Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Прощай, Калифорния!

ModernLib.Net / Триллеры / Маклин Алистер / Прощай, Калифорния! - Чтение (Весь текст)
Автор: Маклин Алистер
Жанр: Триллеры

 

 


Алистер Маклин

Прощай, Калифорния!

Посвящается Гизели

От автора

9 февраля 1972 года, за двадцать секунд до шести часов утра, земля содрогнулась. Подобные колебания почвы вряд ли можно назвать заслуживающими внимания: жители Токио и его окрестностей испытывают такое по многу раз в год. Люстры в домах раскачивались, а некоторые неустойчивые предметы упали с полок, но это были единственные видимые следствия земных судорог. Второй толчок, значительно слабее, последовал секунд двадцать спустя. Впоследствии стало известно, что были еще четыре толчка, но настолько малой силы, что их зарегистрировали лишь сейсмографы. В общем-то довольно незначительное событие, однако оно осталось у меня в памяти как первое испытанное мною землетрясение. Когда чувствуешь, как земля дрожит и уходит у тебя из-под ног, невольно испытываешь душевное смятение.

Наибольшие разрушения произошли всего в нескольких милях к северу от моего дома, и я отправился посмотреть на них, но только на следующий день – отчасти из-за сообщения о трещинах на дорогах, поврежденных виадуках и прорванных магистральных водопроводах, но в основном из-за того, что власти недружелюбно относятся к любопытным, чье нежелательное присутствие мешает работе спасателей и врачей.

Городок Силмар, лежащий в долине Сан-Фернандо в Калифорнии, всего в нескольких милях к северу от Лос-Анджелеса, волею судьбы стал эпицентром землетрясения. На первый взгляд могло показаться, что в городе царит хаос, что аварийные машины, бульдозеры и грузовики лишь бестолково ездят с места на место. Однако это было совершенно не так: все работы были тщательно организованы и координировались из единого центра. В отличие от менее удачливых собратьев по несчастью в Никарагуа, Гватемале или на Филиппинах, местах печально привычных к своей несправедливо большой доле землетрясений, калифорнийцы не только подготовлены, но и хорошо оснащены для успешной борьбы со стихийными бедствиями. Например, Сан-Франциско обладает пятнадцатью законсервированными госпиталями, расположенными в различных ключевых местах вокруг города и полностью подготовленными для борьбы с последствиями очередного землетрясения, которое все с опаской считают неизбежным.

Разрушения были заметны повсюду, но не особенно сильные. И только одному-единственному месту – больнице Управления по делам ветеранов войны – не повезло. До землетрясения больница состояла из трех корпусов, расположенных параллельно друг другу. Два из них остались по существу нетронутыми, зато центральный развалился, как карточный домик. Здание разрушилось полностью. Более шестидесяти больных погибли.

Контраст между руинами и двумя неразрушенными корпусами казался необъяснимым любому человеку, не знакомому со строительными законами Калифорнии. Знание этого законодательства проясняет все. По иронии судьбы у Лос-Анджелеса существует свой личный разлом, проходящий под улицами города. Его название – разлом Ньюпорт-Инглвуд. Когда в 1933 году одна сторона разлома внезапно сдвинулась вперед по отношению к другой стороне, произошло землетрясение в Лонг-Бич, которое разрушило ошеломляющее количество зданий только потому, что они были плохо построены на неукрепленной, насыпной почве.

Все это заставило власти ввести новое строительное законодательство. В результате его принятия стали возводиться сейсмоустойчивые дома. Закон строго выполнялся и предъявлял высокие требования к строителям. Именно после введения в силу этого закона были построены два уцелевших корпуса больницы, в конце 30-х и в конце 40-х годов. Разрушившееся здание строилось в середине 20-х годов.

Как бы то ни было, причина его разрушения – землетрясение, эпицентр которого находился примерно в 8 милях к северо-востоку от городка. Когда речь заходит о землетрясении, прежде всего говорят о его силе – самой важной характеристике. Она измеряется в баллах по специальной шкале Рихтера и может колебаться от 0 до 12 баллов. Следует иметь в виду, что в основе построения шкалы Рихтера лежит не арифметический, а логарифмический принцип. Таким образом, удар в 6 баллов по шкале Рихтера в десять раз мощнее, чем удар в 5 баллов, и в сто раз мощнее, чем удар в 4 балла. Землетрясение, которое сравняло с землей больницу в Силмаре, было силой 6,3 балла, а то, что вызвало панику в Сан-Франциско в 1906 году, – 7,9 балла (по новой, усовершенствованной шкале Рихтера). Следовательно, землетрясение, вызвавшее разрушения в Силмаре, по своей силе составляло лишь один процент мощности землетрясения, происшедшего ранее в Сан-Франциско. Это трезвое рассуждение, но у людей, обладающих ярким воображением, подобные сведения вызывают ужас.

Еще более пугающим является тот факт, что, насколько нам известно, ни одно крупное землетрясение – а таковыми считаются лишь те, что оцениваются 8 баллами и выше, – еще ни разу не произошло вблизи большого города[1]. (Подобное катастрофическое землетрясение, возможно, произошло в июле 1976 года в Северном Китае, когда, по неофициальным данным, погибло более трехсот тысяч человек. Но китайцы засекретили информацию об этой трагедии.) Однако по неумолимому закону средних чисел сильное землетрясение когда-нибудь произойдет в таком месте, которое вряд ли можно будет считать пустынным или хотя бы малонаселенным. И эта вероятность вполне может стать реальной возможностью уже сегодня, хотя, наверное, кому-то хочется закрыть глаза и не думать об этом.

Слова «реальная возможность» употреблены не случайно: закон средних чисел подкреплен тем фактом, что землетрясения, за исключением Китая, Турции и в меньшей степени Италии, происходят в основном в прибрежных районах материков или островов. Именно в этих районах, обычно являющихся центрами торговли, от которых идут дороги в глубь страны, возникли некогда крупнейшие города мира. Примером тому служат Токио, Лос-Анджелес и Сан-Франциско.

В том, что землетрясения происходят в этих районах, а не в других, нет ничего случайного. Причины землетрясений, а также извержений вулканов сейчас не вызывают разногласий у большинства геологов. Есть теория, согласно которой в далеком прошлом, когда Земля только-только появилась, существовал один огромный суперконтинент, окруженный со всех сторон суперокеаном. С течением времени и по причинам, до сих пор еще не выясненным, этот континент распался на несколько континентальных масс, так называемых тектонических плит или платформ, дрейфующих по поверхности жидкой магмы. Эти тектонические плиты иногда сталкиваются или трутся друг о друга, в результате происходят колебания земной коры, которые передаются по поверхности земли или по дну океана и приводят к землетрясениям или извержениям вулканов.

Большая часть Калифорнии лежит на Североамериканской платформе, имеющей тенденцию передвигаться на запад. Однако упомянутая платформа не главная возмутительница спокойствия. Этот злосчастный титул принадлежит Северотихоокеанской плите, которая столь сурово обходится с Китаем, Японией и Филиппинами и на которой, к несчастью, лежит часть Калифорнии к западу от разлома Сан-Андреас. Северотихоокеанская плита, очень медленно вращаясь, движется на северо-запад. Время от времени напряжение между плитами становится чрезмерным, и тогда, чтобы снизить его. Северотихоокеанская плита начинает рывками смещаться вдоль разлома Сан-Андреас. Это приводит к незначительным землетрясениям, на которые калифорнийцы, как правило, не обращают внимания.

Протяженность перемещения пластов вдоль этого правостороннего разлома (называемого так потому, что если вы после землетрясения стоите на любой стороне разлома, то вам кажется, что другая сторона движется в правую сторону) имеет прямую связь с силой толчков. Иногда протяженность перемещения равна нулю, иногда – 40-50 сантиметров. Но к этому не стоит относиться легко, ведь сдвиг на 12 метров тоже возможен.

В районе Тихого океана вообще может произойти все, что угодно. Он со всех сторон, как кольцом, окружен районами, где постоянно происходят землетрясения и извергаются вулканы и где произошли два самых мощных землетрясения силой в 8,9 баллов по шкале Рихтера – в Японии и Южной Америке. Не случайно эту зону Тихого океана называют «огненным кольцом». Разлом Сан-Андреас – составная часть этого кольца. Калифорния, также как и другие части кольца, не защищена высшими силами, и нет никакой гарантии, что следующее ужасное землетрясение, превосходящее, например, по силе знаменитое сан-францискское, не произойдет, скажем, в Сан-Бернардино и Лос-Анджелес не опустится на дно Тихого океана. А ведь на шкале Рихтера – 12 баллов!

Эпицентр землетрясений в «огненном кольце» может, к несчастью, находиться не только под землей, но и под водой, на некотором удалении от берега. В этих случаях поднимается огромная волна. В 1976 году в результате подводного землетрясения, эпицентр которого был отмечен в районе залива Моро, поднялась приливная волна высотой четыре с половиной метра. Она буквально смела с лица земли все постройки на острове Минданао в южной части Филиппин. Погибли тысячи людей. Если бы подобное океанское землетрясение произошло вблизи Сан-Франциско, досталось бы не только ему, но и Сакраменто и долине реки Сан-Хоакин.

Как уже говорилось, главной причиной землетрясений является дрейф тектонических плит. Но есть еще три трудно поддающиеся учету причины, которые могут привести к землетрясениям.

Во-первых, это вспышки на Солнце. Известно, что сила и продолжительность солнечного ветра могут меняться весьма существенно и непредсказуемо. Известно также, что это приводит к изменениям химического состава атмосферы, которая, в свою очередь, оказывает воздействие на вращение нашей планеты, замедляя или ускоряя его. Подобное воздействие, измеряемое сотыми долями секунды, совершенно неощутимо, но вполне достаточно, чтобы привести к существенному сдвигу тектонических плит (как, по-видимому, и произошло в прошлом).

Во-вторых, по мнению некоторых уважаемых ученых, нужно учитывать влияние внешних гравитационных сил. Чтобы проверить, верны ли их теории, ученые с нетерпением ждут, когда все девять планет Солнечной системы в 1982 году выстроятся в один ряд[2].

В-третьих, есть вполне обоснованное научное мнение о гравитационном влиянии планет на Солнце, – влиянии, модулирующем силу солнечного ветра. Если данная теория, которую называют «эффектом Юпитера» (по названию книги докторов Джона Криббина и Стивена Плагеманна), верна, «парад планет» может явиться толчком для беспрецедентной солнечной активности, что нарушит стабильность планеты Земля. Поэтому ученые ожидают 1982 год с огромным интересом и немалой тревогой.

Подобная теория может быть использована не только в военных, но и в различных других целях, о чем и пойдет речь в этой книге.

Глава 1

Райдер с трудом открыл глаза и без энтузиазма потянулся к телефону.

– Да?

– Это лейтенант Малер. Немедленно приезжайте сюда. Вместе со своим сыном.

– Что случилось?

Лейтенант обычно требовал от своих подчиненных, чтобы они обращались к нему «сэр», но в случае с сержантом Райдером он отказался от этого уже много лет назад. Райдер приберегал слово «сэр» для тех, кто действительно достоин его уважения. Ни друзья, ни знакомые ни разу не слышали, чтобы он употребил это слово.

– Это не телефонный разговор.

В трубке раздался щелчок. Райдер нехотя встал, надел спортивную куртку и застегнул ее на среднюю пуговицу, чтобы надежнее спрятать «смит-вессон» 38-го калибра, закрепленный ремнем на левой стороне того, что некогда называлось талией. Все так же неохотно, как человек, только что без перерыва отработавший двенадцатичасовую смену, он обвел взглядом комнату: ситцевые занавески, накидки на креслах, безделушки и вазочки с цветами – сержант Райдер явно не был холостяком. Он прошел на кухню, с сожалением принюхался к запаху, который издавало содержимое стоявшей на медленном огне кастрюльки, выключил плиту и написал «Пошел в город» внизу листка с инструкциями, когда и на какое деление он должен установить тот или иной выключатель: таков был предел, достигнутый Райдером в области приготовления пищи за двадцать семь лет супружеской жизни.

Машина Райдера стояла на подъездной дорожке. В подобной машине не хотел бы быть найден застреленным ни один уважающий себя полицейский. То, что Райдер был именно таким полицейским, не вызывало сомнений, но он был детективом и вряд ли нуждался в блестящем седане со светящейся надписью «полиция», мигалкой и сиреной. Его машина – за неимением лучшего слова – представляла собой старенький, видавший виды «пежо». Такие автомобили обожают парижане с садистским складом ума, которые находят особое удовольствие в том, чтобы наблюдать, как владельцы сверкающих лимузинов замедляют ход и прижимаются к тротуару всякий раз, когда замечают в зеркале заднего вида очередную потрепанную развалюху.

Проехав четыре квартала, Райдер остановил машину, прошел по мощеной дорожке к дому и позвонил в дверной звонок. Дверь ему открыл молодой человек. Райдер сказал:

– Надевай форму, Джефф. Нас вызывают в управление.

– Обоих? Зачем?

– Понятия не имею. Малер ничего не стал объяснять.

– Наверное, насмотрелся полицейских телесериалов, вот и напускает на себя таинственность.

Джефф Райдер ушел и через двадцать секунд вернулся уже в форме и галстуке, застегивая на ходу пуговицы. Вместе с отцом он прошел к машине.

Отец и сын были удивительно непохожи. Сержант Райдер напоминал телосложением тяжелый грузовик, некогда видавший лучшие дни. Его помятая куртка и брюки без складки выглядели так, словно он неделю спал в них; если бы Райдер утром купил себе новый костюм, то уже к вечеру старьевщики спешили бы перейти на другую сторону улицы, лишь бы с ним не встречаться. У него были густые темные волосы, темные усы и усталое, изборожденное морщинами, ничем не примечательное лицо с темными глазами, которые повидали на своем веку слишком многое и которым мало что из увиденного нравилось. Обычно на этом лице не отражалось никаких чувств.

Джефф Райдер был на пять сантиметров выше и на пятнадцать килограммов легче отца. Его безукоризненно отглаженная форма калифорнийского дорожного патрульного выглядела как сшитая на заказ у Сакса. У него были светлые волосы и голубые глаза, унаследованные от матери, и живое умное лицо. Только ясновидящий мог бы догадаться, что это сын сержанта Райдера.

По дороге они перекинулись всего несколькими словами.

– Мама что-то сегодня задерживается, – сказал Джефф. – Это имеет какое-то отношение к нашему вызову?

– Я знаю столько же, сколько и ты.

Центральное управление располагалось в мрачном кирпичном здании, которое давно следовало снести. Его как будто специально построили именно таким, чтобы окончательно подавить дух всех тех преступников, что входили в его дверь. Дежурный, сержант Диксон, посмотрел на Райдеров сурово, но этому не стоило придавать значения, просто сами обязанности дежурного удерживали его от любых проявлений легкомыслия. Он небрежно махнул рукой и произнес:

– Его превосходительство ждет вас.

