Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Метромания

ModernLib.Net / Майорова Ирина / Метромания - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Майорова Ирина
Жанр:

 

 


      – Да не хотим мы чаю! Давайте по делу.
      Степан Петрович дунул-таки еще раз в коричневый стакан (видимо, именно эта процедура заменяла мытье граненого сосуда перед применением, а может, выдувание пылинок было свидетельством особого расположения к гостям) и со вздохом поставил его на тумбочку. Прошаркал до стула в углу, сел и обреченно взглянул на Макса:
      – По делу так по делу. Спрашивай.
      – Вы действительно видели эту женщину… Нину Андреевну?
      – Как тебя.
      – И что подумали?
      – Что рехнулся! – В голосе Петровича послышалось раздражение. – А что я еще мог подумать, если гроб с каталки, на которой его к могиле от церкви привезли, снимать помогал? Если сам комок глины на крышку кинул?
      – Ну, а потом?
      – Что потом? Потом Кологривов сказал, что мне Нина Андреевна просто привиделась. – Голос Степана Петровича не то что помягчел, но стал каким-то серым, без искорок раздражения и злобы. – А супруга в церковь повела. Она у меня богомолка. Я священнику все рассказал, а он мне: «А не виноват ли ты, сын мой, перед этой женщиной, сестрой своей, в каком-нибудь грехе?» И смотрит так – с осуждением. Я психанул: «Это на что, говорю, вы, батюшка, намекаете? Если на какие особые с ней отношения – так смешно, право слово! Она ж старуха была, чуть не в два раза меня старше!» Раскипятился – вспоминать стыдно… Выбежал из храма как ошпаренный. И так меня выпить потянуло – невмоготу! Ноги сами к пивнушке – сейчас бар «Стрекоза» называется – понесли. Но я сдержался. Взял только бутылку пива безалкогольного, да и ту не допил… Когда Кологривов мне про тебя, парень, – Петрович боднул подбородком в сторону Макса, – сказал, я, с одной стороны, обрадовался: не могут же два человека одинаково с ума сойти. Ну, чтоб на том же месте и с одним и тем же видением. А с другой… Ведь я тот случай забыть хотел, а тут ты…
      – А сестры у этой Нины Андреевны не было? – подал голос Андрей, все еще надеявшийся на материалистическое объяснение произошедшего. – Может, она на станцию заходила, а дежурные ее попросили на минутку подменить – в туалет сбегать…
      – Нет, никого у ней не было, – помотал головой Степан Петрович. И тут же вскинулся: – Да ты, никак, думаешь, я обознаться мог? Да разве ж Андреевну с кем спутаешь? Раз увидишь – на всю жизнь запомнишь! Не по внешности даже, а по… как бы это… – Петрович выжидательно глянул на Макса, но, не получив от того подсказки, обошелся сам: —…По излучению, вот… От нее всегда – даже еще когда жива была, будто волны какие шли. Морозко враз становилось, и мурашки по всей коже.
      Макс удивленно и в то же время благодарно взглянул на Петровича: похоже, он при встрече с обладательницей бородавки испытал то же самое.
      – А что она за человек была? – спросил Андрей. – Почему одинокая-то? Замуж что не выходила?
      – Как не выходила? – почему-то оскорбился за покойницу Степан Петрович. – Она в молодости красавица была. Я фотографию на стенке видел. И родинка около носа ее не портила. На снимке она с мужем своим. Видный парень, скажу я вам! Гордый такой, решительный. Перед самой войной на строительстве метро погиб. Кессон у них там, что ли, прорвало. Или пожар был. Нина за ним всего полгода замужем и побыла. И как похоронила, больше ни одного мужика к себе не подпустила. Хоть, старики рассказывают, многие к ней клинья подбивали и даже сам Лазарь Каганович знаки оказывал. Он метро курировал, а Нина самой красивой на всех станциях была. Поговаривают, заступничество Кагановича ее и от НКВД спасло. Кологривов вам про то не говорил?
      Андрей с Максом одновременно и с равной амплитудой – прямо как в синхронном плавании – помотали головами.
