный пост, а вы возражаете. – И после паузы многозначительно добавил:
      – Я вам не советую спорить с Хрущевым.
      Козлов вместе с Юсуповым и Соломенцевым уехали обедать. Кунаев остался один. Ему позвонил Хрущев:
      – Встречались с Козловым?
      – Да, встречался.
      – О вашем новом назначении говорили?
      – Говорили. Но согласия на это предложение я не дал.
      – Почему?
      Кунаев повторил то, что сказал Козлову. Хрущев не принял его объяснений:
      – Мы считаем, что на должности председателя Совмина вы принесете наибольшую пользу.
      Кунаев пытался что-то возразить, но Никита Сергеевич его прервал:
      – Мы свои решения не меняем! Все, разговор окончен.
      На пленуме Козлов предложил избрать первым секретарем ЦК республики Исмаила Юсупова. Вторым секретарем утвердили Соломенцева, освободив от обязанностей секретаря Карагандинского обкома.
      30 декабря вернувшийся в Москву Козлов доложил:
      – Товарищ Кунаев предложение о переходе на работу в Совмин республики воспринял по-партийному…
      7 января 1960 года Брежнев докладывал еще один важный кадровый вопрос: что делать с Алексеем Илларионовичем Кириченко, который еще недавно был членом президиума и фактически вторым секретарем ЦК?
      Кириченко Хрущев взял в Москву из Киева, приблизил. Но вскоре убедился, что на роль второго человека Алексей Илларионович, у которого был тяжелый характер, не тянет, и расстался с ним.
      Брежнев предложил отправить Кириченко или послом в Чехословакию, или первым секретарем Ростовского обкома. Кириченко захотел поехать послом, но за ночь передумал и попросился в Ростов. Правда, на этой должности его продержали всего полгода и отправили на пенсию.
      Некоторые кадровые решения Брежнева отменялись.
      Геннадий Иванович Воронов рассказывал, как в 1960 году его вызвал Леонид Ильич:
      – Принято решение утвердить тебя первым секретарем Целинного крайкома и одновременно третьим секретарем ЦК Казахстана.
      – Как же так, почему со мной никто даже не поговорил, не спросил мое мнение? – растерялся Воронов.
      – Решение принято, – твердо сказал Брежнев, – поезжай во Внуково, лети в Казахстан на пленум.
      Воронов вышел. В коридоре встретил другого секретаря ЦК, Николая Григорьевича Игнатова. Пожаловался тому на то, что решили его судьбу, даже не спросив.
      Игнатов посмотрел на него с недоумением:
      – На президиуме Полянский и Брежнев сказали, что ты согласен.
      – Никто со мной не говорил.
      Игнатов рад был поставить подножку товарищу:
      – Пошли ко мне в кабинет, звони Хрущеву. Воронов пожаловался первому секретарю:
      – Никита Сергеевич, это секретарь Оренбургского обкома Воронов говорит. У меня столько дел в Оренбурге. Мне хотелось бы там еще два-три года поработать.
      – Так говорили, что ты дал согласие, – удивился Хрущев.
      – Никто со мной не беседовал.
      – Скажи Брежневу, чтобы подобрал другую кандидатуру. Воронов вернулся к Брежневу. Леонид Ильич выругался, решение отменил, но Воронову это запомнил.
      Брежнев не уступал товарищам по президиуму ЦК в славословии Хрущеву. Причем делал это легко. 1 февраля 1960 года обсуждалась предстоящая поездка Хрущева во Францию. Брежнев не упустил случая сказать, что он полностью разделяет идеи Никиты Сергеевича, считает их «удачными и сильными». И предложил:
      – Нельзя ли продумать вопрос таким образом, чтобы в середине срока пребывания Никиты Сергеевича во Франции он при удобном случае произнес бы речь.
      – Я считаю это возможным, – откликнулся Хрущев.
      – Это было бы очень интересно и сильно, – с воодушевлением говорил Брежнев. – Это поднимет весь рабочий класс и всю общественность Франции.
      Министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко его поддержал:
      – Правильно говорит Леонид Ильич, это будет сильный ход и по содержанию, и по значению, и по форме.