Лейтенант Малер выглядел не менее грозно, чем здание, в котором он обитал. Это был высокий худощавый человек с седеющими висками, тонкими неулыбчивыми губами, тонким крючковатым носом и жестким взглядом. Никто его не любил, поскольку его репутация поборника строгой дисциплины возникла не на пустом месте. Но в то же время никто не испытывал к нему настоящей неприязни, ведь он был честным и вполне компетентным полицейским. «Вполне» – самое подходящее в данном случае слово. Хотя Малера нельзя было назвать дураком, он не страдал избытком интеллекта и достиг своего теперешнего положения отчасти потому, что в точности соответствовал представлениям о столпе законности, а отчасти потому, что его кристальная честность не представляла угрозы для вышестоящих.

Сейчас он чувствовал себя явно не в своей тарелке, что было для него нехарактерно. Райдер извлек из кармана смятую пачку своих любимых «Голуаз», закурил запретную сигарету – Малер испытывал почти патологическое отвращение к вину, женщинам, песням и табаку – и пришел на помощь лейтенанту:

– Что-нибудь случилось в Сан-Руфино?

Малер посмотрел на него с подозрением:

– Откуда вы знаете? Кто вам сказал?

– Значит, это правда. Никто мне ничего не говорил. Просто в последнее время мы не нарушали закона. По крайней мере, мой сын. Что же касается меня, то я не помню.

– Вы меня удивляете, – язвительно произнес Малер, стараясь преодолеть свое замешательство.

– Нас впервые вызывают сюда вместе, и у нас есть кое-что общее. Во-первых, мы – отец и сын, но это полиции не касается. Во-вторых, моя жена – мать Джеффа – работает на ядерном реакторе в Сан-Руфино. Какой-либо аварии там не было, иначе уже через несколько минут об этом знал бы весь город. Возможно, вооруженный налет?

– Да, – почти прорычал Малер. Он терпеть не мог выступать в роли вестника плохих новостей, но еще больше не любил, когда у него перехватывали инициативу.

– Ничего удивительного, – обыденным тоном произнес Райдер. Он не проявил никаких признаков беспокойства, будто Малер сообщил ему о том, что вскоре должен пойти дождь. – Охрана там паршивая. Я подавал об этом рапорт. Помните?

– Который, как и полагается, был передан соответствующим лицам. Охрана электростанции не входит в обязанности полиции. За это несет ответственность МАГАТЭ. – Он имел в виду Международное агентство по атомной энергии, одна из функций которого заключалась в проверке надежности охранных систем атомных электростанций, прежде всего с целью предотвращения кражи ядерного топлива.

– Ради бога! – Джефф не унаследовал не только внешности отца, но и его непоколебимого спокойствия. – Лейтенант Малер, давайте прежде всего о главном. Что с моей матерью? С ней все в порядке?

– Думаю, да. То есть у меня нет оснований думать иначе.

– Что, черт побери, вы хотите этим сказать?

Судя по натянутому выражению лица, Малер приготовился сделать выговор, но тут вмешался сержант Райдер:

– Похищение?

– Боюсь, что так.

– Похищение? – воскликнул Джефф недоверчиво. – Похищение? Моя мать – секретарь директора. Она же не знает всех этих чертовых вещей! У нее нет даже категории секретности!

– Верно. Но не забывайте, что она была специально отобрана для этой работы. Предполагается, что жена полицейского, как и жена Цезаря, вне подозрений.

– Но почему взяли именно ее?

– Ну, не только ее. По моим подсчетам, забрали еще шесть человек: заместителя директора, заместителя начальника охраны, стенографистку, оператора из пункта управления. Но что важнее, хотя, конечно, не с вашей точки зрения, похищены два приглашенных университетских профессора, оба – высококвалифицированные специалисты в области ядерной физики.

– Выходит, за последние два месяца исчезли пять специалистов-ядерщиков, – сказал Райдер.

– Да, пять человек, – с несчастным видом подтвердил Малер.

Райдер спросил:

– Откуда приехали эти двое ученых?

– Кажется, из Сан-Диего и из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Разве это имеет какое-то значение?

– Не знаю. Может быть, уже слишком поздно.

– Что это значит, сержант?

– А вот что: если у этих двоих есть семьи, их следует немедленно взять под охрану. – Райдер заметил, что Малер не понимает его, поэтому продолжил: – Если их похитили, то, видимо, с какой-то целью. Похитители нуждаются в их сотрудничестве. Разве вы не согласитесь сотрудничать, когда увидите, как у вашей жены вырывают щипцами ногти, один за другим?

Возможно, потому, что у лейтенанта Малера не было жены, он даже не подумал об этом. Впрочем, мышление никогда не было его сильной стороной. Но надо отдать ему должное: когда какая-то мысль внедрялась в его голову, времени он не терял. Следующие две минуты лейтенант провел у телефона.

Помрачневший Джефф тихо, но настойчиво потребовал:

– Давай быстрей отправимся туда.

– Остынь. Нельзя действовать сгоряча. Спешить надо было раньше, а сейчас спешка не приведет ни к чему хорошему.

Они молча дожидались, пока Малер закончит разговор по телефону. Когда лейтенант положил трубку, Райдер спросил:

– Кто сообщил о проникновении на территорию станции?

– Фергюсон, начальник охраны. У него сегодня выходной, но его дом подключен к системе сигнализации в Сан-Руфино. Он сразу же отправился туда.

– Что? Да ведь Фергюсон живет в сорока пяти километрах от станции, где-то на холмах. Он что, не мог позвонить?

– Не мог. Его телефонная линия оказалась перерезана.

– Но у него в машине есть радиопередатчик для связи с полицией...

– Это тоже не упустили из виду. Позаботились и обо всех трех общественных телефонах на дороге. Один из них стоял возле гаража, так владельца гаража и его механика заперли.

– Но была еще сигнальная связь с полицией.

– Вот именно, что была.

– Похоже, свои поработали?

– Послушайте, Фергюсон позвонил всего через две минуты после того, как добрался до места.

– Кто-нибудь пострадал?

– Обошлось без насилия. Весь персонал был заперт в одной комнате.

– И самый важный вопрос...

– Насчет кражи ядерного топлива? Как считает Фергюсон, чтобы установить это, потребуется время.

– Вы собираетесь туда?

– Ко мне тут должны пожаловать гости, – с мрачным видом ответил Малер.

– Я так и думал. А кто сейчас там?

– Паркер и Дэвидсон.

– Мы бы хотели к ним присоединиться.

Не зная, что делать, Малер попытался возражать:

– Неужели вы думаете найти там что-то, чего не заметили они? Эти парни – хорошие детективы. Вы сами так говорили.

– Четыре пары глаз лучше двух. А поскольку она моя жена и мать Джеффа и нам известно, как она может повести себя в той или иной ситуации, мы наверняка сумеем уловить что-нибудь такое, чего не заметят Паркер и Дэвидсон.

Малер, подперев ладонями подбородок, угрюмо уставился в поверхность стола. Какое бы решение он сейчас ни принял, начальство все равно посчитает, что он поступил неверно. Поэтому в виде компромисса он просто промолчал. Райдер кивнул и вместе с сыном вышел из кабинета.

* * *

Вечер был чудесный – ясный, безветренный. Заходящее солнце проложило пылающую золотом дорожку по поверхности Тихого океана. Райдеры направлялись к главным воротам Сан-Руфино. Атомная станция была построена на самом берегу небольшой бухты. Подобно всем станциям такого типа, ей требовалось огромное количество воды – примерно шесть миллионов восемьсот тысяч литров в минуту, чтобы охлаждать стержни реактора до оптимальной рабочей температуры. Никакие искусственные сооружения не охватили бы и малой доли этого количества.

Два огромных, ослепительно белых куполообразных строения, в которых находились ядерные реакторы, были прекрасны благодаря простоте своей внешней конструкции и в то же время зловещи и пугающи, если помнить об их назначении. Они, безусловно, внушали благоговейный страх. Каждое из них было высотой с двадцатипятиэтажное здание, в диаметре – сорок пять метров. Бетонные стены толщиной в метр были надежно усилены самыми большими в Соединенных Штатах стальными перекладинами. Между этими сооружениями, в каждом из которых находились также четыре парогенератора для выработки электрического тока, располагался приземистый, некрасивый дом, не представлявший абсолютно никакой архитектурной ценности. В нем находились два турбогенератора, два конденсатора и два водяных испарителя.

Со стороны моря к этим зданиям примыкало шестиэтажное строение длиной примерно семьдесят метров, не совсем удачно названное вспомогательным корпусом. Здесь располагались центры управления работой обоих реакторов, пульты операторов со сложным оборудованием систем контроля ядерной и радиационной безопасности, а также ремонтные службы.

От вспомогательного корпуса с обеих сторон отходили два крыла, по размерам вдвое меньше основного здания. Эти помещения требовали столь же деликатного и внимательного отношения, как и сам реактор, поскольку здесь хранилось ядерное топливо. В целом на строительство всего комплекса понадобилось где-то около трети миллиона кубических метров бетона и примерно пятьдесят тысяч тонн стали. Но что самое замечательное, для круглосуточного управления этим огромным комплексом требовалось всего лишь восемьдесят человек, включая довольно многочисленную охрану.

За двадцать метров до ворот Райдера остановил охранник, одетый в непривычную форму, с карабином, который он даже не удосужился снять с плеча. Райдер высунулся из окна автомобиля.

– У вас что сегодня, день открытых дверей? Свободный вход и выход?

– Сержант Райдер. – Маленький человечек, говоривший с сильным ирландским акцентом, попытался улыбнуться, но от этого стал выглядеть еще мрачнее. – Что толку запирать пустую конюшню? К тому же скоро пожалуют целые толпы законников.

– И все они будут снова и снова задавать одни и те же глупые вопросы, вот так же, как я сейчас. Не унывайте, Джон. Я прослежу, чтобы они не обвинили вас в государственной измене. Кстати, во время похищения вы были на дежурстве?

– Да, как на грех. Сожалею насчет вашей жены, сержант. А это, наверное, ваш сын?

Райдер кивнул.

– Я вам сочувствую, если, конечно, это чего-нибудь стоит. Но вы меня не жалейте: я нарушил правила. Если старый тополь подойдет для меня, я готов повеситься. Мне не следовало покидать свою будку.

– Почему? – спросил Джефф.

– Посмотрите, какое тут стекло. Даже в Банке Америки вряд ли есть такие бронированные листы. Пробить его можно разве что с помощью «Магнума-44», да и то сомнительно. В будке установлена система двусторонней голосовой связи. Прямо под рукой – кнопка сигнала тревоги, а под ногой – рычаг, который приводит в действие устройство для стрельбы четырехкилограммовыми зарядами гелигнита, способными остановить все, что угодно, кроме танка. Устройство находится под асфальтом, как раз там, где останавливаются машины. И вот на тебе, этот пижон Маккаферти открывает дверь и выходит наружу.

– Но зачем?

– Как говорится, старого дурака ничем не исправишь. Именно в это время, по нашим записям, должна была прийти машина. Обычный топливный фургон из Сан-Диего. Такого же цвета, с теми же самыми надписями, водитель и охрана в той же самой униформе, даже номерные знаки те же.

– Иными словами, тот же фургон, что обычно. Значит, угнали. Но если они сумели угнать пустой фургон, то почему бы не сделать то же самое на обратном пути, когда он полный?

– Они приезжали сюда не только за топливом.

– Верно. Водителя помните?

– Нет, но его пропуск и фотография были в полном порядке.

– Так, а сможете его узнать?

Маккаферти нахмурил брови, припоминая.

– Эту треклятую черную бороду и усы я бы точно узнал, но они наверняка уже валяются в какой-нибудь канаве. Да у меня не было времени даже взглянуть как следует! Не успел глазом моргнуть, как дверцы фургона открылись. А у тех, кто внутри сидел, единственная униформа – вязаные маски на головах. Сколько их там было, одному богу известно. Я просто обалдел, когда увидел, что у них в руках: пистолеты, обрезы двенадцатого калибра, а один парень даже с гранатометом.

– Чтобы открыть стальную дверь с электронным запором, по-видимому.

– Вероятно. Вообще-то говоря, за все это время не было сделано ни единого выстрела. Профессионалы, каких еще поискать. Они в точности знали, что надо делать, куда идти и где что смотреть. Не успел я и рта раскрыть, как меня втащили в фургон и связали по рукам и ногам.

– Представляю, как вас все это ошеломило, – с сочувствием произнес Райдер. – Ну а потом?

– Один из нападавших спрыгнул на землю и вошел в мою будку. У этого ублюдка был ирландский акцент – мне казалось, будто я сам себя слышу. Он поднял телефонную трубку, набрал номер Карлтона – это, если помните, заместитель начальника охраны, у Фергюсона сегодня выходной, – сообщил ему о том, что транспортный фургон пришел, и попросил разрешения открыть ворота. Затем нажал на кнопку – ворота распахнулись, дождался, когда фургон въехал на станцию, закрыл дверь, вышел через другую и забрался в фургон, который остановился, чтобы подобрать его.

– И это все?

– Все, что мне известно. Я оставался там до завершения налета – особого выбора у меня не было, верно? А потом меня заперли вместе с остальными.

– Где Фергюсон?

– В северном крыле.

– Наверное, проверяет, что похищено. Сообщите ему, что я здесь.

Маккаферти прошел в свою будку, быстро переговорил по телефону и вернулся назад.

– Все в порядке.

– Он ничего не сказал?

– Странно, что вы спросили об этом. Он сказал: «Господи, как будто мало у нас неприятностей!»

Райдер едва заметно улыбнулся, что было для него несвойственно, и въехал на станцию.

* * *

Начальник охраны Фергюсон, невысокий коренастый мужчина с недоверчивым взглядом и озабоченным выражением лица, принял Райдеров у себя в кабинете вежливо, но без особого энтузиазма. Хотя прошло уже несколько месяцев с тех пор, как ему пришлось читать неприятный рапорт Райдера о состоянии охраны Сан-Руфино, Фергюсон ничего не забыл. Тот факт, что Райдер был совершенно прав и что у Фергюсона не оказалось ни полномочий, ни необходимых средств для выполнения рекомендаций, содержавшихся в рапорте, не улучшал дело.

Фергюсон закончил говорить по телефону, однако и не подумал встать из-за стола.

– Пришли писать очередной рапорт, сержант? – Он хотел, чтобы это прозвучало язвительно, но получилось, что он просто защищается. – Мечтаете прибавить нам забот?

– Ни то ни другое, – мягко возразил Райдер. – Если ваши недальновидные начальники в розовых очках не способны оказать вам поддержку, значит, виноваты они, а не вы.

– Вот как? – Фергюсон явно удивился, но его лицо сохранило настороженное выражение.

Джефф сказал:

– У нас в этом деле личный интерес, мистер Фергюсон.

– Вы – сын сержанта?

Джефф кивнул.

– Сожалею о том, что произошло с вашей матерью. Я хочу сказать, что не слишком-то сумел помочь.

