Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Высоко над уровнем моря

ModernLib.Net / Современная проза / Метелин Олег / Высоко над уровнем моря - Чтение (стр. 14)
Автор: Метелин Олег
Жанры: Современная проза,
Военная проза

 

 


Ты много раз слышал, что нужно пить только кипяченую воду, поскольку сырая чревата инфекцией. Более того, ты верил в это и исполнял все меры предосторожности дома. Но сейчас ты солдат, и эта профессия сама по себе сильно смахивает на инфекцию. Немало времени пройдет, пока ты сможешь излечиться от нее – если захочешь и если сможешь. Но ты не заглядываешь далеко, тебя интересуют более конкретные задачи: поесть, выспаться, не словить пулю и не нарваться на патруль в самоходе. А также – утолить жажду. И ты ее утоляешь всеми доступными методами. В конце концов, это всего лишь вода, а не кусок железа…

Брюшной тиф.

Это когда воспаляется твой кишечник, и ты не слазишь с унитаза, проклиная все на свете, пока на это у тебя еще есть силы. Температура подскакивает под сорок, ты горишь и таешь на глазах и остается только один выход: немедленная операция, во время которой вырезают несколько метров кишок. Это не так страшно: врач объяснит, что в животе у человека их еще много, поэтому довольно скоро ты оклемаешься, и о былом будет напоминать только шрам на твоем теле. Иначе – смерть.

Брюшной тиф. О нем мое поколение читало только в книжках о гражданской войне и средневековье. Думали ли мы, что столкнемся лицом к лицу с этой болезнью, олицетворяющей упадок человеческой цивилизации, грязь и насилие, в конце двадцатого века?

Тиф, чума, холера. С последней я столкнулся в Афгане: ребята из соседнего батальона попили водички в горном ущелье. Тогда болезнь быстро локализовали, и остальной полк не успел узнать на себе все ее прелести. А теперь пришлось повстречаться с ее братишкой – тифом…

В наше инфекционное отделение привезли троих – офицера и двух солдат из части, расположенной в одном из районных городков республики. О том, что у них тиф, мы узнали одними из первых, поскольку в наши обязанности входило обеспечивать питание всех без исключения больных. В том числе и в изоляторах, в том числе и с особой диетой.

На нашу непробиваемую публику это не произвело особого впечатления. Тиф, так тиф – нам он не грозит, поэтому хрен с ним. Солдат привыкает остерегаться конкретной опасности, а не заниматься коллекционированием смутных переживаний и страхов. На это у него просто не остается времени. Ко всему прочему, ты и так находишься в госпитале: в случае чего – спасут.

Сегодня с утра к нам в «раздатку» заглянула Света:

– Андрей, тифозные больные перенесли операцию. Есть им запрещено, а вот через какое-то время им потребуется питье. Напиток должен быть сладкий, чтобы силы поддерживать. Понял?

К ужину мы понесли в графинчиках приготовленный сладкий сироп. Точнее, с графинами отправился Мишка Картузов, я же отправился с ним из праздного любопытства.

Вид капитана, как и все остальные тифозные, лежащего в отдельной палате, произвел удручающее впечатление. Синюшное, как у покойника, лицо. Веки запали, нос заострился, серые губы сложились в скорбной гримасе. Большие белые кисти безжизненно лежали поверх одеяла.

Точно такой же вид был у Витьки Коклюшкина, когда он прошлым летом получил в живот несколько осколков от снаряда. Витька тогда умер через три часа, не приходя в сознание. Этот капитан, судя по всему, собирался жить: он чуть приоткрыл веки и даже сделал попытку улыбнуться.

Мишка при виде улыбающегося живого трупа по – крысиному тихо пискнул, быстренько поставил графин на тумбочку и бочком выскользнул из палаты.

– П…ц, – прошептал он мне за дверьми, – Как с покойником пообщался. Нет, пусть в следующий раз Путеец идет. У него нервы тюрягой не испорчены…

Говоря это, бедолага не подозревал, какой сюрприз принес нам следующий день. Утром санитарная машина привезла еще пятерых тифозных солдат. На следующий день к ним прибавилось двадцать.