      – Ну, что в октябре сорок первого метро взрывать и затоплять планировали, точно слышали, – не столько спросил, сколько констатировал Петрович. Шахов кивнул: дескать, да, что-то такое припоминаю, а Макс снова помотал головой.
      – Эх, вы, молодежь! – укоризненно вздохнул Степан Петрович. – Каждый день в метро ездите, благ а ми его, так сказать, пользуетесь, а ничего про подземку и не знаете. А что самое обидное – даже не интересуетесь.
      Подождав, чтобы визитеры устыдились своего невежества – или глаза опустили, или вздохнули пару раз, – но так ничего и не дождавшись, Петрович распевным, на манер древнего сказителя, голосом поведал:
      – Немцы когда к самой Москве подступили, Сталина и всю Ставку было решено в Самару эвакуировать, прямо в бункер. В то, что столицу отстоим, мало кто верил. И то сказать – экая силища на нас перла! Все более-менее крупные московские заводы, предприятия связи, мосты, транспортные узлы были заминированы. В том числе и метро. 16 октября метрополитеновские вагоны вывели из подземки, и они по железнодорожным путям потянулись на восток. Предполагалось использовать их для нужд фронта. А на местах раздали инструкции по обрушению эскалаторов и порядку затопления станций, тоннелей… Мне мать рассказывала, как люди в то утро плакали – даже больше, чем когда 22 июня Сталин по радио про начало войны объявил. Тогда-то все верили, что Гитлеру сразу отпор дадут. А тут пришли к своим станциям, на работу ехать, а метро закрыто. Это ж понимать надо, чем тогда оно для москвичей – да и для всего народа – было! Как им гордились! Чуть ли не главное доказательство силы советского строя, по-научному сказать – символ СССР. А тут – закрыто. Да еще слух прошел, что взрывать его собираются. Мать говорила, люди у станций, как у гроба, стояли. Даже не разговаривал почти никто, только плакали. Каждый думал: если метро рушат – значит, Москву решено фашистам сдать.
      – А Нина Андреевна каким боком тут? – вернул рассказчика к теме Макс.
      – А вот каким…
      В голосе Петровича послышалось недовольство: дескать, сосунок, песню испортил. Однако вслух сказитель ничего такого не выразил, лишь, немного сбиваясь, продолжил:
      – Нина, значит, Андревна, в ту пору контролершей у турникета была. На какой станции, не припомню. Но только, как первые слухи о планируемом подрыве пошли, как начали по ночам парни в фуражках с синим околышем взрывчатку под землю таскать, она словно умом тронулась. Подлетела к какому-то энкавэдэшному офицеру, как схватит его за грудки, как начнет трясти: «Ты это метро строил?! Отвечай! Нет? Так не тебе и ломать! Люди в тоннелях здоровье оставляли, мой Ваня с друзьями погиб! Метро ему и таким, как он, – памятник! А ты взрывать?! Хватит того, что церквы порушили, безбожники, потому Господь от нас и отвернулся, потому Гитлер и прет! А теперь метро хотите? Вы бандиты, враги народа! Не пущу, не позволю! Хоть стреляйте меня прямо здесь, хоть в лагеря сошлите!»
      Петрович замолчал и, улыбаясь, покачал головой. И в этом жесте, и в улыбке сквозили преклонение перед отчаянной женщиной и довольство, как складно и неспешно движется сказ.
      – А дальше что? – подался вперед Макс.