      Первый заместитель министра обороны маршал Иван Степанович Конев предложил иной вариант:
      – Я думаю, по тактическим соображениям, такие речи лучше произносить на русской земле, чтобы чувствовать за собой силу, чтобы это заявление исходило от правительства, ЦК. Это ваш авторитет возвысит и произведет большее впечатление, чем перед Францией или иной иностранной аудиторией.
      Но Брежнев стоял на своем:
      – А разве выступление Никиты Сергеевича в ООН не произвело впечатления? Помните, когда мы ехали с аэродрома, как люди руки просовывали к Никите Сергеевичу? С этим нельзя не считаться.
      В конце беседы Хрущев сказал:
      – Я думаю, что прав Брежнев.
      4 мая 1960 года Хрущев провел большие перестановки в высшем руководстве. В частности, отправил на пенсию маршала Ворошилова, занимавшего пост председателя президиума Верховного Совета СССР.
      Семидесятидевятилетний Климент Ефремович засыпал на заседаниях, говорил послам и иностранным гостям отсебятину, из-за чего несколько раз возникали международные скандалы. Решили, что Ворошилов обратится к Верховному Совету с письмом об освобождении его от должности. А его пост займет Леонид Ильич Брежнев.
      7 мая на сессии Верховного Совета было зачитано заявление Ворошилова с просьбой освободить его от обязанностей председателя президиума по состоянию здоровья.
      Хрущев, как говорилось в газетном сообщении, «тепло и сердечно поблагодарил Климента Ефремовича Ворошилова как верного сына коммунистической партии, от имени ЦК КПСС внес предложение присвоить товарищу К. Е. Ворошилову звание Героя Социалистического Труда».
      Хрущев расщедрился на золотую звезду в качестве утешительного приза. В июле Ворошилова вывели из состава президиума ЦК. Но членом президиума Верховного Совета он оставался до конца жизни.

Второй человек в государстве

      Для Брежнева новое назначение являлось повышением, хотя сама должность была безвластной. Все решения принимались на заседаниях президиума ЦК, Верховный Совет лишь их оформлял.
      Но председательство сделало Брежнева известным в стране человеком, его фотографии стали появляться в газетах и кинохронике. Ему нравилось вручать ордена, поздравлять, устраивать приемы. Леонид Ильич гордился тем, что вручал золотую звезду героя Юрию Гагарину, космонавту номер один.
      Но одному из первых он вручил золотую звезду героя Советского Союза убийце Троцкого испанцу Рамону Меркадеру, который отсидел двадцать лет в мексиканской тюрьме. 31 мая 1960 года был подписан закрытый указ о награждении. 8 июня Брежнев поздравил Меркадера, тайно доставленного в Советский Союз.
      Леонид Ильич получил возможность ездить за границу, где его принимали со всеми почестями. Он стал получать иностранные награды – орден Независимости Республики Гвинея, Звезду Индонезии 1-го класса, Звезду Югославии 1-й степени.
      Когда Брежнев летал за границу, его пилотом был Борис Павлович Бугаев, испытатель первых реактивных самолетов Ту-104. Это Бугаев доставил Юрия Гагарина с Байконура в Москву. Брежнев любил рассказывать, как во время полета в Гвинею и Гану его самолет окружили неизвестно чьи истребители. Но Бугаев ловко вывел самолет из этой опасной ситуации.
      Став генеральным секретарем, Брежнев сделал Бугаева не только министром гражданской авиации, но и главным маршалом авиации. Бугаеву присвоили звание дважды Героя Социалистического Труда. Любая критика Аэрофлота пресекалась аппаратом ЦК…
      Брежнев пригласил на работу старого знакомого Черненко. Константин Устинович не обрадовался этому предложению. Он заведовал сектором в идеологическом отделе ЦК КПСС. Виктор Голиков уверял, что это он перетащил Черненко в Москву:
      – Примчался ко мне Черненко и умоляет: «Помоги. Приходят ко мне молдаване и говорят, что я восемь лет сижу, место занимаю. Помоги куда-нибудь уехать».