Выяснилось, что в этой долбанной части вспыхнула самая настоящая эпидемия брюшного тифа: прорвало канализацию, проходившую по гарнизону, и все фекалии уплыли в сторону коллектора для забора питьевой воды. А все без исключения солдатики, несмотря на строжайшее запрещение, продолжали прикладываться к кранам в умывальниках… Как выяснилось, капитан и двое его товарищей по несчастью были всего лишь первыми ласточками – тиф охватил почти две роты.

Наш кэп носился по отделению с вытаращенными глазами, пытаясь разместить все прибывающие партии больных. В такие минуты подворачиваться под его руку не рекомендовалось – можно было получить в ухо или оказаться в числе выписанных обратно в часть. Для большинства нашего контингента лучше было заработать десять раз первое, чем второе. Тем не менее срочные выписки начались – мест катастрофически не хватало.

Я, в свою очередь, мечтал, чтобы меня поскорее отправили в полк. Реабилитационный период подходил к концу, оставалось все пара недель. И не особо верилось, что моей печени станет легче оттого, что она примет удар кислой капусты в солдатской столовке на четырнадцать дней позже.

Госпитальная атмосфера надоела до чертиков. Если бы я был на месте моих более молодых по сроку службы друзей, которых в ротах ждал обычный дурдом, я бы тоже постарался зависнуть здесь подольше. Но через три месяца домой, и бы с большим удовольствие провел их в роте, в неспешных заботах подготовки к дембелю. Ко всему прочему, не хватало еще подцепить тифозную заразу перед самым финишем.

Но начальник отделения придерживался другой политики. Рабочие команды были необходимы, и выписывать их кэп не спешил. Я уже начинал сожалеть, что записался на эту чертову кухню.

От скуки спасало присутствие моих уркаганов. Они уже привыкли к несвежему видику наших тифозников. Последних в отделении набралось около сорока человек, и если целый день вращаешься среди этой веселой публики, или сбежишь, или притерпишься. Мои притерпелись.

Они вовсю таскали по палатам еду, травили анекдоты, воспитывали в «духе преданности» ходячих, а в промежутках между этим драили с хлоркой посуду и глушили пиво под завывание группы «Кино».

– Виктор Цой – это ништяк! – закатывал глаза Мишка и подпевал, – «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер – на рукаве…» Слышь, Андрюх, а почему на рукаве?

– У американских вояк группа крови нашивается на обмундирование.

– А причем здесь американцы?

– У них война во Вьетнаме была.

– На хрен сдался мне ихний Вьетнам! У нас тут Афган еще не кончился.

– Это он поет из конспирации, чтобы его куда надо не потащили за пацифистские песни.

– А что такое «пацифистские песни»? – никак не может угомониться Картуз.

– Которые агитируют против войны, – терпеливо объясняю любознательному бойцу, – И против службы в армии.

– Ну, я тоже против войны. Слава Богу, что в Афган не попал. А причем здесь служба в армии? Каждый нормальный пацан должен ее пройти. Школа жизни как-никак.

– Ты так считаешь, потому что уже проходишь. Те, кто еще на гражданке, так не думают.

– Ну и козлы они в таком случае! Андрюх, а Цой в армии служил?

– Не знаю, по-моему, нет.

– Нда-а-а… – Озадаченно чешет затылок Мишка, – Но песни у него все равно классные. «Группа крови на рукаве…» Андрюх, а у тебя где порядковый номер?

– Задолбал! Отвянь. Лучше парашу вытащи на помойку и найди какую-нибудь приличную кассету. А то у меня от твоего Цоя кишки на уши заворачиваются.

– Это запись такая – у бачей на базаре купил. Писанная – перезаписанная, – защищал своего кумира Картуз, – Ты бы в нормальной записи послушал – закачаешься!

