Современная электронная библиотека ModernLib.Net

В небе снова радуга

ModernLib.Net / Современная проза / Маруяма Кэндзи / В небе снова радуга - Чтение (стр. 2)
Автор: Маруяма Кэндзи
Жанр: Современная проза

 

 


торчит обгорелыми балками по соседству, он похож на детский конструктор; по железной дороге катится длиннющий товарный поезд, с горы бодрым шагом спускается стайка туристок, и каждая машет поезду рукой, словно хочет окликнуть свою уносящуюся прочь молодость; пыхтит черным дымом труба умирающего заводика – бедняга изо всех сил пытается угнаться за временем, деревеньки тоже обречены, но не замечают этого, как не замечают своего вырождения дикие звери; когда в небе такая радуга, весь этот пейзаж вовсе не кажется увядающим.

Из него начисто исчезли боязливые голоса, безысходное отчаяние, унылые силуэты неудачников, заброшенность и развал, убогая наследственность, богатство и бедность, безнадежные тяжбы с государством, беспросветность унылой жизни, причитания бездетных матерей; все преобразилось благодаря мужчине с крепкими волосатыми руками и женщине с детской (и довольно кривозубой) улыбкой, это же надо – сохранять достоинство даже во время спаривания, чтоб к белизне не пристало ни единого черного пятнышка, чтоб в голову не лезло ни единого похабного слова, их идеально противоположные органы трутся друг о друга и генерируют невидимые волны, волны распространяются во все стороны, реабилитируя и очищая мир на десятки километров вокруг.

Ах, какое славное лето, какой дивный полдень, тревога уплыла вслед за грозовыми тучами, всюду спокойствие и довольство, на свете нет ничего более умиротворенного, чем август, изящно тасующий колоду света и тени, шепот жары ленив и безмятежен, корабли скользят по морю, легко огибая скалы и отмели, ни напряжения, ни стенаний, ни зловещего молчания, и не нужно забивать себе голову сложными материями – чушь это и морок, отрыжка никчемного философствования, в такой день каждый смотрит на жизнь светло и просто – даже начисто лишенный воображения, даже смертельно больной, даже смирившийся с деревенской тоской, даже одряхлевший от старости.

В стонах женщины такая радость, что всякий, кто услышит, очистится душой, а я почему-то думаю про ее дочурку, пришедшую в мир через то самое отверстие, которое доводит женщину до экстаза; девочка появилась на свет и стала расти, растет она и сейчас, когда мать исступленно отдается чужому мужчине.

Хорошая девочка, очень хорошая, собой не красавица, но это ее не огорчает, она не дразнит подружек, у которых, в отличие от нее, нет и не было отцов, растет себе и растет, слава богу, жива-здорова, уже встречает одиннадцатое лето, а сейчас, наверное, сидит возле дома в тенистом саду и уплетает оставленный матерью завтрак; личико у нее чистое, сияющее – сразу видно, что ее воспитывают не в строгости, да и зачем, если ее мать умеет быть счастливой, ведь кто умеет быть счастливым, тот учит этому и своих детей; я просто уверен, что у девочки в жизни все будет хорошо. Мужчина, стиснув зубы, терпит, сколько есть сил, вся его жизнь проходит под белым солнцем и синим небом, и все встречи с женщинами тоже; это вполне положительный персонаж, такой же положительный, как муж женщины, даже пчелы у него, и те положительные: старательно обрабатывают поля и луга по всей стране, и ни одна не собьется с пути, и каждая за свою коротенькую жизнь произведет предписанные пол-ложечки меда, а потом дисциплинированно умрет. К счастливым любовникам потихоньку подбирается умопомрачительный оргазм, сигнализируя о своем приближении легкими толчками, словно набирающее силу землетрясение; увы, эта любовь недолговечна, поцвела-поцвела и облетит, как белые лепестки акаций, когда задуют осенние ветры, женщина снова сделается добродетельной женой, не будет меняться в лице, заслышав жужжание пчел, дни ее станут спокойными, похожими один на другой, она будет ехать на велосипеде по долине, насвистывая песенку, которой научил ее заезжий пчеловод, будет махать рукой дочке, поджидающей мать у порога, а ночью, во время звездопада, с удвоенной нежностью будет ласкать своего доброго, чадолюбивого, уломавшегося на тяжкой работе мужа, они знают друг друга с детства, им есть о чем поговорить долгими вечерами, у них прекрасная семья, которой не страшны ни ураганный ветер, ни яростный ливень, ни ледяная стужа, муж придет с работы, устало, словно поваленное дерево, рухнет в кресло, будет смотреть в окно, слушать смех жены и дочери и ощущать себя совершенно счастливым человеком, и осенью в погожий выходной день на городском спортивном празднике муж и жена выступят в соревнованиях “бег на трех ногах” (участвуют супружеские пары, его правая нога привязана к ее левой, обняться покрепче и вперед, кто быстрее), дочка будет подбадривать их отчаянными криками, и они побегут легко, азартно – вперед, навстречу завтрашнему дню, навстречу будущему, навстречу смерти.