      В 1956 году его утвердили заведующим сектором агитации в агитпропе ЦК КПСС. 8 сентября он подписал особое «Обязательство»:
      «Я, Черненко Константин Устинович, состоя на работе в аппарате ЦК КПСС или будучи уволенным, настоящим обязуюсь хранить в строжайшем секрете все сведения и данные о работе, ни под каким видом их не разглашать и ни с кем не делиться ими.
      Мне известно, что за нарушение данного мной обязательства я несу ответственность по Указу Президиума Верховного Совета СССР от 9 июня 1947 года.
      Так же обязуюсь сообщать Управлению делами ЦК ВКП(б) обо всех изменениях в сведениях, указанных в моей последней анкете, в частности о родственниках и знакомых, связанных с иностранцами или выехавших за границу».
      Константин Устинович прочно сидел на Старой площади и рассчитывал стать заместителем заведующего отделом, поскольку шеф идеологического департамента Леонид Федорович Ильичев ему благоволил. Но вдруг позвонил Брежнев и предложил ему пост начальника канцелярии президиума Верховного Совета. По табели о рангах это было понижение, и должность бесперспективная, и вообще зачем же уходить из ЦК?…
      Подчиненный застал Черненко в тягостных размышлениях:
      «Сидит мой шеф, обхватив голову обеими руками, туча тучей, сам чуть не плачет. Он вдруг сказал мне о предложении, которое ему сделал Брежнев. Подобный приступ откровенности случался с ним лишь в самых исключительных случаях.
      – Если бы ты знал, как я этого не хочу! – сказал он мне. – Но что делать? Отказаться – значит испортить отношения с Брежневым, а это мне может дорого обойтись».
      И Черненко перешел к Брежневу. Как показала жизнь, этот поступок открыл ему дорогу к большой карьере.
      Помощник Брежнева по международным делам Александр Михайлович Александров-Агентов вспоминал, что в декабре 1961 года Леонид Ильич три недели находился с визитом в Индии. Каждый день выступал, произнес двадцать одну речь. Все индийские газеты печатали его портреты и изложение выступлений.
      Леонид Ильич не отказывался от возможности «засветиться» в средствах массовой информации. Он актерствовал, и Хрущев, видя это, над ним подтрунивал (сам был актером). Брежневу доносили его реплики. Леонида Ильича они повергали в страх: он знал, что Никита Сергеевич способен легко расставаться со вчерашними любимцами. Леонид Ильич побаивался обращаться к Никите Сергеевичу, даже когда речь шла о жизни людей.
      Однажды возникла такая ситуация.
      Хрущев переоценил возможности общественности в борьбе с преступностью. Судьи прекращали дела, обвиняемых передавали трудовым коллективам на поруки без достаточных оснований. Преступность росла. Тогда Хрущев потребовал ужесточить наказания. И в начале 1960-х годов вновь ввели смертную казнь за некоторые преступления: невиданное дело! – закон получил обратную силу.
      Казнили и несовершеннолетних. Делалось это по особым указам президиума Верховного Совета. Был случай, когда за убийство родителей приговорили к смертной казни подростка, которому не исполнилось и пятнадцати лет.
      Верховный суд направил письмо Хрущеву о том, что такого рода указы незаконны. Председатель Верховного суда СССР Александр Федорович Горкин, бывший секретарь президиума Верховного Совета, вручил письмо Брежневу с просьбой передать Никите Сергеевичу.
      Леонид Ильич прочитал письмо и нехотя пошел к Хрущеву.
      Вскоре вернулся очень расстроенный и сказал:
      – Дурак, зачем я вас послушался? Рассердился Никита Сергеевич и письма не взял.
      Брежневу доставались куда более неприятные поручения.
      24 октября 1960 года в Казахстане, на главном испытательном полигоне, который потом станут называть Байконуром, шла подготовка к первому запуску баллистической ракеты Р-16 (8К64), созданной конструкторским бюро Михаила Кузьмича Янгеля в Днепропетровске.