– Я придерживаюсь традиционного подхода к искусству и литературе. В том числе и в стихосложении.

– Чо? – озадаченно вылупился на меня Мишаня, – Ты сам-то понял, что сказал?

– Я-то понял, а если ты не кончишь базарить, мофона лишу! Иди организуй вынос параши!

Магнитофон я взял на прокат в соседнем терапевтическом отделении. Поэтому чувствую себя полным хозяином над местными меломанами. Мишка решает не испытывает судьбу и исчезает за дверью.

Через минуту на кухне появляется лопоухий тип с гнилыми зубами по фамилии Карандышев. За ним с грозным видом стоит Картуз.

– Сколько раз я тебе, гниде педальной, напоминал, что нужно каждый день вытаскивать парашу! – свою тираду он подкрепляет затрещиной, – Чтобы мухой на помойку и обратно.

Потом Мишка поворачивается ко мне:

– На кассету. Достал. Держи. Группа называется «Ласковый май»… Тебе что, песня «Белые розы» не нравится? – он замечает, как мое лицо начинает меняться явно не в сторону просветления, – Протас, на тебя не угодишь!

– Щас я тебе эту кассету в одно место забью! Ты что, Высоцкого найти не мог?

– «Высоцкий» у офицеров. Тоже любят. Чувствую, заездят кассету.

– У них две кассеты. Попроси горный цикл.

Мишка выскакивает за порог.

Я же перематываю кассету «Кино» и вслушиваюсь сквозь шип и свист заезженной пленки в слова, сведенные в жестком ритме.

Теплое место. На улице ждут

Отпечатков наших ног.

Звездная пыль на сапогах.

Мягкое кресло, клетчатый плед

И не нажатый вовремя курок.

Солнечный день

В ослепительных снах…

Да, нас ждали в этом Афганистане. Ждали отпечатков наших солдатских сапог в жирной пыли сонных кишлаков. Одни – с надеждой: учителя, врачи, сорбозы и царандой, местные партийцы – все те, кто связал свою жизнь с новой властью. Другие – со злобой и холодной решительностью, взводящими затворы их ДШК.

Для неверных может быть только один подарок – пуля. И они настигнут шурави, когда те ступят на не разогретый еще песок на подходе к погруженному в утренний сон селению.

Мы знали это. И то, и другое. И шли.

Звезды тихо таяли в стремительно голубеющем небе.

Роса, как слезы матерей, что потеряют в этом бою сыновей, сбивалась с жесткой травы сапогами.

Кому-то повезет увидеть потом, как она высохнет под палящими лучами вставшего солнца. Кому-то – нет. Но мы все равно будем идти к кишлаку, где притаилась бандгруппа, напавшая на колонну накануне и не успевшая уйти в горы.

Идти, неся в своих эрдэшках грязные портянки, сухпай, гранаты и – жезл маршала. Черт возьми, Наполеон был прав: мы ощутим свое ничтожество и свое величие. Звездную пыль на сапогах…

И будет Алексей Рустамов, на секунду замешкавшийся перед низким дувалом. Лешке покажется, что за ним мелькнула стройная девичья фигура, и поэтому он не пошлет туда вовремя автоматную очередь.

И разорвется за рустамовской спиной граната, перелетевшая через этот самый дувал. И три осколка, повредившие позвоночник, навсегда подарят Алексею мягкое кресло, клетчатый плед и в ослепительных снах белый афганский кишлак, залитый солнцем нарождающегося дня. Последнего, когда гвардии младший сержант Алексей Рустамов из города Оржоникидзе стоял на своих двоих.

…Курю у окна. Магнитофон уже выключен. Мысли постепенно уходят от недавнего прошлого и возвращаются в самое что ни на есть настоящее, которое волнует больше всего.

Светлана. Наш ночной спор породил ощущение недосказанности. Если это просто досада на то, что тебя не поняли, то почему так ноет душа?