      – Понятное дело что… – Улыбка сошла с лица Петровича, оно стало серьезным, даже жестким. – Под белы рученьки – и в каталажку. В те годы и за меньшее расстреливали, а тут пятьдесят восьмая в чистом виде. У моей тетки мужа – уже после победы, и сам он фронтовик, – считай, за ерунду закатали. Его, как с фронта пришел, директором школы назначили, мужик был хозяйственный, ремонт затеял. Ребятишки возьми да и поставь снятый со стенки портрет Сталина вверх ногами, а какой-то оголец еще и рога известкой пририсовал. Кто-то из учительш увидел такое глумление и подсуетился. Может, директорское кресло кому снилось, а тут дядю Колю назначили… В общем, врать не буду, знаю только, что был звонок в местное УНКВД, а вскоре и ребятки оттуда заявились. Дяде Коле антисоветскую агитацию и пропаганду припаяли, десять лет лагерей и пять «по рогам». Так и сгинул где-то под Магаданом… Не дождался хрущевской оттепели и реабилитации. О чем бишь я? Ну, Нина у энкавэдэшников неделю, не то две провела, а потом вдруг снова объявилась. Сама она ничего ни про сидельство, ни про то, как освободили, не рассказывала, но по метро слухи пошли. Одни говорили, что это Лазарь Каганович за нее вступился, другие – что Сам. Дескать, он, когда Нина разгон чекистам устраивала, как раз по станции «Кировская» – там Ставка верховного командования и Генштаб располагались – туда-сюда ходил, решение принимал: ехать ли в Самару, взрывать ли заводы, электролинии и метро. А тут ему будто про нее и доложили. И он, как слова ее в пересказе своих подручных услышал, так и скомандовал: «Остаемся! Будем до последнего стоять! Метро разминировать – и пусть работает!» И в семь часов вечера того же дня метро пустили. И такое освобождение духа случилось у всех москвичей, такая радость…
      Петрович потер костяшками пальцев веки и, устыдившись своей сентиментальности, отвернулся к тумбочке. Налил в стакан воды из чайника, сделал два глотка. Потом продолжил:
      – А к Нине Андреевне, у которой и так всегда почет был и за ее работу, и за мужа погибшего, вообще как к героине относиться стали. Многие допускали, что про Сталина не вранье, а значит, это она, Нина Андреевна, метро спасла.
      В комнатушке повисло молчание. Но не тяжелое, неловкое, а, наоборот, объединяющее всех троих в какой-то прочный, незыблемый союз.
      – А ты фотографии-то Петровичу показал? – спохватился Андрей.
      – Не-е-ет, – протянул Макс и торопливо достал из рюкзака коричневый конверт.
      С минуту в комнате раздавалось только легкое чпоканье – звук разлепляющихся после поцелуя губ издавали слипшиеся фотографии.
      – Что я вам скажу? – Петрович приосанился и глянул на друзей не то что свысока, но покровительственно. – Тут вам надо к Вилетарию Михайловичу.
      – А кто это?
      – Есть в Москве один человек, очень метро интересуется, всякие материалы собирает, факты, ну и небылицы или, как их называют, легенды. Не без этого…
      – Про полуметровых крыс, что ли? – ухмыльнулся Шахов.
      – Это уж совсем ерунда. Бред натуральный. Говорю твердо. Потому как сам столько лет поезда по тоннелям водил, но никаких чудовищ не видел. Обычные крысы и мыши – это да, этого добра полно. Но все нормального размера, как и положено. Сколько их ни травят, все равно и по тоннелям бегают и, бывает, на полотно у платформы вылезают. Куда деваться-то! Подземелье и есть подземелье, считай, подвал, а грызуны всегда по таким местам кучкуются… Не, Вилетарий человек ученый, не энлэошник какой-нибудь… Он совсем другие истории собирает. Такие, что в передачу «Очевидное – невероятное» можно поставить.
      – А вы с этим… с Михалычем про свою встречу говорили? – спросил Макс.
      – Нет. – Петрович запустил пятерню в сальные волосы и почесал макушку. – Была поначалу такая мысль. Но не стал. На меня и так в коллективе с опаской смотрят, приметы помешательства ищут, еще не хватало, чтоб и в научной среде…
      Петрович взглянул на часы – не таясь, не деликатничая, впрямую намекая, что ему пора за работу.
      – Степан Петрович, – заторопился Макс. – Я понимаю, вам не хочется возвращаться к тому разговору. Про Нину Андреевну… Но давайте попытаемся рассуждать здраво. Вот вам она могла привидеться, померещиться, потому что вы ее знали. Какой-нибудь специалист-психолог вмиг бы ситуацию по полочкам разложил: заставил бы вас припомнить, что незадолго до этого вы о ней думали, а не думали – так в подсознании у вас на жестком диске все равно и внешность, и информация про нее записаны. Так?