– В то время вы находились за сорок пять километров отсюда, – сдержанно заметил Райдер.

Джефф с некоторым опасением посмотрел на своего отца. Он знал, что сдержанный Райдер может быстро стать весьма опасным Райдером, но в данном случае, похоже, оснований для беспокойства не было. Райдер продолжил:

– Кстати, я думал, что обнаружу вас в хранилище, за выяснением того, сколько добычи унесли наши друзья.

– Это не мое дело. Я никогда и близко не подхожу к этому чертову хранилищу, разве только чтобы проверить систему охранной сигнализации. По правде говоря, я даже не знаю, что искать. Сейчас там находится сам директор с двумя своими помощниками – определяет, каков нанесенный ущерб.

– Мы можем с ним поговорить?

– Зачем? Двое ваших, забыл их имена...

– Паркер и Дэвидсон.

– Ну да. Они с ним уже говорили.

– Все верно, но тогда он еще не знал, каковы потери.

Фергюсон неохотно потянулся к телефонной трубке, поговорил с кем-то по телефону в весьма уважительных тонах, а затем обратился к Райдеру:

– Он как раз заканчивает. По его словам, с минуты на минуту будет здесь.

– Спасибо. Вам не кажется, что кто-то поработал изнутри?

– Изнутри? Вы хотите сказать, что в этом замешан кто-то из моих людей? – Фергюсон бросил на Райдера подозрительный взгляд. Сам он во время налета был в тридцати милях от станции, что снимало с него лично все подозрения; но, с другой стороны, если он каким-то образом оказался вовлечен в это дело, то наверняка постарался бы в день нападения на станцию очутиться как можно дальше от нее. – Не думаю. Десяти хорошо вооруженным людям никакая помощь изнутри не нужна.

– А как им удалось пройти через двери с электронным замком и остаться незаметными для детекторов слежения?

Фергюсон с облегчением вздохнул: это была безопасная территория.

– Дело в том, что фургон ждали и он пришел точно по графику. Когда Карлтон услышал от охранника, стоящего у ворот, о прибытии машины, он, вероятно, автоматически отключил систему электронной сигнализации.

– Допустим. Но как они умудрились найти дорогу туда, куда им было нужно? Ведь это место – самый настоящий лабиринт!

Фергюсон почувствовал себя еще увереннее.

– Нет ничего проще. Я думаю, вы и сами знаете.

– Век живи – век учись. Объясните мне.

– Для того чтобы узнать точный план любой атомной станции, нет необходимости подкупать кого-нибудь из ее работников. Не нужно проникать на станцию и надевать фальшивую форму, снимать копии с чертежей или применять насилие. Не нужно преодолевать тысячи километров до этой чертовой атомной станции, чтобы знать о ней все: какова ее планировка, где именно хранятся уран и плутоний, когда завозят топливо на станцию или когда с нее вывозят отработанное топливо. Надо только зайти в открытый для всех читальный зал Комиссии по атомной энергии, который находится в доме семнадцать-семнадцать по Эйч-стрит в Вашингтоне, округ Колумбия. Вы найдете там немало интересного, сержант Райдер, особенно если вы – злоумышленник, задавшийся целью проникнуть на территорию атомной станции.

– Это что, неудачная шутка?

– Более чем неудачная. Особенно для такого, как я, начальника охраны атомной станции. Там есть картотеки, в которых содержится информация обо всех атомных установках страны, находящихся в частных руках. В зале – кстати, я там бывал – работает очень милый служащий, который по вашему запросу принесет целые кипы материалов о любом ядерном оборудовании, за исключением государственного, разумеется, и многие из этих материалов, на мой взгляд, следовало бы рассматривать как совершенно секретную информацию. Конечно, это смешно, но мне вот почему-то совсем не весело.

– Они, наверное, растеряли остатки мозгов.

Было бы преувеличением сказать, что сержант Райдер потрясен услышанным, – ему вообще было несвойственно чрезмерное проявление эмоций в выражении лица и голосе, но услышанное, несомненно, сильно удивило его.

Фергюсон же производил впечатление человека, у которого слишком сильно затянут галстук.

– Там даже есть ксерокс, и вы можете сделать копии любых нужных вам документов.

– Господи Иисусе! И правительство все это допускает?

– Допускает? Да оно узаконило это. Согласно закону об атомной энергии с поправками от пятьдесят четвертого года, любой гражданин, какой-нибудь там Джон Доу, псих он или нет, имеет право знать об использовании радиоактивных материалов частными лицами. Поэтому, сержант, вам придется пересмотреть свою версию о том, что работники станции имеют отношение к происшедшему.

– Это была не версия, а просто вопрос. Тем не менее считайте, что он снят.

В комнату вошел директор станции, доктор Яблонский. Этот крупный загорелый седоволосый человек шестидесяти с небольшим лет, выглядевший лет на десять моложе, обычно прямо-таки излучал хорошее настроение и жизнерадостность. Но в настоящий момент ему было не до веселья.

– Черт, черт, черт, – выпалил он. – Добрый вечер, сержант. Как бы мне хотелось встретиться с вами при других, более приятных для нас обоих обстоятельствах. – Он вопросительно посмотрел на Джеффа. – А с каких это пор сюда присылают...

– Это Джефф Райдер, доктор Яблонский. Мой сын. – Райдер слегка улыбнулся. – Надеюсь, вы не разделяете всеобщего мнения, что дорожные патрульные только тем и занимаются, что задерживают нарушителей на дорогах? В штате Калифорния они могут арестовать любого, где бы он ни находился.

– Боже! Ну, надеюсь, меня он не собирается арестовывать? – Он уставился на Джеффа поверх очков. – Вы, наверное, беспокоитесь за свою мать, молодой человек, но я не вижу оснований для этого. Вряд ли ей причинят какой-нибудь вред.

– Вы так думаете? – прервал его Райдер. – Вы когда-нибудь слышали о похитителях, которые не угрожали бы пытками? Лично я не слышал.

– Угрозы? Уже?

– Дайте им время. У них его просто нет, пока они не доберутся до места. Кстати, как насчет проверки похищенного?

– Плохо. У нас тут хранилось три типа ядерного топлива – уран-238, уран-235 и плутоний. Основным компонентом всего ядерного топлива является уран-238, который они даже брать не стали. И это вполне понятно.

– Понятно? Почему?

– Потому что это совершенно безопасное вещество. – С рассеянным видом доктор Яблонский выудил из кармана своего белого пиджака несколько маленьких шариков, каждый не больше пули 38-го калибра. – Уран-238. Не совсем, правда, чистый. Содержит около трех процентов урана-235. Обогащенный уран, так мы его называем. Требуется огромное количество этого вещества, чтобы началась цепная реакция с выделением теплоты, превращающей воду в пар, который в свою очередь приводит в действие лопасти турбины, вырабатывающей электрический ток. Здесь, в Сан-Руфино, мы собрали шесть и три четверти миллиона таких шариков, по двести сорок в каждом из двадцати восьми тысяч трехметровых стержней в сердце ядерного реактора. Это, по нашим подсчетам, оптимальная критическая масса для реакции расщепления. Процесс контролируется при помощи огромного количества холодной воды и может быть вообще остановлен, если опустить борные стержни между урановыми.

Джефф спросил:

– А если поступление воды прекратится и вы не сможете активировать эти ваши борные стержни, то что тогда? Произойдет взрыв?

– Нет, хотя последствия будут достаточно серьезными. Появятся облака радиоактивных выбросов, которые приведут к смерти тысяч людей и к заражению десятков, если не тысяч квадратных километров земной поверхности. Но такого никогда еще не было, и вероятность подобного события равна одному к пяти миллиардам. Так что особенно волноваться не о чем. Что же касается взрыва, ядерного взрыва, это совершенно невозможно. Для этого требуется уран-235 чистотой девяносто процентов – именно он использовался в бомбе, сброшенной на Хиросиму. Ужасный материал. Та бомба содержала всего шестьдесят килограммов этого вещества, но она была так неудачно спроектирована – можно сказать, это было детство ядерной науки, – что только около семисот граммов вещества вступило в цепную реакцию. Впрочем, этого оказалось вполне достаточно, чтобы стереть с лица земли целый город. С тех пор мы, безусловно, прогрессировали, если, конечно, здесь уместно подобное слово. В настоящее время Комиссия по атомной энергии считает, что всего пять килограммов вещества составляют так называемую критическую массу, необходимую для приведения ядерной бомбы в действие. Но поскольку всем ученым известно, что Комиссия по атомной энергии довольно консервативна, то в действительности его может потребоваться даже меньше.

Райдер сказал:

– Итак, уран-238 остался нетронут. И это, как вы выразились, вполне понятно. Но разве злоумышленники не могли украсть его и превратить в уран-235?

– Нет. В природе на сто сорок атомов урана-238 приходится только один атом урана-235. Выделение урана-235 из урана-238 – чуть ли не самая трудная научная проблема, которую человечеству еще предстоит решить. Мы используем процесс так называемой газовой диффузии – очень дорогостоящий, чрезвычайно сложный процесс, который нельзя провести незаметно. Строительство предприятия для проведения газовой диффузии обойдется при нынешнем уровне инфляции примерно в три миллиарда долларов. Даже сегодня лишь очень немногие ученые знают, как работает этот процесс, и я в их число не вхожу. Мне известно только, что потребуются тысячи невероятно тонких мембран, тысячи километров различных трубок, стержней и кабелей, а также такое количество электроэнергии, которого хватило бы для жизнеобеспечения города средних размеров. Подобные предприятия настолько огромны, что их строительство невозможно сохранить в тайне: они занимают сотни акров, их можно объехать только на машине. Никакая частная группа, даже самая богатая и криминализированная, не может и надеяться построить такое предприятие. В стране существуют три группировки подобного типа, но ни одной в нашем штате. У британцев и французов имеется по одной такой группировке. О русских ничего не известно. Есть сведения из Китая, что такая группировка находится в Ланьчжоу, провинция Ганьсу. Процесс газовой диффузии проводится в высокоскоростных центрифугах, вращающихся с такой скоростью, что более тяжелые атомы урана-238 отлетают в сторону. Но для реализации процесса в полном объеме потребуются сотни тысяч центрифуг, и стоимость его станет просто умопомрачительной. Не знаю, возможно ли это на самом деле. Южноафриканцы утверждают, что они открыли совершенно новый процесс, но не сообщают ничего конкретного, и американские ученые относятся к этому довольно скептически. Австралийцы заявляют, что открыли метод с применением лазерного луча. Опять-таки мы не знаем сути их метода, но если это возможно, то даже небольшая группа, если, конечно, она состоит из физиков-ядерщиков мирового уровня, способна незаметно произвести уран-235. Но зачем прибегать к таким сложностям, когда можно просто отправиться в нужное место и украсть этот чертов материал в готовом виде, как это и проделали здесь сегодня?

– Как хранятся такие материалы? – поинтересовался Райдер.

– В десятилитровых стальных бутылях. В каждой содержится по семь килограммов урана-235, либо в форме окисла, представляющего собой очень тонкий коричневый порошок, либо в форме кусочков металла, которые обычно называют «ломаными пуговицами». Бутыль вставляется в цилиндр шириной двенадцать сантиметров, который при помощи специальных сварных конструкций помещается в центре обыкновенного двухсотлитрового стального барабана. Думаю, нет необходимости объяснять вам, почему каждая бутыль находится внутри барабана в подвешенном состоянии. Стоит только соединить бутыли вместе – в барабане или в каком-нибудь ящике, и вскоре будет достигнута критическая масса, что вызовет цепную реакцию.

– И тогда произойдет взрыв? – воскликнул Джефф.

– Нет. Произойдет сильное радиоактивное излучение, которое окажет губительное воздействие на все живые существа, особенно на людей, в радиусе многих километров. Барабан вместе с бутылью весит около сорока пяти килограммов, так что его легко перевозить. Такие барабаны называют «птичьими клетками», бог знает почему: по виду они совершенно не похожи на клетки для птиц.

Райдер спросил:

– Как их перевозят?

– На большие расстояния – самолетом, на более короткие – обычным транспортом.

– Вот как?

– Для этого подойдет любой старый грузовик, – с горечью ответил Фергюсон.

– И сколько таких «клеток» можно перевезти в грузовике средних размеров?

– Тот угнанный фургон из Сан-Диего вмещает двадцать штук.

– Сто сорок килограммов вещества. Верно?

– Верно.

– Из такого количества можно сделать целую кучу атомных бомб. Ну и сколько же барабанов было вывезено?

– Двадцать.

– То есть фургон был загружен под завязку?

– Да.

– Значит, вашего плутония они не касались?

– Боюсь, дело обстоит несколько хуже. Когда заложники находились под прицелом, но еще не были посажены под замок, кое-кто из персонала слышал, как заработал второй двигатель. Дизельный, причем очень мощный. Никто не видел, какого типа была эта машина.

Стоявший на письменном столе телефон зазвонил. Фергюсон взял телефонную трубку и стал слушать, изредка бросая: «Кто?», «Где?», «Когда?» Наконец он положил трубку.

– Еще какие-нибудь неприятные новости? – спросил Яблонский.

– Даже не знаю, что и сказать. Найден угнанный фургон. Конечно, пустой, если не считать водителя и охранника, которых связали и бросили в кузов. Они утверждают, что следовали за мебельным фургоном, который, завернув за угол, так резко затормозил, что их машина чуть не врезалась в него. Затем задние двери фургона распахнулись, и тут водитель и охранник увидели всего в двух метрах от ветрового стекла наставленные на них два пулемета и гранатомет. Они, разумеется, решили, что им лучше оставаться на своих местах.

– Вполне понятная точка зрения, – заметил Яблонский. – И где нашелся фургон?

– В карьере, недалеко от заброшенной дороги. На него случайно наткнулись двое ребятишек.

– А рядом, по-видимому, стоял тот мебельный фургон?

– Именно так, сержант. Как вы догадались?

– Неужели вы думаете, что они будут перевозить свой груз в машине, которая уже засветилась? У них наверняка был наготове запасной грузовик. – Райдер повернулся к доктору Яблонскому. – Вы, кажется, начали что-то говорить о плутонии.

– Это очень интересный материал, и если вы собираетесь смастерить атомную бомбу, то лучше воспользоваться плутонием, нежели ураном, хотя в этом случае потребуются специальные знания. Скорее всего, возникнет необходимость в услугах физика-ядерщика.

– Очевидно, сгодится и похищенный физик-ядерщик?

– Что вы имеете в виду?

– Преступники захватили сегодня на станции двух приезжих физиков. Из Сан-Диего и Лос-Анджелеса, если не ошибаюсь.

– Вы говорите о профессорах Барнетте и Шмидте? Абсурдное предположение. Я хорошо их знаю, можно даже сказать, очень близко. Это неподкупные, честные люди. Они никогда не станут сотрудничать с негодяями, укравшими вещество.

– Я весьма высокого мнения о вас, доктор, – со вздохом произнес Райдер, – но вынужден заметить, что вы ведете очень уединенную жизнь. Значит, они принципиальные и порядочные люди?