Хочу в Россию. Азия осточертела. Все равно какая – наша, их…Все те же бабаи в халатах, орущие базары и чумазые бачи. К черту! Домой. Но, может, душа у меня болит не из-за тоски пор дому? Отчего же?

Светлана. Свет ланит твоих, как свет в окне средь этой черной ночи. Я уже не хочу домой?!

Дудки, конечно, хочу. Даже не домой, просто в Россию. Уехать отсюда хоть к черту на кулички, но с родными лицами и пейзажем вместо этих гор. И Светку с собой увести.

Разница в возрасте? Плевать. О чем я буду разговаривать со своими сверстницами – о тряпках, о последнем виденном кинофильме или с умным видом рассуждать о литературе?

За последние два года перед моими глазами прошли такие трагедии, что Шекспир от зависти бы отравился. А от невозможности наблюдать человеческие характеры самых различных замесов, что приходилось видеть тем, кто служил в армии, Бальзак бы залез в петлю.

У меня задача сложнее, чем у признанных классиков: не запомнить все это, а забыть. Вытравить в себе проклятую бациллу неверия, порожденную войной. Для этого инфекционное отделение покруче этого потребуется. Это может сделать любовь? Что это, в конце концов такое – любовь…

Когда в тебя просто верят и не требуют ничего взамен. И тогда начинаешь верить в себя другого, лучшего. И в благодарность даришь человеку тот же свет. Любовь, это удивительное чувство, которое приходит неизвестно откуда, и также неизвестно куда девается потом. Наверное, она действительно выше нас самих, с нашими житейскими радостями и горестями. А нам остается только констатировать факт: она есть. И главным становится не предать это чувство, не испугаться его.

И уходит она также внезапно, как пришла. И с этим тоже ничего не поделаешь. Все попытки вернуть будут или трагичны, или смешны, но в равной степени нелепы. «Ты молча уйдешь, я останусь один – несвежий покойник на похоронах. Не в силах обряд этот чем-то исправить»…


– Картина Репина «Приплыли»… – Сашка Кулешов сидел передо мной в задумчивой позе и ковырял в зубах остатки очередных вечерних гренок.

«Очередных» потому, что уже третий день мой команде приходилось скармливать все прибывающим больным свои порции. Новый список пищеблок, ведающий выдачей продуктов для всего госпиталя, еще не переварил. Пачки сахара, заначенные за месяц нашей сладкой жизни, тоже стремительно уменьшались. Сладкое выдавали по старой норме, поить же тифозников требовалось регулярно, поэтому мы потрошили запрятанные в вентиляционных нишах наш НЗ.

Впрочем, Сашкина фраза о популярнейшей в нашей стране картине была произнесена не по этому поводу. В конце концов, солдаты мы или нет? А солдаты умеют устраивать санаторий там, где любой гражданский сдохнет. Проблема состояла в другом: Путейца выписывали.

Кулешов имел скверную привычку курить в палате после отбоя. Естественно, комфортно при этом полеживая на койке. За этим невинным солдатским занятием, от которого, правда, можно запросто сгореть, его и застала медсестра Мария.

Машку в отделении не любили. Работать она не умела и не хотела. На процедурах умудрялась так влупить укол в солдатскую задницу, что ее обладатель взлетал от боли едва ли не к потолку. Вену же при установке капельницы Машка (так ее за глаза звали все: и персонал, и солдаты, и офицеры) находила только с раза третьего. К этому времени больной был похож на завсегдатая камеры пыток.

Но и эти ветеринарские замашки (да простят меня представители этой почтенной профессии) ей бы сумели простить, если бы ее ничем не прикрытая любовь оказывать разнообразные секс-услуги офицерскому составу в звании от майора и выше. А также откровенное хамство по отношению к солдатам.

И вот как-то вечером пути Путейца и Мани пересеклись…

На Машкино «Слушай, ишак педальный, я же тебя предупреждала…» Кулешов весьма конкретно определил направление, куда она двигаться со своими предупреждениями. Натуры, склонные к хамству, как правило, не любят получать сдачи, потому что привыкли отрабатывать свое искусство на бессловесных. Медсестра в ответ на равнодушно брошенное ругательство хлюпнула носом и побежала стучать капитану.