Ну а мужчина – запыленный, веселый, с растрепанными ветром волосами – созовет свою армию пчел и, не оглядываясь, покатит на стареньком фургоне к новым лугам, вслед за южным ветром; есть люди, снедаемые честолюбием, есть люди, вечно всем недовольные, есть люди, планирующие свою жизнь на годы вперед, есть люди, думающие только о семейном счастье и живущие в вечном страхе его потерять, а он не такой и не этакий, он сам по себе, ни на кого не похож, его гонит по свету благоуханный весенний ветер и притяжение небесных светил, у него нет ничего общего с обычными гастролерами – изможденным коммивояжером, волокущим свой товар от порога к порогу, хозяином автолавки, бормочущим под нос: “Лучше сдохнуть, чем жить в такой дыре”, городским учителем, мечтающим возродить деревню, но взирающим на деревенских сверху вниз; мужчину не вытолкнуло общество, и сам он от общества не отворачивался, просто такое уж у него ремесло, ему не надо оттачивать мастерство, вкалывать на конвейере или просиживать в конторе штаны.

Никто не давал ему свободу, он взял ее сам, захочет – может дрыхнуть хоть до полудня, захочет – пошлет к такой-то матери любого начальника, а захочет – и ясным весенним вечером или багровым осенним закатом перестанет жить, его право; сердце мужчины стучит в такт вселенной, и в дурманящем жужжании пчел он легко читает главную мелодию жизни.

Петляющая по равнине река, раскрывающиеся бутоны полевых цветов, шум ночного дождя, прозрачный ручей, зеленый ковер травы, клубящийся под мостом туман, шелест сосен под ветром, серебристые капли росы на стеблях, одинокий месяц над пустынной дорогой, окрашенные восходом верхушки гор, мерцание звезд на холодном небе – каждый божий день жить среди всего этого великолепия и не задумываться о нем, жить одному, естественно и легко, знать, что, куда бы ты ни прибыл, это и есть осененный благодатью рай; я уверен, что пчеловод не мечтает о тихой старости и любящих внуках, ухаживать за домашними растениями и пропускать перед сном стаканчик – это не для него.

Они совсем не думают об опасности, эти двое, приклеившиеся друг к другу меж надгробий старого кладбища, им и в голову не придет наложить на себя руки, оставив письмо, полное горьких и жалких слов, и дело тут вовсе не в легкомыслии, просто они из другого теста: он не дарил ей дорогих подарков и не искал в ней замены мамочке, она не требовала от него клятв любви и не напрашивалась в жены; не думаю, чтоб один сознательно искал в партнере то, чего не находит в себе – но нашел, безусловно нашел, и все, что нужно знать про мужчин и женщин, эти двое знают.

В здешних северных краях лето кончается рано, миг расставания все ближе, и будет горек, но женщина, конечно, не станет рыдать в голос, рвать на себе волосы и кричать, что ей теперь жизнь не мила, а мужчина не забормочет напоследок, что никак не годится в мужья, и уж тем более не скажет слов, которые способны отравить ей семейное счастье.