      Заканчивал работу над своей новой ракетой Р-9 и Сергей Павлович Королев. Он намеревался доказать, что его ракета лучше. Отношения между двумя конструкторами обострились до предела. Мнения военных разделились, одним нравилась ракета Королева, другие поддерживали Янгеля. Так что решались судьбы огромных коллективов.
      Запуск новой ракеты Янгеля был назначен на 23 октября. Но, как водится, в последний момент вскрылись неполадки, в частности с электрической схемой. Их пытались устранить на ходу. Первый заместитель Янгеля Василий Будник предложил слить топливо и спокойно все исправить.
      Государственной комиссией руководил главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения Главный маршал артиллерии, Герой Советского Союза Митрофан Иванович Неделин.
      Хрущев сделал его заместителем министра обороны по специальному вооружению и ракетной технике, а в декабре 1959 года поставил во главе ракетных войск.
      Неделин хотел во что бы то ни стало запустить новую ракету накануне очередной годовщины Октябрьской революции. Понимал, как важно вовремя доложить в Москву о крупном успехе – Хрущев ждет!
      Главком нервничал и согласился отложить запуск только на один день. Он распорядился закончить все работы, не сливая топливо.
      Это была первая роковая ошибка. Еще одна ошибка, по мнению академика Бориса Евсеевича Чертока (он работал у Королева), состояла в том, что для этой ракеты систему управления готовили не опытные конструкторы Михаил Сергеевич Рязанский и Николай Алексеевич Пилюгин, а Борис Михайлович Коноплев, человек талантливый, но не скрупулезный в отрабатывании своей системы.
      Маршал Неделин сидел на стуле рядом с ракетой и наблюдал за ходом работ. Вокруг него расположилась свита. Это было нарушением техники безопасности – всех их следовало убрать с площадки.
      Испытатели, устранявшие неполадки в ракете, безумно устали. Они сняли защитные блокировки, которые бы не позволили запустить двигатель, и забыли об этом.
      А на пункте управления возились с программным токо-распределителем. Это прибор, который при старте подает команды двигателю. И кто-то разрешил вернуть программный токораспределитель в исходное положение, не проверив схему: не опасно ли это? Прибор запустил двигатель второй ступени. А блокировки были сняты…
      Сверху, из двигателя второй ступени, вниз ударило пламя, которое прожгло бак с окислителем и бак с горючим первой ступени. Вспыхнуло сто шестьдесят тонн горючего.
      Все, кто находился в ракете и рядом с ней, сгорели заживо. Еще хорошо, что в головной части ракеты не было взрывчатки. Готовился испытательный полет, и боеголовку начинили безвредным балластом.
      Те, кто стояли чуть дальше от ракеты, пытались убежать. Но горящее топливо догоняло людей, и они вспыхивали как факелы. Погибло сто двадцать шесть человек.
      От маршала Неделина осталась только золотая звезда героя. Хоронить было нечего. Погибли два заместителя Янгеля – Лев Абрамович Берлин и Василий Антонович Концевой и еще несколько молодых конструкторов из Днепропетровска.
      Хрущев потом мрачно спросил Янгеля:
      – Ты почему не сгорел?
      Михаила Кузьмича спасло чудо. Он находился рядом с Неделиным, но отошел покурить. Курилка находилась в ста пятидесяти метрах от старта, в хорошо защищенном бункере.
      После катастрофы Янгель по аппарату правительственной ВЧ-связи продиктовал телефонограмму в Москву:
      «В 18.45 по местному времени за 30 минут до пуска изделия 8К64 на заключительной операции к пуску произошел пожар, вызвавший разрушение баков с компонентами топлива.
      В результате случившегося имеются жертвы в количестве до ста или более человек. В том числе со смертельным исходом несколько десятков человек.
      Глав. маршал артиллерии Неделин находился на площадке для испытаний. Сейчас его разыскивают.
      Прошу срочной мед. помощи пострадавшим от ожогов огнем и азотной кислотой».
      Заведующий общим отделом ЦК Владимир Малин сразу же зачитал телефонограмму членам президиума.