– Да, я так считаю. Думаю, нет необходимости повторять.

– Люди, вне всякого сомнения, сострадательные?

– Конечно.

– Преступники захватили мою жену и стенографистку...

– Джулию Джонсон.

– Джулию Джонсон. Когда наши похитители начнут пропускать этих женщин через мясорубку, как вы думаете, что перевесит – высокие принципы ваших друзей или же их сострадание?

Яблонский ничего не ответил. Он лишь слегка побледнел.

Фергюсон кашлянул с оттенком скептицизма, что вообще-то довольно трудно сделать, но при его роде занятий он имел массу возможностей попрактиковаться в этом.

– А я-то всегда считал, сержант, что вам не хватает воображения. Но на этот раз оно у вас чересчур разыгралось.

– Разве? Как начальник охраны вы обязаны тщательно проверять каждого человека, поступающего сюда на работу. Эта стенографистка, Джулия, – что о ней известно?

– Зарабатывает на жизнь своим трудом. Снимает вместе с двумя девушками плохонькую квартирку. Имеет подержанный «фольксваген». Родители умерли.

– Может, она миллионерша, работающая смеха ради?

– Миллионерша? Вряд ли. Милая девушка, но ничего особенного.

Райдер перевел взгляд на Яблонского.

– Итак, что же мы имеем? Стенографистка, живущая на зарплату. Сержант, живущий на зарплату.

Патрульный, живущий на зарплату. Может, вы думаете, они держат этих женщин, чтобы получить выкуп в миллион долларов за каждую? Или чтобы просто любоваться ими после долгого дня, проведенного возле атомного верстака?

Яблонский ничего не ответил.

– Значит, все-таки для мясорубки. Кстати, вы начали говорить о плутонии.

– Господи, вы что, бесчувственный?

– Всему свое время. В данный момент может оказаться полезной любая идея, любая информация.

– Понимаю, – произнес Яблонский с напряженным усилием, как человек, который пытается примирить сердце с разумом. – Плутоний, точнее плутоний-239. Именно с его помощью уничтожили Нагасаки. Искусственное вещество, в природе оно не существует. Честь его открытия принадлежит нам, калифорнийцам. Чрезвычайно ядовито, укус кобры просто игрушка по сравнению с ним. Если бы оно было у вас в виде аэрозоля в баллончике под давлением – такого ни у кого нет и пока что никто даже не представляет, как это сделать, но сделают, непременно сделают, – то вы обладали бы невероятно смертельным оружием. Пару раз пшикнуть в переполненной аудитории, скажем, на две тысячи человек – и остается только позаботиться о двух тысячах гробов. Плутоний – неизбежный побочный продукт расщепления урана в ядерном реакторе. Он, как вы понимаете, остается в Урановых стержнях. Стержни извлекаются из реактора и размалываются...

– И кто этим занимается? Вряд ли мне понравилась бы такая работа.

– А никто бы и не узнал, понравилась или нет. Один удар по этим стержням – и вы уже покойник. Переработка осуществляется с помощью дистанционно управляемых дробилок в так называемом «каньоне». Это миленькое местечко, огороженное стенами толщиной в полтора метра, с полутораметровыми стеклами в окнах. Не думаю, что вам захотелось бы туда входить. Размельченные стержни погружаются в азотную кислоту, а затем в различные химические реактивы, чтобы отделить плутоний от урана и других ненужных продуктов радиоактивного распада.

– Как хранится плутоний?

– На самом деле это нитрат плутония. Хранится в десятилитровых сосудах из нержавеющей стали, высотой сто двадцать пять сантиметров и диаметром тринадцать сантиметров. Такой сосуд вмещает около двух с половиной килограммов чистого плутония. С сосудами управляться еще легче, чем с урановыми барабанами, и к тому же это совершенно безопасно, если, конечно, соблюдать осторожность.

– Сколько этого вещества нужно для производства бомбы?

– Никто в точности не знает. Теоретически возможно, хотя на данный момент практически и неосуществимо, изготовить ядерное устройство размером с сигарету. Комиссия по атомной энергии считает, что критическая масса плутония – два килограмма. Скорее всего, это завышенная оценка. Как бы то ни было, в обычной дамской сумочке помещается достаточно плутония для производства атомной бомбы.

– Теперь я буду совершенно иными глазами смотреть на дамские сумочки. Значит, они могут служить вместилищем для бомбы?

– Запросто.

– И много в мире накопилось плутония?

– Более чем достаточно. В частных компаниях хранится плутония больше, чем во всех атомных бомбах на земле.

Райдер закурил сигарету «Голуаз», усваивая полученную информацию.

– Вы действительно сказали то, что я сейчас услышал?

– Да.

– Что они собираются делать с этим материалом?

– Это как раз то, что хотели бы знать все частные компании. Период полураспада плутония составляет тридцать шесть тысяч лет. Из-за радиоактивности он будет оставаться смертоносным еще примерно сто тысяч лет. Хорошенькое наследство оставляем мы нашим еще не родившимся потомкам. Если человечество еще будет существовать через сто тысяч лет, во что, кстати, серьезно не верит ни один экономист, эколог или философ, то можете себе представить, как оно будет проклинать своих далеких предков?

– Им придется решать эту проблему без нас. Меня же волнует судьба нашего поколения. Скажите, это первый случай похищения ядерного топлива с атомной станции?

– Господи, конечно нет. Насколько мне известно, это первый вооруженный налет, однако другие случаи могли просто замять. Мы слишком болезненно воспринимаем такие дела, гораздо болезненнее европейцев, которые несколько раз сообщали о террористических нападениях на их станции.

– Да расскажите ему все как есть, – устало бросил Фергюсон. – Кражи плутония происходят постоянно. Я знаю об этом, и доктор Яблонский знает. Даже Управление по ядерной безопасности, контролирующее деятельность Комиссии по атомной энергии, знает об этом, причем гораздо лучше нас, но стыдливо молчит в ответ на запросы, хотя его директор признает в подкомитете Конгресса по энергетике, что примерно полпроцента ядерного топлива исчезает необъяснимым образом. И похоже, его это вовсе не тревожит. В конце концов, что такое полпроцента, особенно упомянутые скороговоркой? Но этого вполне достаточно для производства такого количества бомб, что они полностью сотрут с лица земли Соединенные Штаты. Доверчивые американские обыватели ничего об этом не ведают. Как говорится, чего не знаешь, того и не боишься. Мои слова кажутся вам чересчур резкими, сержант?

– Пожалуй. У вас есть причины быть резким?

– Есть. Прежде всего, вы задели меня своим рапортом. Вряд ли найдется в стране начальник охраны, который бы не был этим раздосадован. Каждый год мы тратим миллиарды на предотвращение ядерной войны, сотни миллионов на предотвращение возможных аварий на реакторах – и только восемь миллионов на систему охраны. А следовало бы делать все наоборот. Комиссия по атомной энергии утверждает, что задействовала до десяти тысяч человек, чтобы следить за хранением ядерного топлива. Уж и не знаю, смеяться над этим или плакать. Дело в том, что они производят проверку только раз в год. Приезжают, просматривают наши журналы, берут образцы исходных материалов и заносят данные в какой-нибудь идиотский компьютер, который, кстати, зачастую дает неверные ответы. Это не вина компьютера и не вина инспектора. Да и сама система находится вне контроля со стороны государства. Комиссия по атомной энергии, к примеру, утверждает, что при наличии сложной внутренней системы охраны и системы слежения воровство со стороны обслуживающего персонала станций просто исключено. Подобные громкие заявления делаются в расчете на публику. Но это же чепуха! Из «каньона», о котором уже упоминалось, идут специальные трубки. По ним поступают образцы плутония для проведения различных тестов: определения его состава, чистоты и тому подобного. Нет ничего проще, чем отлить немного плутония в небольшую фляжку. Если вы не жадный и лишь время от времени выносите небольшое количество вещества, то можете заниматься этим практически до бесконечности. Если же у вас есть возможность подкупить двух охранников, один из которых ведет наблюдение за телекамерами, установленными в самых уязвимых местах, а другой контролирует детектор металла, через который вы проходите, когда покидаете территорию станции, то можете красть целую вечность.

– И такие случаи уже были?

– Правительство не видит необходимости платить охранникам высокую зарплату за их «неквалифицированную» работу. Как вы думаете, почему у нас столько продажных полицейских? Если, конечно, мне позволено так выразиться.

– Пожалуйста, пожалуйста. Но неужели это единственный способ – выносить материал по крохам? Были ли крупные кражи?

– Конечно, были. И опять-таки все молчат. Не далее как в шестьдесят четвертом году, когда китайцы взорвали свою первую атомную бомбу, в нашей стране считали, что они просто не могут иметь технологии выделения урана-235 из природного урана. Следовательно, они где-то его стащили. Украсть у русских они не могли: в то время китайцев там, мягко говоря, не жаловали. А вот в Штатах, в том числе и в Калифорнии, они как дома. В Сан-Франциско, кстати, находится самая большая китайская колония за пределами Китая. Китайских студентов с распростертыми объятиями принимают во всех калифорнийских университетах. Именно таким образом китайцы завладели секретом производства атомной бомбы. Их студенты приезжали сюда на станцию, проходили специальный курс по физике, включая ядерную физику, а затем вернулись к себе на родину со всей необходимой информацией.

– Вы отклонились от темы.

– Просто обидно, что все так происходит. Короче, после того как они взорвали свою бомбу, неожиданно выяснилось, что в Аполло, штат Пенсильвания, на станции, производящей атомное топливо, недосчитались шестидесяти килограммов урана-235. Случайное совпадение? Никто никого ни в чем не обвиняет. Ядерные материалы пропадают направо и налево. Начальник охраны одной из атомных станций на востоке Штатов сказал мне, что у него со станции похитили сто десять килограммов урана-235. – Фергюсон замолчал и с удрученным видом покачал головой. – Вообще, все это так глупо.

– Что глупо?

– Таскать по нескольку граммов за один раз или вламываться на станцию, чтобы совершить кражу в крупных размерах. Все это глупо, потому что совсем не нужно. Если бы вам сегодня понадобилось большое количество урана-235 или плутония, что бы вы сделали?

– Ну, это очевидно. Я позволил бы команде фургона произвести загрузку, а на обратной дороге захватил бы его.

– Вот именно. Лишь одна-две станции транспортируют обогащенное ядерное топливо на пятнадцатидвадцатитонных грузовиках в массивных железобетонных барабанах, поднять которые можно только с помощью грузоподъемного крана. Это, естественно, исключает возможность нападения. Но нам, как и многим другим, подобное недоступно. Наши барабаны без особого труда поднимет любой сильный мужчина. Уже несколько ученых-ядерщиков публично предлагали нам обратиться за помощью к Кремлю и заключить договор с Красной Армией о выполнении перевозок, как это принято у русских: на тяжелых бронированных грузовиках и с вооруженной охраной спереди и сзади.

– Почему же мы так не делаем?

– А бог его знает. Наверное, все по той же причине – чтобы не напугать народ до смерти. И не испортить имидж ядерной промышленности. Как известно, наш лозунг: «Атом для мира, а не для войны». Во всей цепочке по производству ядерного топлива транспортировка – самое слабое звено в смысле безопасности. Его даже и звеном-то назвать нельзя. Основные компании грузоперевозок – «Пасифик интермаунтин экспресс», «Тристейт» и «Маккормак» – очень встревожены тем, что происходит, но их водители не в состоянии что-либо сделать. При перевозках на грузовиках, которые многие предпочитают называть «дорожным рэкетом», кражи и недостачи – обычное дело. Это наиболее коррумпированная и криминализированная сфера бизнеса в Штатах, но никто, а в особенности сами водители, не смеет заявить об этом достаточно громко. Профсоюз водителей грузовиков – самое могущественное и наводящее страх объединение в Штатах. В Великобритании, Германии и Франции его заправилы были бы вне закона, в России они нашли бы свой конец в Сибири. Но здесь все не так. Никто не посмеет выступать против профсоюза, если ему дороги его жена, дети, пенсия или, в конце концов, собственное здоровье. Каждый день пропадает до двух процентов товаров, перевозимых по дорогам нашей страны. Возможно, цифра должна быть больше. Умудренные опытом с жалобами не обращаются. В редких случаях, когда с жалобой все-таки кто-нибудь приходит, страховые компании спокойно выплачивают ему страховку, поскольку получаемые ими премии значительно перевешивают то, что они оценивают как профессиональные потери. «Профессиональные» – этим словом все сказано. Восемьдесят пять процентов краж осуществляют люди, работающие в транспортной индустрии. Восемьдесят пять процентов ограблений совершается в сговоре с водителями грузовиков, которые конечно же являются членами профсоюза.

– Случалось ли когда-нибудь, чтобы кража ядерных материалов происходила прямо на дороге?

– Не думаю. Такие вещи на открытой дороге не делаются. Все происходит либо на перевалочных пунктах, либо на автостоянках. Водитель Джонс, к примеру, идет в мастерскую, делает там копии своих ключей от машины и передает их Смиту. На следующий день он останавливается возле закусочной для водителей, тщательно запирает дверь кабины и отправляется перекусить, один или вместе со своим напарником. По возвращении он разыгрывает хорошо отрепетированный спектакль: замечает «пропажу», взывает к небесам о мщении и спешит к ближайшей телефонной кабине, чтобы вызвать полицейских. Те прекрасно знают, что на самом деле происходит, но доказать ничего не могут. О таких кражах редко сообщается в рапорте, и они проходят практически незамеченными, потому что очень редко осуществляются с применением насилия.

Райдер терпеливо произнес:

– Всю свою жизнь я был полицейским, и мне все это известно. Я спрашивал конкретно о краже ядерных материалов.

– Я ничего не знаю.

– Не знаете или не хотите сказать?

– Думайте что угодно, сержант.

– Хорошо. Благодарю вас. – По реакции Райдера невозможно было понять, к какому выводу он пришел. Он повернулся к Яблонскому. – Доктор, может быть, мы пойдем проверим кабинет Сьюзен?

– Это не в вашем обычае, сержант, спрашивать чьего-либо разрешения на что бы то ни было, – сухо сказал Яблонский.

– Не нужно язвить. Дело в том, что официально расследованием занимаемся не мы.

– Знаю. – Яблонский бросил взгляд на Джеффа. – Дорожные патрульные здесь в общем-то ни к чему. Скажите, вам запрещали сюда приезжать?

– Нет.

– Впрочем, какая разница? Господи, на вашем месте я бы сходил с ума от беспокойства. Можете обыскать все это чертово здание, если хотите. – Он немного помолчал. – Пожалуй, я пойду с вами.

– Это чертово здание, как вы его называете, я оставлю Паркеру и Дэвидсону, которые уже находятся здесь, и всем тем представителям закона, что прибудут сюда с минуты на минуту. Зачем вам нужно идти вместе с нами в кабинет моей жены? За всю свою жизнь я ни разу не утаивал вещественных доказательств.