Задерганный кэп не стал разбираться в тонкостях сашкиной и машкиной психики и без лишних разговоров выписал нашего Путейца. На попытку моего заступничества – мол, Кулешов очень ценный кадр, и без него столовая придет в упадок, начальник ответил в стиле отца всех времен и народов:

– У нас незаменимых нет. Бойцы, вы забыли, что находитесь в армии. И дисциплину здесь никто не отменял. Пусть, Протасов, твой помощник идет и собирает манатки…

Завтра утром Путеец должен был на первой попутной машине отправиться в свой родной автобат.

Что касается автомобильного батальона, это была очередная ирония армейской судьбы: быть на гражданке железнодорожником, а попасть служить в автомобильные войска. И все потому, что Путеец до армии успел сдать на права, не стал «забывать» их дома, как делали многие, не желающие возиться с железом в любую погоду.

Несмотря на то, что наши войска были практически выведены из Афганистана, колонны армейских грузовиков продолжали поставлять в страну оружие и боеприпасы для армии президента Наджибуллы. Я это никак не мог понять, поскольку знал, сколько военного добра мы оставили для его сорбозов после ухода. Как бы там ни было, но Сашкина часть занималась доставкой этих грузов…

В последнее время маршруты у колонн резко сократились, ездить стало поспокойнее. И все же Аллах не мог гарантировать отсутствие мины где-нибудь на обочине или засаду в «зеленке». Поэтому я сидел на табуретке в нашей «раздатке», тянул пиво (по случаю расставания мы снарядили гонца) и давал наставления Александру Кулешову, Путейцу-С-Галошной-Фабрики, человеку, который за три последние недели стал мне другом.

… – На дверь машины всегда вешай «броник». Потому что в кабине в нем от жары сдохнешь, а от пули в лобовое стекло он тебя все равно не спасет – у тебя одна голова над баранкой торчать будет, а на нее бронежилет не наденешь. Так что его самое место – на двери. Из «зеленки» часто бьют в дверь кабины – там тонкое железо, а твое тело находится как раз напротив ее, – давал я советы, знание или, наоборот, незнание которых на войне оплачивается кровью.

Я говорил это Кулешову и в душе материл тех, кто с трибун разной высоты распространялся о выводе войск как о величайшей победе. Да, для меня и тысяч других с выводом из Афгана эта война закончилась. Но были еще сотни и тысячи, у которых все только начиналось. И было жаль, что в моей кружке плескалось пиво, а не водка…

Армия и война часто сводят близко совершенно непохожих людей, делают их братьями, а потом жестоко и неумолимо разводят их в стороны игрой своих обстоятельств. Одних на время, других – навсегда. И ты привыкаешь к тому, что в твоей душе постоянно рвутся только окрепшие нити…

Сумеем ли мы стать постоянными хоть в чем-то после возвращения, или нам на всю жизнь суждено остаться гонимыми ветром судьбы кустами перекати-поля?

… – При нападении на колонну не пытайся уйти из-под обстрела, выскочив на машине на обочину. Там могут быть мины. Если колонна встанет – прыгай сразу же вон из кабины. И – под грузовик. Лучше всего спрятаться под задним мостом – сзади скаты толще, выдерживают не только автоматную пулю, – продолжал я.

– А если в бак попадут? – спросил как-то враз осунувшийся Санек.

– Если сразу не взорвался, бросай все к чертовой матери и перебирайся к следующей машине. По-пластунски. Лучше всего добраться до БТРа. Бронетранспортеры всегда будут в колоне и надо собираться у них. Там пулеметы, броня – там больше шансов выжить. А если сразу по баку трассерами шмальнут… Что ж… Считай, что тебе не повезло. Единственное утешение: не ты первый, не ты – последний…

Да, вот еще что: своего напарника ни при каком условии не теряй из виду. Старшим тебе парня опытнее дадут, поэтому повторяй за ним все, что он будет делать. Впрочем, и про собственные мозги не забывай, потому что есть такие дураки, им опыт не помогает.