      – Ну, так, – неуверенно согласился Петрович.
      Половину из того, что Макс сейчас выдал, он не понял, но чутьем уловил: парень знает, что говорит.
      – И вот идете вы по платформе, и вдруг пахнуло какими-то духами, звук какой-то, мимо тетка толстая с утиной походкой… Ну я не знаю, что еще такое могло быть, что вдруг Нину Андреевну напомнило. Вы сознанием этот сигнал-напоминание даже уловить не успели, не то что проанализировать, а подкорка – раз! – запах, звук, походку поймала и, как проводок, тык в нужное гнездо! То самое, где вся информация о Нине этой хранится. А в натуре у вас перед глазами в этот момент будка дежурной у эскалатора. Ну, вам и померещилось, что за стеклом Андреевна сидит. Могло такое быть?
      – Могло, – закивал Степан Петрович. И, просветлев лицом, добавил: – Конечно, могло!
      Экс-машинист сейчас до глубины души был благодарен малознакомому парню, который взял да и все объяснил – по-научному, без всяких потусторонних, мистических, холодящих душу и горячащих разум глупостей.
      – Ну а я тогда как? – задал Макс вопрос, который Петрович не сразу и понял.
      – Я-то Нину Андреевну не знал, – продолжил свою мысль Макс и увидел, как глаза собеседника сначала наполнились разочарованием, а потом и страхом. – Как же она мне-то могла померещиться? – Приподняв обтянутый джинсами зад с дивана и присев перед электриком на корточки, Макс взял его за рукав. – Мы с вами еще там, на улице, выяснили, что видели одну и ту же женщину. Приметы до единой совпадают. Ну скажите, как такое могло быть?
      – Не знаю, – помотал головой Степан Петрович и затравленно посмотрел сначала на Макса, потом на Андрея.

Азы фантомографии

      Приятеля-физика Андрей с Максом дома не застали. Пока общались с Кологривовым, потом с Петровичем, прошло два с лишним часа, и специалист по оптике успел отбыть на тренировку по рэгби, о чем радостно сообщил Шахову по мобиле. Макс, которого просто распирало от жажды бурной деятельности, предложил, не откладывая, прямо сейчас отправиться к летописцу метро Михалычу. Правда, уточнил:
      – Если он никуда не уехал. Петрович-то только домашний номер дал.
      Вилетарий Михайлович был на месте, однако к предложению встретиться отнесся без энтузиазма:
      – Я рассчитывал сегодня весь день посвятить написанию статьи, а ваш визит, пусть и недолгий, выбьет меня из графика.
      Но Макс был бы не Макс, если, желая чего-то, не получил бы это, да еще и в назначенные им же самим сроки.
      Сталинский дом на Смоленской площади друзья нашли без труда. Табличка на двери квартиры, в которой обитал спец по метро, гласила: «Кандидат исторических наук Самохин Вилетарий Михайлович». Латунная, с витиеватыми буковками, она была начищена до блеска, зато саму дверь давно требовалось если не покрасить, то хотя бы помыть. Квартира, в которую визитеров не слишком приветливо пригласил хозяин, оказалась под стать «вратам» – обшарпанная и грязная.
      – Ну-с, молодые люди, давайте сразу к делу: извольте излагать свой интерес коротко и ясно.
      Андрей про себя даже хмыкнул: самому лет сорок, а корчит из себя дореволюционного профессора. «Ну-с», «извольте»… Однако вслух, подстроившись под манеру кандидата вести беседу, произнес:
      – В таком случае позвольте сразу показать вам кое-что… Макс, давай снимки.
      Вилетарий Михайлович рассматривал фотографии долго и скрупулезно. Даже за лупой в соседнюю комнату сходил. Отложив три снимка в сторонку, едва заметно уменьшившуюся стопку подвинул Максу:
      – Вот эти интереса не представляют – во всяком случае, для меня. А эти три я, пожалуй, у вас куплю. Сколько вы за них хотите?
      – Чего? – не понял Макс.