– Кто говорит об этом? – Яблонский посмотрел на Джеффа. – Вы знаете, что ваш отец имеет устоявшуюся и вполне заслуженную репутацию человека, который творит закон по своему усмотрению?

– Должен признаться, ходят такие слухи. Значит, вы хотите засвидетельствовать хорошее поведение того, кто нуждается в заботе и покровительстве? – Джефф впервые улыбнулся с тех пор, как услышал о похищении своей матери.

– Никогда не слышал, чтобы слова «забота и покровительство» упоминались в отношении сержанта Райдера, – сказал Яблонский.

– Возможно, Джефф прав, – невозмутимо произнес Райдер. – Я готов идти.

Яблонский недоверчиво улыбнулся.

Глава 2

Дверь кабинета была слегка приоткрыта, вокруг дверной ручки и замка теснились четыре расщепленных отверстия. Райдер хладнокровно посмотрел на них, толкнул дверь и вошел в кабинет. Сержант Паркер, который с усердием двигал кончиком карандаша какие-то клочки бумаги по столу, прервал свое занятие и повернулся. Это был дородный мужчина лет сорока с приятным лицом, совершенно не похожий на полицейского, благодаря чему он сумел стать вторым после Райдера по задержанию преступников.

– Я ждал тебя, – сказал он. – Чертовски мерзкое дело, просто невероятное. – Он улыбнулся, чтобы ослабить напряжение, которого Райдер, впрочем, как будто вовсе и не чувствовал. – Ты пришел, чтобы взять дело в свои руки и показать неумехам, как работают профессионалы?

– Нет, хочу просто посмотреть. Делом этим я не занимаюсь и уверен, что наш жирнюга получит огромное удовольствие, удерживая меня подальше от него.

«Жирнюга» относилось к начальнику полиции, которого Райдер ни в грош не ставил.

– Этот заплывший жиром садист с радостью пойдет на такое. – Сержант Паркер проигнорировал легкое недовольство доктора Яблонского, который не имел счастья быть знакомым с начальником полиции. – Может, стоит нам с тобой как-нибудь собраться и свернуть ему шею?

– Ну да, учитывая, что у него размер воротничка пятьдесят сантиметров. – Райдер взглянул на простреленную дверь. – Маккаферти, охранник у ворот, заявил, что стрельбы не было. Это что, термиты?

– Нет, глушитель.

– А зачем вообще было стрелять?

– Спроси у Сьюзен. – Паркер был давнишним другом семьи Райдеров. – Налетчики собрали весь персонал и закрыли вон в той комнате, через коридор. А Сьюзен как раз выглянула из двери, увидела, что происходит, и заперлась на ключ.

– И тогда они взломали дверь. Наверное, боялись, что Сьюзен бросится к ближайшему телефону.

– Ты ведь составлял рапорт о здешней системе охраны.

– Что верно, то верно. Я все помню. Только доктору Яблонскому и мистеру Фергюсону было позволено иметь прямую телефонную связь. Все остальные звонки проходят через коммутатор. Значит, их в первую очередь беспокоила сама Сьюзен. Видимо, решили, что она выберется через окно.

– Вряд ли. Судя по тому, что я слышал, хотя еще не успел опросить всех, эти парни ориентировались здесь, как у себя дома. Им прекрасно было известно, что снаружи нет никакой пожарной лестницы, что в каждой комнате установлен кондиционер и что не так-то просто выпрыгнуть через намертво вделанное стекло.

– Зачем же тогда стрелять?

– Возможно, они просто спешили. Или терпения не хватило. По крайней мере, они сделали предупреждение. Один из похитителей сказал: «Отойдите в сторону, миссис Райдер, я буду стрелять, чтобы открыть дверь».

– Ну что ж, отсюда вроде бы вытекают две вещи. Во-первых, они не бессмысленные убийцы. Но я сказал «вроде бы», потому что мертвыми заложниками торговаться не будешь и сопротивляющихся физиков к выполнению нужной задачи не склонишь. Во-вторых, они знали в лицо каждого работающего здесь.

– Это точно.

– Похоже, их очень хорошо проинформировали. – Джефф пытался говорить спокойно, подражая невозмутимости своего отца, но его выдавала быстро пульсирующая жилка на шее.

Райдер указал на поверхность стола, усеянную клочками бумаги:

– В твоем возрасте пора бы уже завязывать с детскими головоломками.

– Ты же знаешь, я дотошный, усердный, добросовестный следователь, который ничего не оставит без внимания.

– Судя по всему, ты уже изучил эти бумажки вдоль и поперек. Есть какие-нибудь идеи?

– Нет. А у тебя?

– Тоже нет. По-видимому, это содержимое корзины Сьюзен?

– Да. – Паркер с раздражением посмотрел на бумажное крошево. – Я знаю, что секретари и машинистки, выбрасывая использованные листы бумаги в корзину, часто рвут их на половинки. Но не на такие же клочки!

– Ты прекрасно знаешь Сьюзен. Она никогда не рвет на половинки, четвертинки или восьмушки. – Райдер дотронулся до лежащих на столе бумажек – остатков писем, копирки и стенографических записей. – На шестнадцать частей – это да, но не на половинки. – Он отвернулся от стола. – И ты не нашел никаких других зацепок?

– Ни в столе, ни на столе. Она взяла с собой сумочку и зонтик.

– Откуда тебе известно, что у нее был зонтик?

– Выяснилось в результате расспросов, – терпеливо пояснил Паркер. – Ничего не осталось, кроме вот этого. – Он взял фотографию Райдера в рамке, поставил ее обратно на стол и рассеянно заметил: – Некоторые люди сохраняют спокойствие и деловитость при любых обстоятельствах. Боюсь, это как раз такой случай.

Доктор Яблонский прошел вместе с ними к потрепанному «пежо».

– Если я могу чем-нибудь помочь, сержант...

– Вы можете сделать две вещи. Во-первых, попробуйте раздобыть личное дело Карлтона, но так, чтобы не узнал Фергюсон. Меня интересуют детали его карьеры, рекомендации, ну и тому подобное.

– Господи, это же второй по значимости человек в системе охраны!

– Я знаю.

– Есть какие-нибудь основания подозревать его?

– Абсолютно никаких. Просто меня интересует, почему его взяли в заложники. По идее старший охранник должен быть человеком несговорчивым и находчивым. Лично я не стал бы связываться с таким. Надеюсь, что его досье даст ответ на этот вопрос. Во-вторых, я все еще чувствую себя пилигримом, потерявшимся в атомной пустыне. Если мне понадобится дополнительная информация, можно с вами связаться?

– Вы знаете, где находится мой кабинет.

– Возможно, мне придется попросить вас приехать ко мне. Мое начальство может запретить мне присутствовать здесь.

– Полицейскому?

– Нет, не полицейскому, а бывшему полицейскому.

Яблонский в задумчивости посмотрел на него.

– Вы думаете, вас уволят? Господи, да обычно они всего лишь угрожают, что так сделают.

– Не забывайте, этот мир несправедлив.

По дороге в управление Джефф спросил:

– Ответь мне только на три вопроса. Почему именно Карлтон?

– Как я уже сказал, неудачный выбор заложника. Кроме того, если эти негодяи знали в лицо твою мать, не исключено, что они знают всех работающих на станции. Непонятно, почему они проявили особый интерес к нашей семье. Лучшим источником сведений о персонале являются личные дела, к которым имеют доступ только Фергюсон и Карлтон. Ну и, конечно, доктор Яблонский.

– Зачем они прихватили Карлтона с собой?

– Вот уж не знаю. Может, чтобы все выглядело тип-топ? И потом, еще не известно, похищен ли он. Ты ведь слышал, как Фергюсон говорил о правительстве, которое мало платит за неквалифицированную работу. Возможно, Карлтона поманили зелененькими.

– Сержант Райдер, у вас ужасно подозрительное воображение. И более того, вы не лучше самого обыкновенного вора.

Райдер спокойно вытащил сигарету, никак не реагируя на эти слова.

– Хоть ты и заявил Яблонскому, что никогда не утаивал вещественных доказательств, но я сам видел, как ты спрятал в руке несколько клочков бумаги, с которыми пытался разобраться сержант Паркер.

– Подозрительность, похоже, наша семейная черта, – кротко заметил Райдер. – Я не утаивал вещественных доказательств, а просто взял их с собой. Если их вообще можно считать доказательствами.

– Зачем же тогда ты их взял?

– А ты видел, что именно я взял?

– Да я не очень понял, что это. Какие-то закорючки, каракули.

– Стенографические записи, балда. Ты обратил внимание на покрой пиджака Яблонского?

– Это первое, на что обращает внимание любой полицейский. Ему надо бы заказать более свободный пиджак, чтобы скрыть выпирающий пистолет.

– Не пистолет, а кассетный магнитофон, на который Яблонский записывает все свои заметки и мысли, все, что придет ему в голову, когда он находится на станции.

– И что? – Джефф на мгновение задумался, а затем его лицо омрачилось досадой. – Наверное, мне лучше оставаться со своим верным двухколесным другом и выписывать квитанции нарушителям дорожного движения. По крайней мере, там не видно, что я не обладаю выдающимся интеллектом. Значит, в стенографических записях нет никакой необходимости?

– В том-то и дело.

– Тогда зачем их рвать на маленькие кусочки?

– Да-а, поневоле перестанешь верить специалистам, которые утверждают, что интеллект – качество наследуемое. – Райдер с удовлетворением затянулся сигаретой. – Думаешь, я бы женился на женщине неизобретательной, на паникерше?

– Из тех, которые при виде паука выбегают из комнаты? Ты хочешь сказать, что это какое-то послание?

– Надо думать. Знаешь кого-нибудь, разбирающегося в стенографии?

– Конечно. Мардж.

– Кто такая Мардж?

– Черт побери, папа. Это ж твоя крестница. Жена Теда.

– А-а. Ты имеешь в виду Марджори, жену своего напарника, который обожает гоняться по шоссе сломя голову? Когда вернемся домой, пригласи их к нам в гости.

– Что ты имел в виду, говоря Яблонскому, что ожидаешь своего увольнения?

– Это не мои слова, а его. Скажем так: у меня просто предчувствие, что увольнение не за горами. Мне кажется, что буквально через несколько минут мы с начальником полиции Донахью сильно разойдемся во мнениях.

Все в полиции, даже новички, хорошо знали о неприязни шефа полиции к Райдеру, которая по силе уступала только презрительному отношению сержанта к своему начальнику.

Джефф сказал:

– Он и меня терпеть не может.

– Это точно.

Райдер улыбнулся, вспомнив, как незадолго до развода с мужем миссис Донахью была оштрафована Джеффом за превышение скорости, хотя он прекрасно знал, кто она такая. Донахью сразу же вызвал Джеффа к себе и потребовал от него порвать квитанцию. Джефф отказался. Донахью мог бы предвидеть, что все произойдет именно так. Калифорнийская патрульная служба справедливо гордилась заслуженной репутацией чуть ли не единственного полицейского подразделения в штате, не затронутого коррупцией. Незадолго до этого происшествия патрульный оштрафовал самого губернатора за превышение скорости. Губернатор написал хвалебное письмо в управление полиции, но все же вынужден был заплатить штраф.

* * *

Сержант Диксон все еще сидел за столом.

– Где вы оба пропадали? – спросил он, увидев входящих Райдеров.

– Работали, – ответил Райдер. – А что?

– Шеф пытался разыскать вас в Сан-Руфино. – Он поднял телефонную трубку и сказал: – Лейтенант, здесь сержант Райдер и патрульный Райдер. Только что пришли. – Он выслушал, что ему сказали, и положил трубку. – С удовольствием провожу вас, господа.

– Кто у него?

– Майор Данн. – Майор Данн возглавлял местную службу ФБР. – А также некий доктор Дюррер из какого-то Уира.

– Не Уира, а УЭИР – Управления по энергетическим исследованиям и разработкам. Пишется большими буквами, – заметил Райдер. – Я знаю доктора Дюррера.

– И конечно, там ваш сердечный друг.

В кабинете Малера находились четыре человека. Сам Малер сидел за столом с официальным выражением лица, пытаясь таким образом скрыть, что ему не по себе. В креслах расположились доктор Дюррер, похожий на сову человек в пенсне со стеклами бутылочного цвета, которые придавали ему выражение испуганного оленя, и майор Данн, худощавый, седовласый, интеллигентный, с улыбающимися глазами, которые, наверное, видели в жизни не так уж много веселого. Начальник полиции Донахью стоял, и, хотя он не отличался высоким ростом, его массивное грушеобразное тело занимало слишком много пространства. У него были заплывшие жиром глаза, мясистые нос и губы и внушительное количество подбородков. Он с неприязнью уставился на Райдера.

– Полагаю, дело под контролем, сержант?

Райдер проигнорировал его и обратился к Малеру:

– Вы нас вызывали?

Лицо Донахью моментально налилось кровью.

– Я к вам обращаюсь, Райдер! Это я посылал за вами. Где вы, черт побери, болтались?

– Вы только что употребили слово «дело» и к тому же звонили в Сан-Руфино. Если уж мы должны отвечать на вопросы, то почему они такие глупые?

– Господи, Райдер, еще никто не разговаривал со мной...

– Прошу прощения. – Голос Данна был тихим и спокойным, но язвительным. – Я был бы весьма признателен, господа, если бы вы отложили свою перебранку на потом. Сержант Райдер и вы, патрульный, я слышал о миссис Райдер, и мне искренне жаль. Вы нашли там что-нибудь интересное?

– Нет, – ответил Райдер, а Джефф старательно отвел глаза в сторону. – Да и вряд ли кому-нибудь удастся найти. Слишком чистая работа, слишком профессиональная. Никакого насилия. Единственный точно установленный факт – это то, что бандиты похитили пригодное для изготовления бомбы вещество в количестве, достаточном, чтобы уничтожить половину нашего штата.

– И сколько конкретно? – поинтересовался доктор Дюррер.

– Двадцать барабанов с ураном-235, а также неизвестное количество плутония. Наверное, полный грузовик. Второй грузовик появился после того, как они захватили вспомогательный корпус.

– Ну что за беда! – уныло протянул Дюррер. – Далее неизбежно последуют угрозы.

– Вы получаете много угроз? – спросил Райдер.

– Не отвечайте ему, – вмешался Донахью. – Официально Райдер не занимается этим делом.

– Ну что за беда! – повторил Дюррер. Он снял пенсне и взглянул на Донахью глазами, в которых не было ничего совиного. – Вы, кажется, ограничиваете мое право свободно высказываться?

Донахью в полной растерянности посмотрел на Данна, но не нашел поддержки в его холодных улыбающихся глазах. А Дюррер снова обратился к Райдеру:

– Да, мы получаем угрозы. Но штат Калифорния ведет политику замалчивания их количества, хотя это довольно глупая политика, поскольку известно – данные опубликованы и являются достоянием общественности, – что с тысяча девятьсот шестьдесят девятого года государственным и коммерческим учреждениям угрожали примерно двести двадцать раз.