– Может, его еще не пошлют в рейс, – замечает Мишка Картуз, тоже сидящий вместе с нами и прихлебывающий желтую кислую бурду, что в этих краях зовут «пивом», – Я слышал, что неопытных сразу в Афган не посылают. А пока Санек опыта наберется, может, эту лавочку совсем прикроют…

– «Кабы да абы…» – отвечаю оптимисту, – Настраивайся всегда на самое худшее, тогда тебе ничего не будет страшно. Потому что все, что ни произойдет, по закону какой-то непонятной подлости, всегда будет лучше воображаемых кошмаров. В дерьмо чаще всего попадают те, кто расслабляется. Ты анекдот про Вовочку и собачек знаешь?

– Не.

– Папа с Вовочкой идут по улице. Вдруг Вовочка видит: собачки при всем честном народе любовью занимаются. Сынок папу за рукав дергает: «Па, а че это они, а?» Папа в затруднении: Вове-то всего четыре годика. Ну, почесал репу родитель и отвечает: «Понимаешь, Владимир, одна собачка напряглась, а вторая расслабилась…» – «Ага, – отвечает басом Вовочка, – Вот так расслабишься, и вы… бут, как собаку!»

Я переждал хохот и добавил:

– Главное – не расслабляться в общественных местах. Люди, они такие… Любят расслабившихся.

Утром Сашка Кулешов уехал.

Позже, уже демобилизовавшись, я заеду в часть Путейца, расположенную на окраине города, в надежде повидать его. Но мне не повезет: Санек будет в рейсе. Дежурный по роте мне расскажет, что эта поездка у Кулешова уже третья. А в первом рейсе колонна машин вляпается в засаду, потеряет три грузовика. Однако мой друг уцелеет.

На душе станет тепло: возможно, моими молитвами, моими советами. Быть может, спустя полгода Путеец будет так же учить молодого солдата, подкрепляя мои советы уже собственным опытом. И эти знания тоже спасут салабону жизнь под палящим солнцем на выщербленной бетонке…

Я уже давно убедился, что добро имеет тенденцию к размножению, к цепной реакции. И часто последний в этой цепочке не подозревает о существовании первого, положившего ей начало. Как не догадывался Путеец о месте в моей жизни жаркого полудня июня 1987-го, в котором я, еще зеленый «чиж», сидя в тени раскаленного БМП, внимал наставлениям «деда» Воронина. А ведь его тоже, в свою очередь, ведь тоже учил кто-то, неведомый мне…


Жизнь, как известно, сильно смахивает на зебру. Если уж белая полоса везения закончилась, то это надолго – готовься получать на голову сплошные дополнительные сюрпризы.

После отъезда Кулешова вторым таким сюрпризом явилось назначение на его место странного типа дистрофичного телосложения, попавшего в госпиталь с менингитом. Видимо, кэп решил поправить массу тела этого «бухенвальдского крепыша», приписав его к кухонной команде. Все было бы ничего, если тот не был туп как пробка.

– Карандышев, – наставлял неофита Картуз (я отказался общаться с обладателем фамилии персонажа Островского после того, как он выполнил мои приказы с точностью наоборот), – Карандышев, придурок ты вафельный, забери посуду в шестой и девятой палатах. А потом вот этот графин с сиропом отнеси в одиннадцатую…

Боец отнес этот графин в девятую, долго искал посуду в одиннадцатой, в шестой же терся с глупым видом до тех пор, пока его оттуда не выгнали.

Картуз, в котором вдруг проснулись таланты воспитателя-садиста, долго и с наслаждением гонял по кухне тупицу, охаживая его мокрым полотенцем с узлом на конце. Однако в следующий раз результат был такой же плачевный. И вновь в ход шло полотенце, пинки и «пробитие фанеры»…

Через три дня я пришел к выводу, что таким образом эту жертву неудачного аборта ни к чему позитивному не приведешь.