      – Денег, естественно. Сколько?
      – Да вы чего? – растерялся Макс. – Мы не продавать пришли!
      – Да?! – Теперь пришел черед удивляться Вилетарию Михайловичу. – А зачем же?
      – Чтоб вы объяснили: что это такое?
      – Так вы любители?
      – Чего?! Говорите вы по-человечески!
      Макс был близок к бешенству. И если б не Андрей, точно наорал бы на бедного кандидата. Короче, выставили бы их из дома, как пить дать.
      – Вилетарий Михайлович, мы с Максом не любители, мы «чайники». Позапрошлой ночью вот он, – Андрей ткнул большим пальцем влево, туда, где сидел Макс, – сделал несколько кадров на станции «Новослободская». Пленочным старым фотоаппаратом. Нынешней ночью напечатал. И вот…
      – Так бы сразу и сказали! – вмиг просветлел лицом Вилетарий. – Ну эти три снимочка, надеюсь, вы мне оставите? Для науки – я, понимаете ли, статью в один западный журнал готовлю. Как раз на тему фантомографии.
      Макс заерзал на стуле:
      – Какую тему, простите?
      – А, ну да, вы ж сказали, «чайники»! – спохватился Вилетарий. – Фантомография, или астральная фотография, – это как раз то, что вы сейчас принесли. Первые подобные снимки появились сразу же после изобретения фотографии. Сегодня по этой теме насчитывается более двух сотен монографий – серьезных исследований. Среди авторов небезызвестный вам Конан Дойль, а также Александр Аксаков – о нем вы точно не слышали. А между тем он не только племянник знаменитого писателя Сергея Аксакова, автора «Аленького цветочка». Этот наш с вами соотечественник и без дядюшки кое-чего стоил. Его изыскания в области спиритизма, опыты с медиумами по сей день представляют научный интерес. – Кандидат замолчал, потом осуждающе покачал головой и тяжко вздохнул: – Конечно, за более чем полтора века существования фотографии было много мошенников, рисовавших, например, раствором сульфата хинина силуэты людей на холстах, которые служили в ателье фоном. Высохнув, раствор становился невидимым, но только для глаза. На снимках «дух» получался изумительно. Дальше – больше. Чем совершенней становилась техника, тем легче авантюристам было пристраивать на фото тени, размытые силуэты…
      – Я так понимаю, вы и нас приписали к этой армии мошенников? – подозрительно прищурился Макс.
      – Помилуйте! – как-то чересчур бурно возмутился Самохин. – Стал бы я в таком случае разговаривать…
      Тут Вилетарий наткнулся на пристальный взгляд Андрея (а Шахов умеет смотреть так, что любой самый искусный врун начинает чувствовать себя не в своей тарелке) и смешался:
      – В общем, да. – Вилетарий смущенно поморгал и тут же вскинул голову: – Но только поначалу. А когда вы сказали, что даже не любители…
      – Понятно, – язвительно ухмыльнулся Макс. – А зачем же тогда подделки купить хотели?
      – Видите ли, для работы, которую я сейчас готовлю, качественных иллюстраций, новых, нигде не опубликованных, катастрофически не хватает. А зарубежное издание, которое мне заказало статью, согласно заплатить очень хорошие деньги, но только за эксклюзив. Их даже подлинность не столько волнует… Нет, я неправильно выразился… Моей репутации серьезного исследователя им достаточно, чтобы не подвергать снимки перед публикацией экспертизе. Главное, чтобы был эксклюзив…
      – Поня-а-атно, – протянул Макс. – Вот она, народная мудрость, в действии: достаточно заработать себе репутацию – и она потом всю жизнь будет тебя кормить. Короче, вы решили этим забугорным лохам фуфло тиснуть?
      – Вы неправы, молодой человек! – заволновался кандидат. – У меня есть уникальные снимки, представляющие огромную научную ценность. Но издатель вышеозначенного журнала поставил условие: на объем в тридцать страниц должно быть не менее двадцати фотографий. И повторяю: экс-клю-зив-ных. Но вы же понимаете, это практически невозможно! Кстати, хотите, я вам покажу несколько поистине бесценных кадров? Учтите, исключительно из уважения к вашему искреннему интересу и полному отсутствию меркантилизма.