Дюррер замолчал, как бы выжидая, и Райдер с готовностью подхватил:

– Огромное число.

При этом он заметил, что самая непосредственная угроза – это угроза апоплексического удара: Донахью беспрестанно сжимал и разжимал кулаки, а его лицо приобрело красновато-коричневый оттенок.

– Вот именно, – продолжал Дюррер. – До сих пор все угрозы оказывались ложными. Но однажды угроза может стать реальной, то есть государственному или частному предприятию придется платить либо пострадать от атомного взрыва или радиации. Мы насчитываем шесть типов угроз – две практически невероятные и четыре вполне возможные. Практически невероятными считаются взрыв самодельной бомбы, изготовленной из похищенных радиоактивных материалов, или взрыв уже готовой атомной бомбы, похищенной со склада вооружений. К вполне возможным угрозам относятся распыление различных радиоактивных материалов из контейнеров с отходами ядерного производства; использование обычных взрывчатых веществ, пропитанных солями стронция-90, криптона-85, цезия-137 или даже самого плутония, и просто высвобождение плутония с целью заражения окружающей местности.

– Судя по деловитости, которую проявили преступники в Сан-Руфино, они настроены серьезно.

– Мы понимаем, что на сей раз имеем дело с действительно реальной угрозой. Нами уже предприняты определенные меры, перечисленные в так называемом «Плане ответных действий на случай атомного шантажа в штате Калифорния», утвержденном в семьдесят пятом году. Контроль за ходом его реализации в случае необходимости полностью возлагается на ФБР, которое имеет право задействовать любые органы всех уровней, включая, естественно, полицию, привлекать любых экспертов-ядерщиков из таких мест, как Доннеровская лаборатория в Беркли или лаборатория Лоренса в Ливерморе. К работе на территории штата могут быть привлечены поисковые, дезактивационные и медицинские отряды, возглавляемые врачами, специализирующимися в области радиологии, а также военно-воздушные силы. Мы в УЭИР отвечаем за оценку обоснованности угрозы.

– Как это делается?

– В первую очередь путем обращения к правительственной компьютерной системе, которая сразу же определяет факт пропажи значительного количества расщепляющихся материалов.

– Что ж, доктор Дюррер, в данном случае нам уже известно, сколько материала исчезло, поэтому обращаться к компьютерам не обязательно. Ну и ладно. От них все равно никакого толку.

Дюррер во второй раз снял пенсне.

– Кто вам сказал такое?

Райдер рассеянно бросил:

– Не помню. Это было какое-то время назад.

Джефф спрятал улыбку. Действительно «какое-то время назад» – прошло уже полчаса с тех пор, как Фергюсон сказал им об этом. Дюррер в задумчивости посмотрел на сержанта, но, видимо, решил, что от этого типа все равно ничего не добьешься. А Райдер тем временем обратился к Малеру:

– Я бы хотел принять участие в расследовании. Надеюсь поработать под началом майора Данна.

Донахью улыбнулся, но не злобно, а как человек, который наслаждается наступившим моментом. Его лицо восстановило свой обычный пятнисто-красный вид. Он возразил:

– Ни в коем случае.

Райдер посмотрел на него с выражением, которое не сулило ничего хорошего.

– У меня в этом деле личный интерес. Забыли?

– Здесь не о чем толковать, сержант. Как полицейский вы обязаны подчиняться в нашем округе только одному человеку – мне.

– Как полицейский – да.

Донахью внезапно почувствовал себя неуверенно.

– Я был бы рад сотрудничать с сержантом Райдером, – вступил в разговор Данн. – С самым опытным вашим работником, лучшим в своем подразделении. И с лучшими показателями по задержанию преступников в вашем округе, да и в любом другом, если уж на то пошло.

– Вот в этом-то и состоит его проблема. Пристрастие к арестам, стрельбе, насилию – все это делает человека эмоционально нестабильным, особенно в таких делах, как наше. – Донахью попытался напустить на себя благочестивый вид, но безрезультатно. – Я не могу позволить, чтобы доброе имя моего отряда было вываляно в грязи.

– Бог ты мой! – только и счел нужным заметить Райдер.

Данн стоял на своем:

– И все-таки я хотел бы привлечь его к работе.

– Нет. При всем моем уважении должен напомнить, что власть ФБР заканчивается по другую сторону этой двери. Поверьте, майор Данн, это ради вашей же пользы. Райдер опасен и не годится для работы в столь деликатной ситуации.

– Похищение невинных женщин вам кажется деликатной ситуацией? – Сухость в голосе Дюррера свидетельствовала о том, что он весьма невысоко оценивает умственные способности Донахью. – Может, объясните нам, как вы пришли к такому заключению?

– Да, как насчет этого, шеф? – Джефф больше не мог сдерживаться, он весь дрожал от гнева. Райдер с легким удивлением посмотрел на сына, но ничего не сказал. – Речь идет о моей матери, шеф. И о моем отце. Опасный человек? Имеет пристрастие к арестам? Только вы так считаете, шеф, только вы. Ведь работа моего отца в том и заключается, чтобы сажать под арест разных мерзавцев – сутенеров, торговцев наркотиками, коррумпированных политиков, «добропорядочных» членов мафии, уважаемых бизнесменов, которые в действительности ничуть не лучше самых последних подонков, и даже, как это ни печально, продажных полицейских. Взгляните на его личное дело, шеф. Произведенные им аресты не завершались судебным решением о вынесении приговора или условном осуждении лишь в тех случаях, когда он сталкивался с судьей Кендриком. Вы, конечно, помните судью Кендрика, шеф? Он был частым гостем в вашем доме. А затем прикарманил у ваших приятелей из городского совета двадцать пять тысяч долларов и попал в исправительный дом. На пять лет. Многие тогда могли оказаться вместе с ним на скамье подсудимых, но им повезло. Правда, шеф?

Донахью издал неопределенный звук, как будто у него отказали голосовые связки. Его кулаки судорожно сжимались, а лицо меняло цвет со скоростью и непредсказуемостью хамелеона, попавшего на шотландский плед.

– Это вы посадили судью в тюрьму, сержант? – спросил Данн.

– Кто-то ведь должен был. Наш жирнюга имел все необходимые доказательства, но ни за что не использовал бы их. Стоит ли осуждать человека за то, что он не смог предъявить обвинение самому себе?

Донахью издал тот же звук. Райдер вытащил из кармана какой-то предмет и, зажав его в кулаке, вопросительно посмотрел на сына, который сумел взять себя в руки и вновь обратился к Донахью:

– Вы оклеветали моего отца в присутствии свидетелей. – Он взглянул на своего отца. – Собираешься подать на него в суд? Или пусть остается наедине со своей совестью?

– С чем, с чем?

– Папа, ты никогда не станешь полицейским, – произнес Джефф почти что с грустью. – Есть разные тонкости, которыми ты не способен овладеть. Например, давать взятки, принимать подношения, получать процент от нелегальных сделок и иметь парочку банковских счетов на чужое имя. – Он посмотрел на Донахью. – Разве я не прав, шеф? У некоторых людей ведь полно счетов на фальшивые имена?

– Ах ты, мерзкий маленький ублюдок! – У Донахью наконец-то прорезался голос. Он попытался улыбнуться. – Похоже, ты забыл, с кем разговариваешь, а?

– Простите, что лишаю вас этого удовольствия, шеф.

Джефф положил на стол Малера револьвер и полицейский жетон и совсем не удивился, увидев, что его отец тоже кладет на стол свой жетон.

– Ваш револьвер, – хрипло потребовал Донахью.

– Он принадлежит мне, а не полиции. Кстати, дома у меня есть и другие. Со всеми полагающимися лицензиями.

– Я их завтра же аннулирую, мистер полицейский. – Злоба в голосе Донахью хорошо сочеталась с выражением его лица.

– Я не полицейский. – Райдер закурил «Голуаз» и с явным удовлетворением затянулся.

– Погасите свою чертову сигарету!

– Вы, кажется, слышали, что я сказал. Я больше не полицейский. Я простой член общества, а полиция находится на службе у общества. И я не позволю, чтобы мои слуги разговаривали со мной в таком тоне. Аннулируете мои лицензии? Только попробуйте это сделать, и я сразу же обнародую копию имеющегося у меня досье с заверенными дубликатами различных документов. Тогда вам придется аннулировать свой приказ об аннулировании моих лицензий.

– Что означает вся эта чертовщина?

– А то, что подлинник этого досье с огромным интересом прочтут в Сакраменто[3].

– Вы блефуете.

Презрение в голосе Донахью прозвучало бы более убедительно, если бы он не облизнул после этого губы.

– Возможно, – бросил Райдер, с притворным интересом созерцая выпущенное им кольцо дыма.

– Предупреждаю вас, Райдер. – Голос Донахью дрожал, причем не только из-за испытываемого гнева. – При первой же вашей попытке вмешаться в ход расследования я посажу вас под арест за препятствование работе правосудия.

– Как же хорошо вы меня знаете, Донахью! А вот я не стану вам угрожать. Помимо всего прочего, мне не доставляет удовольствия видеть жирные телеса, трясущиеся от страха.

Донахью уронил руку на свой пистолет. Райдер медленно расстегнул куртку, распахнул ее и поставил руки на бедра. Его «смит-вессон» оказался у всех на виду, но руки остались свободны от оружия.

Донахью приказал лейтенанту Малеру:

– Арестуйте этого человека!

– Не стройте из себя большего идиота, чем вы есть, Донахью, – с холодным презрением бросил Данн. – И не ставьте своего лейтенанта в неудобное положение. На каком основании вы хотите его арестовать, позвольте спросить?

Райдер застегнул куртку, повернулся и вышел из кабинета. Джефф последовал за ним. Они уже собирались сесть в «пежо», когда их догнал Данн.

– Вы считаете, это было умно?

Райдер пожал плечами:

– Все шло к тому.

– Он опасный человек, Райдер. На прямое столкновение он не пойдет, это всем известно, но спину ему подставлять не советую. У него могущественные друзья.

– Я знаю его друзей. Такие же мерзкие подонки, как он сам. Половина из них должна сидеть за решеткой.

– И все-таки лучше не попадаться им темной ночью. Вы, конечно, собираетесь продолжать это дело?

– На случай если вы забыли, речь идет о моей жене. Думаете, мы поручим ее нежной заботе этого жирного борова?

– А если он станет вставлять вам палки в колеса?

– Не наводите моего отца на такие приятные мысли, – усмехнулся Джефф.

– Что вы, что вы. Я говорил, что хотел бы работать с вами, Райдер. И с вами, молодой человек, если пожелаете. Мое предложение остается в силе. В ФБР всегда найдется дело для предприимчивых и честолюбивых молодых людей.

– Спасибо. Мы обдумаем это предложение. Если нам понадобится помощь или совет, можно связаться с вами?

Данн внимательно посмотрел на них и кивнул:

– Разумеется. Номер моего телефона вам известен. Ну что ж, у вас есть выбор. У меня его нет. Хочешь не хочешь, а придется работать с этим жирным боровом, как вы удачно его назвали. Он имеет большой политический вес в долине. – Данн попрощался с каждым из них за руку. – Берегите спины!

Уже в машине Джефф спросил:

– Собираешься поразмыслить над его предложением?

– Черт побери, конечно нет. Это все равно что попасть из огня да в полымя. И не потому, что Сассун, возглавляющий калифорнийское отделение ФБР, – человек бесчестный. Он, безусловно, достоин доверия. Но он слишком правильный, всегда следует инструкциям и не поощряет проявления инициативы. Нам ведь это не нужно?

* * *

Марджори Хонер, медноволосая девушка, выглядевшая слишком юной для замужней дамы, сидела рядом со своим супругом, одетым в форму таможенника, и внимательно разглядывала клочки бумаги, разложенные на столе.

– Ну же, крестница, – сказал Райдер. – Такой умнице, как ты, стоит только взглянуть...

Марджори подняла голову и улыбнулась.

– Все довольно просто. Надеюсь, это имеет для вас какой-то смысл. Здесь написано: «Посмотри на обороте своей фотографии».

– Спасибо, Марджори.

Райдер снял телефонную трубку и сделал два звонка.

* * *

После ухода Хонеров прошел час с небольшим. Райдер с сыном как раз закончили поглощать содержимое кастрюльки, которую Сьюзен оставила в духовке, когда появился доктор Яблонский с портфелем в руке. Он произнес без всякого выражения:

– Вы, наверное, сошли с ума. Везде болтают, что вас обоих с треском выкинули из полиции.

– Вовсе нет, – с достоинством возразил Райдер. – Мы сами уволились. Добровольно. Правда, только на время.

– Вы сказали, на время?

– Именно. В данный момент меня не устраивает быть полицейским, так как это ограничивает сферу моей деятельности.

– Ты действительно сказал «на время»? – спросил Джефф.

– Конечно. Вернемся назад, когда гроза минует. Мне ведь надо жену содержать.

– Но Донахью...

– Насчет Донахью не волнуйся. Пусть он волнуется сам за себя. Доктор, что-нибудь выпьете?

– Шотландское виски, если у вас есть. Райдер подошел к небольшому бару и откинул дверцу, за которой обнаружилась впечатляющая коллекция разнообразных бутылок.

– У вас богатый выбор, – удивился Яблонский.

– Сам я пью пиво. А все эти бутылки – для моих друзей. Надолго хватает, – добавил сержант несколько непоследовательно.

Яблонский вынул из портфеля папку.

– Вот досье, которое вы хотели получить. Достать его оказалось не так-то просто. Фергюсон как на иголках. Нервный какой-то.

– Фергюсон честный человек.

– Да я знаю. Это фотокопия дела. Я не хотел, чтобы Фергюсон или ФБР заметили отсутствие оригинала.

– Но почему Фергюсон так нервничает?

– Трудно сказать. Он вообще стал уклончивым. Возможно, чувствует, что может вылететь с работы, поскольку его систему охраны оказалось так легко взломать. И потом, он немного напуган. Впрочем, за последние часы мы все, наверное, испытали чувство страха. Уж я-то точно. – Яблонский помрачнел. – Я даже беспокоился, – с извиняющейся улыбкой добавил он, – что мое пребывание здесь, мое общение с бывшим полицейским будет замечено.

– Поздно беспокоиться. Вас уже заметили.

Яблонский сразу перестал улыбаться.

– Что?

– Примерно в пятидесяти метрах отсюда, через дорогу, стоит закрытый фургон. Водителя в кабине нет. Он сидит внутри фургона и ведет наблюдение за моим домом через одностороннее стекло.

Джефф быстро встал и подошел к окну.

– И давно он здесь? – спросил он.

– Всего несколько минут. Появился одновременно с доктором Яблонским. Уже ничего нельзя было сделать. – Райдер на мгновение задумался, а затем сказал Джеффу: – Меня не слишком устраивает, что вокруг моего дома шныряют ищейки. Открой мой шкафчик с оружием и выбери себе любой пистолет. Там, кстати, найдешь и парочку старых полицейских жетонов.