Вспоминалось стихотворение помещика Некрасова про несчастную лошадь, которую безрезультатно лупил поленом мужик. Карандышев был похож на ту бессловесную скотину своей тупостью и никчемностью. Ты хоть шкуру с него сдери, на барабан ее натяни – не взбунтуется и даже не задаст вопрос: «За что?!»

За время службы не раз приходилось видеть таких субъектов. Армия для них становилась сплошной камерой пыток.

Увы, солдатами не рождаются. И каждый из нас, прежде чем стать ловким, умелым, наглым и умеющим выживать в любых условиях, проходил жестокую школу обучения. Там с новобранцами не церемонились. Они и понятно: армия – не детсад. Зато в итоге у нас просыпался естественный инстинкт самосохранения, и мы становились теми, что есть сейчас. Забыв как сказочный сон гражданку с мамиными вкусными обедами, ласковыми словами и стремлением людей понять тебя как личность, а не живой придаточный механизм к механизму основному под названием «танк», «БМП» и «автомат Калашникова».

Но находились те, кто никак не мог принять всерьез окружающую действительность. В глубине души они верили, что все это – сон, и стоит спрятаться с головой под одеяло, и кошмар пройдет. Они и прятались: уходили в себя, замыкались, превращаясь в «тормозов» с пустыми глазами в замызганном обмундировании, делавшими самую грязную и примитивную работу. Гибли они чаще других, успев прихватить с собой еще парочку товарищей по роте, сунувшихся их спасать.

При виде этих несчастных у большинства даже вполне нормальных людей взыгрывали злость и всплески садизма – за дискредитацию человеческого рода. И хотелось показать эти человеческие развалины, теряющие последние остатки достоинства, тем ослам в военкоматах, поставивших в их личных делах штамп «годен»…

К чему эдакое чудо в перьях годно?! К выполнению плана призыва, когда сыновья блатных родителей предпочитают отлеживаться в палатах психиатрических клиник, или остаются просто «не замеченными» военкоматами во время очередного «забривания лбов»!

К роли мальчика для битья, когда скученный на небольшом пятачке пространства казармы, огороженной заборами, уставами, приказами и минными полями мужской коллектив делится на иерархические кланы, выбивая кулаками, вырывая зубами, пробивая умом (у кого чем лучше получается) авторитет среди товарищей. В полном соответствии с поведением «большого» общества.

К чему он готов? К закланию на алтарь истории (не Отечества, нет!) в виде бессловесного пушечного мяса, которое своим присутствием не приносит армии ни победы, ни авторитета. Забитый даун в грязной гимнастерке не может выиграть войну и послужить Родине. Как он ее защитит, если себя не может?

Но именно они, замызганные, задроченные «тормоза» все больше наводняют ряды некогда победоносной армии, определяют ее лицо. Они, а не парадно-показательные хлопцы кремлевского полка, чеканящие шаг на парадах и встречающие важные правительственные делегации. Последних никогда не отправят в окопы.

Пошлют этих. И они тихо и бессловесно лягут под снарядами и пулями или сбегут в плен. А мир будет показывать на нас пальцами и ужасаться. Или хохотать, малюя карикатуры, как в свое время делали Кукриниксы, высмеивая немцев в Отечественную…

…В довершение ко всему у Карандышева оказались больными практически все зубы. Работать с таким кариесом в «пищевой отрасли» нельзя, и его убрали. Слава Богу, а то я сам собирался просить об этом капитана: мне все больше и больше не нравился входящий во вкус садизма Мишка. Но прекращать «избиение младенцев» уже порядком надоело, да и у самого начинали чесаться руки.

Вместо обладателя чиновничьей фамилии я попросил к себе в помощники у начальника отделения Туркмена. Однако тот не дал шустрого малого, мотивировав свой отказ тем, что он толковые ребята везде нужны, а не только в столовке. Вместо него начальник вручил «подарок» в виде еще одного «молодого», призванного из Новосибирска.