Итак, им суждена скорая разлука, но я уверен, что обоих впереди ждут радость и счастье, их дорога светла и пряма, и ничего плохого с ними не случится; бог весть, появится ли мужчина вновь в этих местах следующим летом, он и сам этого, наверное, не знает, скорее всего, он навсегда исчезнет из ее жизни, ведь даже если любовники условились о новой встрече, решать, куда мужчине держать путь, все равно будут пчелы, а пчелы послушны воле полевых цветов, у которых нет памяти о прошлом, в положенный срок они раскрывают лепестки и берут на себя роль сводников, соединяя бесхитростного молчаливого пчеловода с его женщинами – обычными, добропорядочными, незатейливыми, давно уже дожидавшимися часа любви; цветущие луга притягивают мужчину, ведут его из края в край, он, конечно, не ангел, но и не разбиватель сердец из тех, что тешут самолюбие, соблазняя чужих жен.

Ну вот неистовое соитие наконец доходит до высшей точки, и тела любовников сотрясаются в самозабвенном экстазе, женщина отчаянной амазонкой несется во весь опор невесть куда на взмыленном, неоседланном жеребце, и каждый миг этой головокружительной скачки сбрасывает с ее плеч груз бытия, наполняет все ее существо жизнью, она судорожно захлебывается солнцем и светом, изгибается назад всем своим упругим телом и сразу же падает лицом вниз, словно сраженная винтовочным залпом, ее тело дрожит мелкой дрожью, сейчас она просто самка, женская особь, ее страсть, выплеснувшись, уносится вдаль и стремительно выгорает на солнце, посверкивая искрами, а взамен приходит блаженная истома, подобная божьей благодати, и душа плещется золотой рыбкой в звенящем ручье, вот она – любовь, ее можно потрогать руками, попробовать на язык, это из-за нее центр вселенной изменил координаты, мироздание стало вращаться вокруг одурманенных любовников – такова великая сила любви.

До моего слуха доносится бессвязное, бесстыдное бормотание утоленной жажды, похоже, что снимки выйдут чересчур откровенными, но это не в ущерб моей профессиональной репутации, я превосходно выполнил свою работу: нашел потрясающий объект и сфотографировал его так, что получился настоящий шедевр.

Подглядывающая девочка втянула голову в плечи, растерянно хлопает глазами, сегодня она получила драгоценный дар судьбы, он поможет ей стать счастливой, и не думаю, что теперь она съежится, замкнется в себе, станет смотреть на взрослых со страхом, кто знает, как сложится ее судьба, но она наверняка будет яркой, а в старости богатой воспоминаниями, никто уже не собьет девочку с толку, не отнимет у нее главное знание о жизни.

Голые, покрытые потом любовники никак не расцепят объятий, вот женщина протягивает руку, берет банку пива, отпивает и из губ в губы поит мужчину, над ними роятся взбудораженные пчелы, трубят гимн триумфу телесной любви.

Я и не заметил, как исчезла девочка, на замшелом камне остался недоеденный персик, его мякоть уже начала чернеть, а девочка будто сквозь землю провалилась, да нет же, вон она, идет по тропинке, спускающейся в долину, и только теперь, со спины, я узнаю ее, я видел ее раньше – она дружит с дочкой женщины, которая в эту минуту не спеша натирает лоб и щеки горячей беловатой жидкостью, исторгнутой из тела мужчины.

А он снова завел свою песенку, голос у него красивый; радуга заслушалась, расслабилась и постепенно стала таять.

Пчелы зачем-то потянулись за удаляющейся девочкой, и мне на ум приходит странная фантазия: маленькое тельце, утыканное острыми жалами, быстрая смерть от болевого шока, и никто ни о чем не узнает; не хотелось бы, чтобы в моей коллекции появился такой снимок.


  • Страницы:
    1, 2