      На следующий день «для расследования причин катастрофы и принятия мер в воинской части 11284» сформировали комиссию под председательством Брежнева. Он проявил благоразумие. Когда комиссия закончила работу и причины катастрофы стали ясны, изложил свое мнение:
      – Правительство решило, что вы уже достаточно сами себя наказали, и больше наказывать вас не станет. Похороните своих товарищей и продолжайте работать. Стране нужна межконтинентальная боевая ракета.
      26 октября 1960 года газеты сообщили о гибели «в результате авиационной катастрофы» Главного маршала артиллерии и главнокомандующего Ракетными войсками Митрофана Ивановича Неделина. Урну с его прахом захоронили в Кремлевской стене. О катастрофе и о других погибших – ни слова. Солдат и офицеров похоронили в братской могиле. Заместителей Янгеля – в Днепропетровске.
      Через полгода Янгель представил свою ракету Р-16 на испытания. Вскоре ее приняли на вооружение. Соратники утверждали, что Янгель себе этой трагедии не простил. Он знал, в чем его вина: он расслабился, выпустил вожжи из рук и позволил расслабиться всем на полигоне. Этот груз вины за гибель людей он нес на себе до конца своих дней.
      Брежнев не изменил отношения к Янгелю, всегда его поддерживал. Приезжая в Днепропетровск, неизменно навещал Михаила Кузьмича. Семья Янгеля осталась в Москве. Его жена рассказывала, как после очередного совещания Михаил Кузьмич оказался за одним столом с Брежневым. Во время ужина Брежнев спросил:
      – Слушай, Михаил Кузьмич, у тебя есть какие-нибудь домашние проблемы? Могу помочь в их решении?
      Янгель сказал Леониду Ильичу:
      – Не знаю, удобно ли вас затруднять при вашей занятости личными проблемами. Но есть одна. Квартира у нас хорошая, но, к сожалению, в ее окна никогда не заглядывает солнце. Когда въезжали, была светлая. А потом прямо против окон выросла стена нового здания.
      Через несколько дней Янгеля, который уехал отдыхать в санаторий под Киевом, соединили с Москвой. Звонил помощник Брежнева: он хотел уточнить, в каком районе и каком доме он хотел бы получить новую квартиру. А через месяц семья Янгеля въехала в дом у Патриарших прудов…
      17 июня 1961 года на президиуме ЦК обсуждался вопрос о наградах за первый в мире полет человека в космос.
      Секретарь ЦК Фрол Козлов предложил представить к званию Героя Социалистического Труда Никиту Сергеевича Хрущева. Хрущев сразу сказал, что этого делать не следует. Но члены президиума ЦК почему-то не послушались первого секретаря, проявили редкую принципиальность и решили наградить Никиту Сергеевича третьей золотой звездой.
      Тогда Хрущев предложил присвоить звание героя также Козлову и Брежневу. Никто не возражал.
      19 июня за «выдающиеся заслуги в руководстве по созданию и развитию ракетной промышленности, науки и техники и осуществление первого в мире космического полета советского человека» на корабле-спутнике «Восток»: звание трижды Героя Социалистического Труда было присвоено Хрущеву; дважды Героя – заместителю председателя Совета министров Дмитрию Федоровичу Устинову и президенту Академии наук Мстиславу Всеволодовичу Келдышу; звание Героя Социалистического Труда – Брежневу, Козлову, заместителю председателя Совета министров, председателю Госкомитета по координации научно-исследовательских работ Константину Николаевичу Рудневу и председателю Госкомитета по радиоэлектронике Валерию Дмитриевичу Калмыкову.
      На посту председателя президиума Верховного Совета Леонид Ильич оставался простым и доступным человеком. Владимир Ступишин, кадровый сотрудник Министерства иностранных дел, в те годы оказался в здании президиума Верховного Совета:
      «Курили с товарищем на лестнице, и к нам вышел покурить скромный дяденька моложе шестидесяти лет. Присмотревшись, обнаружили, что это Леонид Ильич, недавно избранный председателем президиума.