Этот малый был выше меня ростом сантиметров на пять, хотя я на низкорослость никогда не жаловался, был еще тощее, чем свой предыдущий коллега, и обладал такими хронически запуганными глазами контуженного кролика, что хотелось хохотать с утра и до вечера.

Первый раз приступ смеха напал на меня с Мишкой, когда мы отправили Димку (так звали новенького) за солью. Для этого нужно было пролезть через узенькое окошко из общего помещения столовой в «раздатку». Конечно, можно было пройти и через дверь, но для этого требовалось сделать лишних двадцать шагов. Нам же, уже сидящим за обеденным столом и обнаружившим несоленый борщ, ждать не хотелось.

Тощий Димкин зад мелькнул в проеме окошка. За ним медленно, как туловище удава, на два месяца вперед наглотавшегося кролей, вползли мосластые конечности, увенчанные тапочками. В темной «раздатке» загремела посуда.

– Если этот гад разобьет хоть одну тарелку, я его сам в «хирургию» отправлю долечиваться, – пообещал Картуз.

Возня в темноте стихла.

– Ты чо там, гад, соль не можешь найти?! – заорал Мишка, – Она в шкафу!

– В каком? – глухо донеслось до нас, – Тут темно…

– Вот «тормоз»! – хмыкнул Картузов, – Да ты свет включи, чмо!

За стеной опять что-то загремело, и через секунду в проеме окошка появилась физиономия Димки.

Высунувшаяся из кромешной темноты, с глазами, в которых застыл вечный испуг, и улыбающимся ртом, она напомнила мне, что где-то на свете существует театр эстрады, а перед нами – один из сбежавших из него артистов.

– Нашел! – торжествующе выкрикнул молодой, поднимая в качестве подтверждения солонку. И тут же поперхнулся.

А мы, позабыв про соль, хватались руками за животы, были озабочены другой проблемой: как бы не свалиться со стульев от смеха.

– Вы чего? – удивленно уставился на нас неофит.

– Ладно… – простонал Мишка, – Лезь обратно. Клоун…

Но сев с нами за стол, Дмитрий вдруг внимательно посмотрел на Картузова:

– Может, я и клоун, но не чмо.

– Чо? Чо ты сказал?! – вскинулся мой помощник, – Да ты у меня знаешь, кем будешь?!

– Отвянь, – дернул я его за руку, – Он на самом деле не чмо, – Нормальный парень. Ты лучше нам, Димон, про Новосибирск расскажи. Никогда не был в Сибири…

Прошло еще несколько дней, и черная полоса опять дала знать о себе. Теперь уже Мишка Картузов стал собирать манатки: кэп его застукал перелезающим через забор с ведром пива.

– Лучше бы я тифом заболел, – бросил он мне на прощание, – Подумаешь, несколько метров кишок вырезали… И с этим люди живут. Не хочу обратно в дурдом стройбатовский. Жалею, что до армии таким фраером был, с блатными связался. Попал бы сейчас в нормальные части…

Ты веришь, что в нормальных частях дурдома нет? – спросил я его.

– Я чо, на дурака похож? Просто… – покряхтел Михаил, – Здесь я с нормальными пацанами познакомился, понял, что есть они в других частях. А потом, там хоть служишь, дело нужное делаешь. А у нас… Пашем, как рабы, а для чего – непонятно. Я бы сейчас лучше в Афган пошел, чем снова «мама – анархия, папа – стакан портвейна»…

Я промолчал. К чему разочаровывать людей? Пусть у них сохранится впечатление, что где-то есть места, в которых все как надо. Афганский Китеж – град…

… – Держи, – Миша протянул мне магнитофонную кассету, – На память. Это Виктор Цой. Конечно, ты приверженец классического искусства, но это тоже в своем роде классика. Так что расширяй свой культурный кругозор.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15