      Хозяин снова исчез в соседней комнате, откуда вернулся, держа в руках тоненькую стопку фотографий.
      – Вот. Узнаете? – Вилетарий протянул гостям большое – двадцать на тридцать восемь – фото.
      – Станция «Маяковская», – определил Андрей, идентифицировав «Маяковку» по аркам из белого металла. – Но это, наверное, года три-четыре назад снято: выход под Концертным залом Чайковского еще открыт, а новый, что ведет чуть ли не на середину Тверской-Ямской, не работает.
      – Правильно. Мне его весной две тысячи третьего принес один парень. – Глаза Вилетария горели горячечным огнем. – Но вы главное, главное-то просмотрели. Ну-ка, еще разок, повнимательнее…
      Снимок оставался у Андрея в руках, и они с Максом едва не стукнулись лбами, чтобы выполнить то ли просьбу, то ли приказ Самохина.
      – Видите, у торца, который потом для второго выхода открыли, детские кроватки стоят.
      Кроватки действительно были. Простенькие, без всяких пологов и прочих прибамбасов, которыми спальную мебель для младенцев теперь украшают.
      Оказалось, тот парень весной две тысячи третьего принес Самохину не один, а с десяток снимков, и на всех было одно и то же: торец, а вдоль него, в несколько рядов – детские кроватки. Вилетарий, прихватив фото, тут же поехал к двум сестрам-старушкам, которые в годы войны жили в районе Патриарших и во время воздушной тревоги прятались на «Маяковке». Бабушки в один голос подтвердили: именно там, у торца, рядом с бюстом Маяковского, стояли кроватки для младенчиков. От божьих одуванчиков Самохин отправился в архив, где пересмотрел все фотоматериалы военного времени. Среди них не нашлось ничего мало-мальски похожего. Где женщины с детишками на деревянных щитах, которыми платформа уставлена, спят – таких снимков было много, даже киносъемка сохранилась, а вот дальний торец никто никогда не захватывал.
      – Значит, – подытожил свой рассказ кандидат, – фотомонтаж исключен, и мы имеем дело с настоящей фантомографией, только вместо субъектов на снимках объекты, то есть неодушевленные предметы. Такое, кстати, тоже в научной литературе описано, но встречается гораздо реже.
      – Про то, что москвичи в метро от бомбежек прятались, известно, – заметил Андрей. – Но я понять не могу: как же это несколько тысяч народа на одной станции, на одной платформе размещалось? Да еще ведь не стоя, а лежа. Они ж там спали…
      Вилетарий как-то странно на него посмотрел – со смесью недоумения и досады: дескать, о чем это вы, молодой человек? С ерундой какой-то влезли. Но на вопрос все же ответил:
      – Почему только на платформе? Там только женщины с малыми детьми да старики-инвалиды. Остальные спускались по сходням на пути и шли в тоннель, который на километр, а то и больше такими же деревянными щитами застлан был – одни головки рельсов торчали. – И, сочтя, что достаточно удовлетворил дилентантское любопытство, продолжил тему: – Через пару месяцев после снимков на «Маяковской» ко мне в руки попала еще одна прелюбопытнейшая серия. На фотографиях – станция «Курская»-радиальная в нынешнем, современном виде. На платформе люди, на одном из снимков даже поезд виден. А поверх этих цветных, ярких изображений… Да что я вам рассказываю?! Сейчас покажу.
      На сей раз Андрей с Максом лбами все-таки столкнулись. Причем сильно. Молча потерли ушибленные места и вперились глазами в снимки. На фото тоже были тени. Но не людей, а канцелярских столов с лампами под абажурами и стопками книг.
      – А это еще что? Столы какие-то… – пробормотал Андрей, не поднимая от снимков глаз. – Контора не контора. Шарашка, что ли, секретная? Таких в войну полно было, только не в Москве – в Сибири…
      – Ан нет, молодой человек, – то ли с упреком, то ли с самодовольством поправил Шахова кандидат. – На «Курской», чтоб вы знали, во время войны была библиотека.