– Он наверняка знает, что я больше не полицейский.

– Конечно знает. Думаешь, у него хватит смелости сказать это и тем самым выдать Донахью?

– Вряд ли. Ну и что я должен сделать? Застрелить его?

– Заманчивая мысль, но, к сожалению, я должен сказать «нет». Рукояткой пистолета выбей окно и прикажи ему выйти. Фамилия этого человека – Раминов, внешне он несколько смахивает на ласку и такой же увертливый. У него при себе оружие. Донахью считает его своим лучшим секретным агентом. Я слежу за ним уже многие годы. Он не полицейский, а преступник, отсидевший несколько сроков. В машине ты найдешь полицейский передатчик. Потребуй у него соответствующую лицензию. Лицензии, конечно, не окажется. Затем попроси предъявить полицейское удостоверение. Его тоже не будет. Потом немного пошуми, как обычно, и прикажи ему немедленно убраться.

Джефф широко улыбнулся:

– Отставка имеет свои преимущества.

Яблонский с сомнением посмотрел вслед молодому человеку.

– Вы очень уверены в своем сыне, сержант.

– Джефф умеет за себя постоять, – спокойно произнес Райдер. – Ну, доктор, надеюсь, вы не будете уклончивы и поведаете мне, почему Фергюсон был уклончив.

– Что ж, – нахмурился Яблонский, – видно, придется это сделать.

– Так он действительно уклонялся от разговора со мной?

– Да. Я беспокоюсь за вашу жену гораздо больше, чем вы себе представляете. И думаю, вы имеете полное право знать абсолютно все, что может помочь.

– А я думаю, по этому поводу стоит еще выпить.

То, что Яблонский опустошил свой стакан и даже не заметил этого, показывало меру его озабоченности. Райдер прошел к бару и вернулся на место.

– Так о чем же он мне не рассказал?

– Вы спрашивали его относительно похищения радиоактивных материалов, и он сказал, что ничего не знает. На самом деле он знает так много, что у него отбило охоту говорить об этом. Возьмем недавнее дело о «гематитовом похмелье», названное так, вероятно, потому, что вызвало головную боль у всех, кто занимается охраной атомных объектов. Гематит – это объект на Миссури, который находится в ведении Комиссии по атомной энергии в районе Мексиканского залива. Там обычно хранится до тысячи килограммов урана-235. Сырье для его производства поступает на объект в бутылях из Портсмута, штат Огайо. Готовый, обогащенный, высококачественный материал перевозится затем на грузовике из Гематита в Канзас-Сити, а оттуда на самолете – в Лос-Анджелес. Там его грузят в фургон, который, преодолев расстояние в двести километров по пустынным дорогам, доставляет уран на атомную станцию в Сан-Диего. Три перевозки буквально у всех на виду. Хотите знать шокирующие подробности?

– Могу себе их представить. Но почему Фергюсон скрытничает?

– Понятия не имею. Все охранники – профессиональные молчуны. Итак, пропадают целые тонны этого чертова вещества. И это вовсе не секрет, а достояние общественности.

– Если верить доктору Дюрреру из УЭИР, с которым я разговаривал всего несколько часов назад, правительственная компьютерная система чуть ли не сразу может сообщить об отсутствии сколько-нибудь значительного количества расщепляющихся материалов.

Яблонский недовольно скривился и поспешил убрать с лица недовольство, вновь приложившись к виски.

– Интересно, что он подразумевает под «значительным количеством»? Десять тонн? Этого вполне хватит, чтобы сделать несколько сотен атомных бомб! Доктор Дюррер либо несет полную чушь, что на него совсем не похоже, либо намеренно темнит. УЭИР так и не может оправиться с тех пор, как ЦФУ дало им по мозгам. Кажется, это случилось в июле семьдесят шестого.

– А что такое ЦФУ?

– Центральное финансовое управление.

Яблонский замолчал, так как в комнату вошел Джефф и разложил на столе какие-то предметы. Выглядел он очень довольным собой.

– Он убрался. По-моему, направился к ближайшему болоту. – Джефф стал демонстрировать свою добычу. – Полицейский передатчик: лицензии у него не оказалось, поэтому я не мог позволить ему держать передатчик, верно? Револьвер: этот тип явный уголовник, поэтому револьвер оставить ему я тоже не мог. Водительские права: он предъявил их вместо полицейского удостоверения, которого, разумеется, не имеет. Цейссовский бинокль с печатью «Л. А. П. У»: как попал к нему бинокль, он объяснить не мог и клялся всеми святыми, будто ему даже в голову не приходило, что эти буквы означают «Лос-Анджелесское полицейское управление».

– Мне всегда хотелось иметь такой, – сказал Райдер.

Яблонский насупился, выражая свое неодобрение, но тут же справился с этим чувством таким же способом, каким до этого справился со своим недовольством.

– Я записал номер его автомобиля, поднял капот и переписал номера двигателя и ходовой части. А затем сказал ему, что все эти номера и конфискованные предметы вечером будут доставлены в полицейское управление.

– Ты понимаешь, что ты наделал? – спросил Райдер. – Ты же совершенно расстроил нашего шефа Донахью. По крайней мере, он будет совершенно расстроен через несколько минут. – Он притворился огорченным. – Как бы мне хотелось подключиться к его прямой линии! Ему придется заменить все оборудование, что само по себе довольно неприятно, но и вполовину не так неприятно, как необходимость заменить фургон.

– А зачем ему это делать? – спросил Яблонский.

– Потому что этот фургон спекся. Если Раминова возьмут в этом фургоне, то он тут же заложит Донахью. Вот какими лицами окружает себя начальник полиции и вот кому доверяет.

– Но Донахью может задержать любой запрос.

– Ему это не удастся. Джон Аарон, издающий газету «Экземинер», уже многие годы ведет борьбу против коррупции полиции в целом и Донахью в частности. Стоит послать ему письмо с запросом, почему Донахью не принял никаких мер по полученной информации, как это письмо моментально будет опубликовано на первой странице газеты. Ты говоришь, он направился в болото, Джефф? Я бы на его месте сразу поехал к Кипарисовому утесу. Шестьдесят метров до поверхности Тихого океана и восемнадцать метров глубины. Там все дно завалено старыми машинами. Как бы то ни было, я хочу, чтобы ты взял машину, съездил туда и бросил в воду всю эту конфискованную дрянь. Да, и прибавь к этим железкам мои старые полицейские жетоны.

Джефф скривил губы.

– Уж не думаешь ли ты, что у этого старого болвана хватит наглости приехать с обыском?

– Именно так он и сделает. Состряпает какое-нибудь фальшивое основание. Он и раньше частенько так поступал.

Джефф с непроницаемым лицом спросил:

– И даже может обвинить тебя в утаивании вещественных доказательств, найденных на станции?

– Он способен на все.

– Есть люди, которых лучше не доводить, – заметил Джефф и направился к автомобилю.

– Что он хотел сказать? – спросил Яблонский.

– Бог его знает. Разве поймешь нынешнее поколение? Вы упомянули о ЦФУ. Что там насчет него?

– Ах да. ЦФУ подготовило доклад о пропажах радиоактивных материалов для правительственного учреждения с примечательным названием «Подкомитет по энергетике и окружающей среде, занимающийся вопросами малого бизнеса». Доклад был и продолжает оставаться засекреченным. На его основе подкомитет сделал заявление для прессы. Выяснилось, что ЦФУ весьма низкого мнения об УЭИР, считает, что там занимаются не своими делами. Более того, стало известно, что с тридцати четырех станций, производящих уран и плутоний, пропали тонны радиоактивных материалов – точное количество не указывается. ЦФУ ставит под сомнение способность УЭИР вести учет и контроль и предоставлять точную информацию о наличии или отсутствии материалов.

– Вряд ли это понравилось доктору Дюрреру.

– В УЭИР все прямо с цепи сорвались. Сделали заявление, что на любой станции до ста километров всяких труб, а если это умножить на тридцать четыре – общее количество станций, то получится почти три с половиной тысячи километров труб, в которых полным-полно радиоактивного материала. ЦФУ полностью с этим согласилось, но испортило все дело, указав, что нет никакой возможности определить, сколько же радиоактивных материалов находится во всех этих трубах.

Яблонский с тоской уставился на дно своего опустевшего стакана. Райдер покорно поднялся, а когда вернулся с новой порцией виски, Яблонский вяло упрекнул его:

– Стараетесь развязать мне язык?

– Вы догадливы. Что ответило на это УЭИР?

– Почти ничего. И они сказали еще меньше, когда эту позицию поддержала Комиссия по ядерной регламентации. В сущности, они сказали только две вещи: что практически любая атомная станция может быть захвачена горсткой вооруженных и решительных людей и что системы контроля за сохранностью материалов несовершенны.

– Вы верите в это?

– Пожалуйста, не задавайте глупых вопросов. Особенно после того, что случилось сегодня днем.

– Выходит, по всей стране могут быть припрятаны десятки тонн радиоактивных материалов?

– Скажите, вы будете ссылаться на мой ответ?

– Кажется, теперь ваша очередь задавать глупые вопросы.

Яблонский вздохнул:

– Вот черт. Да, это вполне возможно и более чем вероятно. Зачем вы задаете все эти вопросы, сержант?

– Еще один вопрос, и тогда я вам отвечу. Лично вы сумеете сделать атомную бомбу?

– Конечно, как и любой знающий ученый, причем не обязательно физик-ядерщик. Тысячи людей способны на это. Некоторые, правда, утверждают, что невозможно создать атомную бомбу, не пройдя тем же путем, которым шли творцы Манхэттенского проекта – весьма долгосрочной, очень сложной и дорогостоящей программы, которая привела к созданию атомной бомбы во время Второй мировой войны. Чепуха. Необходимая информация сейчас вполне доступна. Достаточно написать в Комиссию по атомной энергии, вложить в конверт три доллара, и вам с радостью вышлют экземпляр журнала «Лос-Аламос пример», в котором детально изложены основные принципы создания атомной бомбы. Подороже придется заплатить за книгу "Манхэттенская история. Проект "У" или проект «Лос-Аламос»". Чтобы получить эту книгу, сделайте запрос в Техническое управление Министерства торговли США, и вам вышлют книгу по почте, ответят на все вопросы и, что более ценно, объяснят, какие могут возникнуть проблемы при создании первой атомной бомбы и как их преодолеть. Ужасная информация. Немало соответствующей информации печатается и в открытой прессе. Обратитесь в местную библиотеку, и вы увидите, что там полно материалов, которые следует засекретить. В крайнем случае остается Американская Энциклопедия, которая даст умному человеку ответы на все вопросы.

– Наше правительство чересчур услужливо.

– Что верно, то верно. После того как русские стали взрывать свои атомные бомбы, правительство решило, что нет больше необходимости в секретности. Но они не подумали о том, что какие-нибудь «патриотически» настроенные граждане могут воспользоваться этой информацией против них самих. – Яблонский вздохнул. – Очень легко назвать тогдашнее правительство кучкой идиотов, но ведь они не обладали даром Нострадамуса. Задним умом мы все крепки.

– Ну а водородные бомбы?

– Для этого требуется физик-ядерщик. – Он немного помолчал, а затем добавил с досадой: – Если, конечно, ему больше четырнадцати лет.

– Вы о чем?

– В семидесятом году была предпринята попытка атомного шантажа одного городка во Флориде. Полиция попыталась замять дело, но сведения о нем просочились в прессу. Шантажист выдвинул требование: «Миллион долларов и безопасный выезд из Америки, или ваш город перестанет существовать». На следующий день угрозы сопровождались схемой водородной бомбы в кобальтовом цилиндре, наполненном водородистым литием, со взрывателем на конце.

– Именно так изготавливают водородную бомбу?

– Хотел бы я знать!

– Ну разве это не печально? А ведь вы физик-ядерщик. Шантажиста нашли?

– Нашли. Им оказался четырнадцатилетний мальчишка.

– Да, это прогресс по сравнению с запуском фейерверков.

Почти минуту Райдер молчал, уставившись куда-то вдаль, а точнее, на носки своих ботинок, полускрытые плавающим в воздухе облачком голубовато-серого сигаретного дыма. Наконец он произнес:

– Это какой-то трюк. Обман. Фальшивка. Розыгрыш. Вы согласны?

– Я бы согласился, – осторожно произнес Яблонский, – если бы имел хоть какое-то представление, о чем вы говорите.

– Будет ли кража урана и плутония предана гласности?

Яблонский пожал плечами.

– Нет, сэр. Если мы сможем воспрепятствовать этому. Не стоит нагонять страх на великий американский народ.

– Если вы сможете... Готов поспорить: бандиты скромничать не станут, и завтра же эта история попадет в заголовки всех газет штата. Я уже не говорю про общенациональную прессу. Это сенсация, доктор. Люди, ответственные за налет, несомненно, хорошо подготовились и знали, что самый легкий способ раздобыть радиоактивные материалы – это захватить их во время перевозки. С учетом сегодняшней кражи у них этих материалов сейчас наверняка более чем достаточно. И еще нам с вами известно, что за последние два месяца в нашем штате пропали три физика-ядерщика. Как вы предполагаете, кому понадобилось их похитить?

– Ну, не знаю... Думаю, что вряд ли смогу что-либо предположить.

– А я так не думаю. Вы могли бы спасти меня от всех этих «думаю» – я предпочитаю по возможности обходиться без них. Давайте предположим, что у них уже были необходимые материалы. Давайте предположим, что у них уже были физики для производства ядерных устройств и, возможно, даже водородных. Предположим также, что одно такое устройство – хотя зачем останавливаться на одном? – уже готово и спрятано в безопасном месте.

– Мне бы не хотелось делать таких предположений, – с несчастным видом произнес Яблонский.

– Я вас понимаю, но от нашего желания ничего не зависит. Несколько минут назад вы охарактеризовали кое-что как вполне возможное и более чем вероятное. Можете ли вы о моем предположении сказать то же самое?

Яблонский задумался на несколько мгновений, а затем сказал:

– Да.

– Итак, все это – просто дымовая завеса. На самом деле надобности в материалах, физиках и заложниках у них не было. Почему же они сделали нечто такое, что им не нужно? Потому что это им было нужно.

– Да-а, все сразу стало предельно ясно...

Райдер терпеливо продолжил:

– Для производства бомб им уже ничего не было нужно. Заложники понадобились им по трем другим причинам. Во-первых, чтобы добиться максимальной огласки и убедить население в том, что они в состоянии изготовить атомные бомбы и сделают это. Во-вторых, чтобы заставить нас поверить в то, что еще есть время для устранения угрозы. Как я понимаю, атомную бомбу за день или даже за неделю не сделаешь, верно?

– Вы правы.

– Тогда получается, что у нас есть передышка. Но на самом деле ее у нас нет.

– Знаете, чтобы разобраться в ваших словесных построениях, требуется время. Однако если ваше предположение верно, времени у нас действительно нет.