      Сталина мы видели в детстве только на трибуне мавзолея во время праздничных демонстраций, а тут совсем рядом. Нас, молодых дипломатов… это еще как впечатляло».
      Брежнев, по словам очевидца, был тогда «молодой, импозантный, он говорил рокочущим баритоном с подъемом, держался артистически, – позировал».
      «Приветливость и доброжелательное отношение Леонида Ильича к товарищам все хорошо знали, – рассказывал Николай Константинович Байбаков, многолетний председатель Госплана. – Крепко сбитая коренастая фигура, привлекательное лицо с выразительными глазами под густыми бровями; „знатный хлопец“ – говорили о нем на Украине. Все в нем казалось постоянным, значительным и спокойным. Считали, что он хорошо разбирается в людях и не опасно тщеславен».
      «Это был спокойный, уравновешенный, внимательный, уважительный к другим человек, – вспоминал Михаил Соломенцев, ставший со временем членом политбюро. – Очень человечный. Никогда не позволял себе кого-то грубо отругать, нахамить, закричать в порыве гнева „Снять!“, как это делал импульсивный и непредсказуемый Хрущев. С Брежневым легко было работать».
      Впрочем, Леонид Ильич, когда считал необходимым, проявлял жесткость.
      27 мая 1963 года в президиум ЦК поступила секретная записка из КГБ № 1447-с. Семичастный информировал руководителей страны о настроениях маршала Жукова, который позволил себе нелицеприятно отозваться о руководителях государства, недавних соратниках – командующих вооруженными силами и чекистах.
      Хрущев поручил Брежневу вместе с руководителями Комитета партийного контроля Николаем Шверником и Зиновием Сердюком вызвать в ЦК Жукова и предупредить.
      – А если не поймет, – грозно добавил Никита Сергеевич, – тогда исключить из партии и арестовать.
      Состоялся ли разговор, не известно. Отчета о беседе в архиве нет. Но, судя по всему, Брежнев выполнил указание и устно доложил Хрущеву. К счастью, до ареста маршала дело не дошло.
      А за столом Леонид Ильич был замечательным тамадой, острил, произносил красивые тосты. Он был энергичным и увлекающимся человеком. Очень любил футбол и хоккей.
      Леонид Замятин рассказывал, что в разгар Карибского кризиса осенью 1962 года, когда Хрущев отправил на Кубу ракеты с ядерными боеголовками, был момент, когда, казалось, что вот-вот Соединенные Штаты нанесут удар по советским ракетным позициям и начнется война.
      – Мы после бессонной ночи писали очередное послание президенту Кеннеди, – вспоминал Замятин, – вдруг открывается дверь и с папиросой в зубах появляется Леонид Ильич и спрашивает: «А как хоккей идет? Какой счет?» Команда ЦСКА играла. Ну, из нас за хоккеем никто не следил. Так он пошел к охране спрашивать. То есть в момент, когда судьба страны висела на волоске, его интересовало, как играет любимая команда…
      «Крупный, полнотелый, в цветущем состоянии» – таким его увидел Александр Исаевич Солженицын 17 декабря 1962 года на встрече руководителей партии и правительства с творческой интеллигенцией в особняке на Ленинских (Воробьевых) горах. Хрущев захотел показать присутствующим понравившуюся ему картину советского художника:
      «И произошел лучший номер всего совещания: тучного Брежнева, возвышенного рядом, Хрущев потыкал в плечо – „а ну-ка, принеси“. И Брежнев, – а он был тогда председателем президиума Верховного Совета, то есть президентом СССР, – не просто встал достойно сходить или кого-нибудь послать принести, но побежал, – в позе и движениях, только по-лагерному описываемых, – на цырлах: не просто побежал, но тряся телесами, но мягкоступными переборами лап показывая свою особую готовность и услужливость, кажется, – и руки растопырив.
      А всего-то надо было вбежать в заднюю дверку и тут вскоре взять. Он тотчас и назад появился, с картиной, и всё так же на медвежьих цырлах поднес Хрущёву, расплывшись чушкиной ряжкой. Эпизод был такой яркий, что уже саму картину и к чему она, – я не запомнил, не записал».
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10