      – Ни фига себе! – искренне изумился Макс. – И что, люди под бомбежками еще и читали?
      – И читали, и науку вперед двигали, – гордо констатировал Вилетарий, будто сам был среди тех, кто шестьдесят лет назад вот в таких нечеловеческих условиях трудился на благо отечественной науки. – И вообще, война, молодые люди, приподнесла мировому сообществу множество примеров самоотверженности не только на поле брани. Вот, например, шесть смальтовых панно на потолке «Новокузнецкой». Известно ли вам, что художник Фролов создавал их в блокадном Ленинграде? А переправляли их в Москву по Ладожскому озеру, по Дороге жизни. Автор свои панно в метро так и не увидел: он умер, не дождавшись снятия блокады.
      – Мы этого не знали, – сознался Максим. – А вот насчет «Курской»… Старых снимков со столами, я так понимаю, вы тоже в архиве не обнаружили?
      – Совершенно верно.
      – А физикам, специалистам по оптике, вы эти снимки показывали? – спросил Шахов.
      – Конечно, показывал, – обиженно дернул щекой кандидат. – Я ж не шарлатан какой.
      – И что они?
      – Большинство, как и следовало ожидать, усмехались: мол, если все хорошенько проверить, обязательно выяснится обман. Тут же набрасывали с десяток версий, как можно такие кадры сляпать – это их выражение – в домашних условиях.
      Самохин утверждал, что настаивал на проверке, обещал предоставить все необходимое. Но «остепененные» физики только руками махали: дескать, вот еще, на такую ерунду время тратить! Главный аргумент ученых мужей был такой: астральной фотографии не может быть, потому что ее не может быть никогда. И все же нашлись два специалиста – правда, без званий, кафедр и регалий. Ведь, как правило, именно эти причиндалы заставляют человека осторожничать, опасаться за свою репутацию, оглядываться на коллег: что те скажут, не разразятся ли бранью со страниц научных журналов и с высоких трибун… Эти двое – недавние выпускники физико-математического факультета одного из ведущих вузов – взялись провести проверку. И провели.
      – Вывод у них такой: это, – Вилетарий хлопнул по пачке лежащих перед ним фотографий, – не подделка. Рационального объяснения появлению теней на фотоснимках нет, но компиляция исключается. Категорически. Кстати, я для этих ребят даже негативы у авторов снимков на время брал. Обе серии, между прочим, – и на «Курской», и на «Маяковке» – были сделаны на пленку. Но, – тут Вилетарий состроил уныло-разочарованную гримасу и развел руками, – сами понимаете… Свидетельство вчерашних студентов никого впечатлить не в состоянии… По моему твердому убеждению, такое отношение к фантомографии в нашей стране – это отрыжка оголтелого материализма. За рубежом в ходу лояльность и широта взглядов. Потому и мои изыскания по большей части востребованы именно там. – С этими словами хозяин степенно поднялся с дивана: – Ну, что, ребята, фотографии-то дарите?
      Те кивнули: конечно.
      Вилетарий бережно, даже с неким благоговением взял со стола три снимка (те, что отложил в начале разговора) и, погладив пальцем один из них, спросил:
      – А знаете, какая история вот с этой Родиной-матерью была?
      Андрей с Максом с разных сторон обогнули журнальный столик и встали рядом с кандидатом на манер телохранителей или стражников. Верхней была фотография, где запечатлен торец «Новослободской» – с толстой мозаичной теткой и мужиком-тенью, заслонившим собой до середины икры одну из ее тумбообразных ножищ.
      – Не знаете, – торжественно и как будто даже с удовлетворением констатировал кандидат.
      Мягко выпроваживая гостей из комнаты в прихожую, Вилетарий рассказал, что, когда в пятьдесят втором станцию открывали, на месте несуразной ленты с надписью «Мир во всем мире» был портрет Сталина. Именно к нему мальчонка руки тянул. Но незадолго до торжественного пуска на «Новослободскую» приехал Хрущев, в ту пору первый секретарь МК ВКП(б). Прибыл Никита Сергеевич уже накрученный окружением, усмотревшим, что Родина-мать очень похожа на Мадонну Рафаэля – следовательно, налицо факт религиозной пропаганды. Хотя, возможно, у Хрущева и другие мысли тогда в голове бродили. Как бы то ни было, но по «Новослободской» Никита Сергеевич ходил мрачнее тучи. А подойдя к торцевому панно, налился краской и слюной брызгать начал. Прицепился к тому, что женщина босая: «Вы что, хотите сказать, что партия и правительство не в состоянии обеспечить своему народу достойную жизнь?! Что наш человек вынужден ходить в лохмотьях и без обуви?!» Женщине за одну ночь выложили на ступнях что-то вроде римских сандалий. Не помогло – поступил приказ извести Родину-мать под корень. Однако нашлись смельчаки, которые вместо того, чтобы сбить панно, загородили его ложной гипсовой стенкой, а потом облицевали мрамором. Из «заточения» Родину-мать выпустили уже в середине восьмидесятых, в годы перестройки. Но перед этим разули – уж слишком нелепо смотрелись на советской колхознице сандалии римских патрициев. А лицо «вождя всех времен и народов» из панно выкорчевали – заменили кургузым транспарантом.
      Дослушав до конца эту тухлую историю, друзья облегченно вздохнули и уже сами в ожидании вожделенной свободы рванули к входной двери.
      Но велеречивый хозяин, самодовольно гоготнув, продолжил:
      – Послушайте, я одну забавную вещь вспомнил! Про метро, про метро, – заметив нетерпеливое движение Андрея, поспешил заверить Вилетарий. – Когда шла реставрация «Маяковской», мне удалось в верхний вестибюль пробраться. Там как раз полы разобрали. Слеги проложили, рабочие по ним ходят, а внизу бухгалтерия филармонии. Сидят женщины, как ни в чем не бывало по клавиатуре стучат, документы распечатывают, чай пьют…
      Когда друзья уже вышли из подъезда, Макс остановился и снова взялся было за ручку двери:
      – Слушай, хоть он нам чуть пуговицы не поотрывал, придется вернуться. Я хочу у этого чудо-историка телефоны физиков взять. Надо бы и с ними поговорить.
      – Только не сегодня! – запротестовал Андрей. – И возвращаться не за чем. У тебя телефон есть: позвонишь, узнаешь. Я жрать хочу, как собака. Время два часа, а я, между прочим, еще не завтракал.
      – Я, между прочим, тоже.
      – Ну, вот.
      Макс нехотя поплелся за Андреем.
      В вагоне метро Шахов хотел врубить плеер и уже вытащил наушники, но Кривцов его остановил:
      – Погоди! Лучше скажи: ты этому Вилетарию веришь?
      – В чем?
      – Ну, в том, что астральная фотография действительно существует?
      Шахов пожал плечами:
      – А фиг его знает! – И снова попытался пристроить в уши наушники.
      – Да достал ты уже со своей музыкой! – в полный голос прикрикнул на друга Макс и потянул наушники к себе.
      – Это ты уже достал со своими дебильными фотками! – не остался в долгу тот. – Чего ты от меня-то хочешь? По-моему, Вилетарий нас только больше запутал. – И уже примирительно: – Информации сегодня получили выше крыши. Надо все переварить.
      В этот момент женский голос объявил очередную остановку. Из последних сил борющийся со сном Макс скосил на друга осоловевшие глаза:
      – Раз ты у нас такой наблюдательный и сообразительный… Вот станции объявляет то мужской, то женский голос. Как, по-твоему, есть в этом логика?
      Андрей задумался.
      – А-а-а, не зна-аешь, – с блаженной улыбкой протянул Макс. – А логика есть. Станции, идущие от центра, объявляет тетка, а к центру – дядька. На Кольцевой по часовой стрелке – дядька, против часовой – тетка. Это для тех, кто плохо видит, чтоб ориентировались. Сермяжная правда в этом есть: женщины по большей части спешат домой, а мужики – по делам…

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4