– И в-третьих, заложники нужны, чтобы создать атмосферу страха. Когда люди перепуганы до потери сознания, их поведение становится непредсказуемым. Они не думают, а реагируют.

– Ну и к чему нас все это привело?

– Откуда я знаю? Дальше у меня соображения не хватает.

Яблонский вновь заглянул в свой стакан, но, не обнаружив там источника вдохновения, вздохнул и сказал:

– По крайней мере, это объясняет ваше поведение.

– Что необычного вы увидели в моем поведении?

– В том-то и дело. Оно должно быть необычным. Вы должны с ума сходить от беспокойства за жену. Но если ваши умозаключения верны... что ж, я понимаю...

– Боюсь, что не понимаете. Если мои, как вы любезно выразились, «умозаключения» верны, то она находится в гораздо большей опасности, чем если бы дела обстояли так, как нам сперва показалось. Если бандиты именно такие люди, как я их представляю, тогда к ним нельзя подходить с обычными мерками. Это отщепенцы, диссиденты. Они одержимы жаждой власти, манией величия, если хотите; они ни перед чем не остановятся, пойдут на что угодно без всякой жалости, особенно если окажутся загнанными в угол.

Яблонский несколько минут переваривал услышанное, затем сказал:

– Тогда вы просто обязаны выглядеть обеспокоенным!

– Это, конечно, здорово помогло бы.

Раздался звонок в дверь. Райдер встал и вышел в холл. Там уже стоял сержант Паркер, холостяк, который считал дом Райдера своим вторым домом. Как и Яблонский, он явился с портфелем, но в отличие от директора атомной станции был в хорошем настроении.

– Добрый вечер. Конечно, не стоило бы связываться с уволенным полицейским, но ради священных уз дружбы...

– Я ушел в отставку.

– А это что в лоб, что по лбу. Путь свободен, и теперь я могу принять на себя бремя славы самого ненавистного и страшного полицейского в городе. Не унывай, Райдер. После тридцати лет терроризирования местного населения ты заслужил отдых. – Он проследовал за Райдером в гостиную. – Доктор Яблонский! Не ожидал встретить вас здесь.

– А я и не рассчитывал быть здесь.

– Воспряньте духом, доктор. Общение с разжалованными полицейскими еще не преступление. – Он неодобрительно посмотрел на Райдера. – Кстати, о поднятии духа: у твоего гостя стакан почти пуст. Мне, пожалуйста, лондонского джина.

Год пребывания Паркера в Скотленд-Ярде, куда он попал по обмену, оставил его в глубоком убеждении, что американский джин не стал лучше со времен сухого закона и его по-прежнему производят в ваннах.

– Спасибо, что напомнил. – Райдер повернулся к Яблонскому: – За последние четырнадцать лет только он один поглотил у меня сотни две ящиков этого напитка.

Паркер улыбнулся, порылся в своем портфеле и вынул оттуда фотографию Райдера.

– Прости, что не сразу приехал. Пришлось еще отчитываться перед нашим жирным дружком. Похоже, он как раз приходил в себя после сердечного приступа. Но его интересовал не столько мой отчет, сколько долгое и обстоятельное обсуждение твоей персоны. Бедняга был сильно расстроен, поэтому я похвалил его за проницательность. Эта фотография имеет какое-то значение?

– Надеюсь. А почему ты так решил?

– Потому что ты попросил привезти ее. И еще потому, что Сьюзен, кажется, сперва решила взять ее с собой, а потом передумала. Она взяла фотографию в ту комнату, где их заперли, а затем сказала охраннику, что ее тошнит. Тот проверил туалетную комнату – на предмет окон и телефона, по-видимому, – и только тогда разрешил ей войти. Она вышла через несколько минут, бледная как смерть, по словам свидетелей.

– "Утренняя заря", – сказал Райдер.

– Это ты о чем?

– Название пудры, которой она пользуется.

– А-а. И тут – да здравствуют эмансипированные женщины! – она воспользовалась женской привилегией менять решения и решила оставить фотографию на столе.

– Ты вытаскивал фотографию из рамки?

– Я порядочный человек, честный полицейский и даже помыслить не мог, чтобы...

– А ты и не мысли.

Паркер ослабил шесть пружинных зажимов на задней стороне рамки, убрал белый картонный прямоугольник и с интересом уставился на обратную сторону фотографии.

– Ей-богу, это ключ к разгадке. Я вижу слово «Моро». А дальше, по-моему, стенография.

– Точно. Она торопилась. – Райдер подошел к телефону, набрал номер, но секунд через тридцать повесил трубку. – Черт! Ее нет дома.

– Кого?

– Моей специалистки по стенографии, Марджори. Они с Тедом куда-то ушли. Поесть, попить, потанцевать, посмотреть кино... Понятия не имею, что они делают сегодня вечером и куда вообще ходит молодежь в наши дни. Джефф знает. Придется подождать его возвращения.

– А где твой товарищ по несчастью?

– Отправился на Кипарисовый утес, чтобы выкинуть в океан кое-какие сокровища, принадлежащие нашему шефу Донахью.

– Но не самого шефа Донахью? Жаль. Ну-ка расскажи...

Глава 3

В Америке, как и в Англии, есть немало людей, не способных жить по общепринятым правилам. Это индивидуалисты, которые с великолепным равнодушием к окружающему миру ведут свой собственный образ жизни, имеют собственные убеждения, собственные слабости и собственные, почему-то считающиеся иррациональными, свойства; они с легкой жалостью, грустью и смирением относятся к тем несчастным, что не принадлежат к их касте, к тем толпам безликих конформистов, среди которых они вынуждены влачить существование. Некоторые из этих индивидуалистов, главным образом те, кто придерживается эзотерических форм религий собственного изобретения, периодически пытаются вести наиболее доверчивых из числа непросвещенных по дороге откровения. Но по большей части они считают несчастных конформистов существами, не поддающимися исправлению, и с сожалением позволяют им погрязнуть в невежестве, в то время как сами они следуют извилистыми дорогами и тропами по собственному выбору, совершенно не обращая внимания на параллельные автострады, которые несут основную массу зашоренного человечества. Этих людей обычно называют оригиналами.

В Америке, как уже говорилось, немало таких оригиналов, если не сказать больше. Что же касается Калифорнии, то она в этом смысле впереди всех остальных американских штатов: оригиналы здесь встречаются на каждом шагу. В отличие от истинных английских оригиналов, которые почти всегда одиночки, американские оригиналы стремятся к объединению. Их можно характеризовать как «культистов», сторонников различных культов, которые верят в самые разные вещи: от божественной благодати до мирового катаклизма, от неопровержимой (поскольку невозможно опровергнуть) избранности самозваных гуру до отважной покорности тех, кто знает точную дату, час и минуту наступления конца света или тех, кто карабкается на самые вершины гор, спасаясь от очередного потопа, который еще до заката солнца обязательно зальет их по самые лодыжки – но уж никак не выше. В менее свободном, менее открытом, менее населенном и терпимом обществе, чем калифорнийское, таких людей давно бы запихнули в учреждения, специально предназначенные для неуравновешенных экземпляров человеческой расы. Нельзя сказать, что «золотой» штат, как называют Калифорнию, сильно дорожит ими, но он взирает на них с теплотой, а иногда с преувеличенным интересом.

Однако этих людей нельзя считать истинными оригиналами. В Англии или на Восточном побережье Соединенных Штатов оригинал может быть бедным и избегать любых контактов с другими такими же ненормальными, и тем не менее его будут считать выдающимся образцом того, чем остальное человечество, у счастью, не является. В Калифорнии, разделениой на группы единомышленников, появление таких оригиналов-одиночек практически невозможно, хотя были один-два примечательных экземпляра, как то самопровозглашённый император Сан-Франциско и защитник Мехико. Император Нортон Первый стал настолько знаменитой и почитаемой личностью, что даже похороны его собаки состоялись при огромном стечении несговорчивых и практичных жителей Сан-Франциско девятнадцатого столетия, вследствие чего вся деловая жизнь города, исключая салуны и бордели, полностью замерла. Но такие случаи, когда нищий оригинал достигает подобных немыслимых высот, весьма редки.

Если человек хочет стать в Калифорнии признанным оригиналом, он должен быть по меньшей мере миллионером, ну а миллиардер получает твердые гарантии успеха. Фон Штрайхер был одним из этих последних, одним из немногих избранных. В отличие от бескровных, засушенных «счетных машин» нефти, промышленности и торговли наших дней фон Штрайхер принадлежал к гигантам эры пароходов, железных дорог и стали. К началу XX века он сколотил огромное состояние и завоевал репутацию оригинала, и его статус в обеих этих сферах ни у кого не вызывал сомнения. Но любой статус требует подтверждения, а подтверждение статуса миллиардера не может быть пустым звуком: оно должно быть зримым, причем чем заметнее и больше, тем лучше. И все уважающие себя оригиналы соответствующего денежного ранга, будто сговорившись, выбрали в качестве такого подтверждения дом, который должен указывать на уникальность его владельца. Кубла Хан, как известно, создал свой собственный Занаду[4], а поскольку он был несравненно богаче любого скороспелого миллиардера, то что было хорошо для Кубла Хана, было хорошо и для них.

Выбор места для строительства определили две владевшие фон Штрайхером фобии: он панически боялся приливной волны и высоты. Бояться приливной волны он стал еще в юности, прочитав об извержении вулкана и разрушениях на острове Тира, к северу от Крита, когда мощная приливная волна высотой примерно в пятьдесят метров почти целиком уничтожила ранние минойскую, греческую и тюркскую цивилизации. С тех пор он жил с твердым убеждением, что рано или поздно океан поглотит и его. Почему он опасался высоты, неизвестно, но уважающие себя оригиналы не обязаны объяснять свое непонятное поведение. Этот страх преследовал его и во время единственного его возвращения на родину, в Германию, где он провел два месяца, изучая архитектурные постройки, главным образом замки, которые оставил после себя сумасшедший Людвиг Баварский. По возвращении он остановился на том, что казалось ему меньшим из двух зол, – на высоте.

Очень высоко, однако, забираться фон Штрайхер не стал, а выбрал плато на высоте около четырехсот пятидесяти метров, расположенное среди гор примерно в восьмидесяти километрах от океана, и стал строить свой собственный Занаду, который позднее окрестил Адлерхеймом, что означает «Орлиное гнездо». Поэт говорил о пристанище Кубла Хана как о величественном сооружении, вызывающем восхищение. Адлерхейм был совершенно другим. Он представлял собой неоготический кошмар в виде замка, барочное чудовище, которое потрясало своей безграничной вульгарностью. Массивный, построенный из северо-итальянского мрамора замок представлял собой немыслимую мешанину из башенок, луковиц, зубчатых стен и узеньких окон для лучников. Не хватало только рва и подъемного моста, но фон Штрайхер был вполне доволен тем, что имел. Для других людей, живущих в более современном и, по счастью, более просвещенном мире, единственная искупающая все страдания деталь была видна от стен, если посмотреть на запад: оттуда открывался поистине великолепный вид на широкую долину и отдаленную прибрежную цепь гор – первый оплот фон Штрайхера в борьбе с неизбежной приливной волной.

К счастью для семи узников, которые сидели в кузове второго из двух фургонов, с надсадным воем поднимающихся по извилистой дороге к замку, они не видели того, что для них приготовлено: фургон был закрыт со всех сторон, и вдобавок у всех были завязаны глаза и надеты наручники. Но им предстояло познакомиться с интерьерами Адлерхейма гораздо ближе, чем мог надеяться самый одурманенный и эстетически отсталый поклонник всего, что есть наихудшего в архитектуре XIX века.

Фургон с узниками резко затормозил. Задняя дверь распахнулась, повязки были сняты, и семь человек, все еще в наручниках, спрыгнули на мощенную настоящим булыжником поверхность, оказавшуюся совершенно закрытым внутренним двором. Двое охранников запирали массивные, обитые железом дубовые ворота, в которые они только что въехали. Во внешнем виде охранников были две странности. Во-первых, они держали в руках автоматы «ингрэм» с глушителями, любимое оружие британских элитных специальных воздушно-десантных частей – вопреки названию, армейского подразделения, члены которого пользовались редкой привилегией иметь доступ к своему личному оружию (в отличие от принятой почти во всем мире практики хранения оружия на складе) и выбирать оружие по своему усмотрению. Популярность «ингрэмов» свидетельствовала об их эффективности.

Во-вторых, эти двое охранников с головы до ног были одеты как настоящие арабы – конечно, их бурнусы не были такими ослепительно белыми, какие можно увидеть в штате Калифорния, но тем не менее весьма подходили как для очень жаркой погоды, так и для того, чтобы мгновенно спрятать автоматы в многочисленных складках.

Четверо других мужчин – двое склонившихся над цветочными бордюрами, высаженными параллельно четырем стенам двора, и двое с винтовками через плечо – были одеты точно так же. Все шестеро отличались смуглостью, свойственной обитателям восточных пустынь; но что-то в строении их лицевых костей не соответствовало этому образу.

Человек из первого фургона, очевидно руководитель похитителей, подошел к пленникам и впервые предстал перед ними с открытым лицом – свою вязаную маску он снял уже после отъезда из Сан-Руфино. Это был высокий, худощавый, но широкоплечий мужчина. В отличие от низенького и толстого фон Штрайхера, обычно носившего во время пребывания в замке баварские кожаные штаны на подтяжках и тирольскую шапочку с фазаньим пером, этот человек выглядел так, словно действительно был родом из орлиного гнезда. У него было худое загорелое лицо, крючковатый нос и пронзительно яркий голубой глаз. Только один глаз. Правый глаз был прикрыт черной повязкой.

– Меня зовут Моро, – сказал он. – Я здесь главный. А это, – он махнул в сторону фигур в белых одеждах, – мои последователи, помощники, можно даже назвать их верными слугами Аллаха.

– Это вы можете их так называть. Я бы назвал их беглецами с каторги.

Высокий тощий мужчина в черном костюме носил бифокальные очки и заметно сутулился, что делало его похожим на рассеянного ученого. Это лишь наполовину соответствовало истине. Профессор Барнетт из Сан-Диего был каким угодно, но только не рассеянным. В своем профессиональном кругу он справедливо славился чрезвычайно острым умом и был печально знаменит необыкновенной вспыльчивостью. Моро улыбнулся.

– Каторга может быть в прямом и переносном смысле, профессор. В конце концов, мы все рабы чего-нибудь. – Он жестом подозвал двух мужчин с винтовками. – Снимите с них наручники. Дамы и господа, приношу извинения за то, что таким неприятным образом вторгся в мирное течение вашей жизни. Надеюсь, по дороге сюда никто не испытывал неудобств. – Его речь была гладкой и четкой речью образованного человека, для которого английский язык не родной. – Я не хочу тревожить или пугать вас... – Нет ничего более тревожного и пугающего, чем заявление о том, что человек не собирается делать этого. – Но прежде чем я приглашу вас внутрь, посмотрите на стены, окружающие двор.

Все посмотрели на стены. Поверх этих семиметровых стен шло ограждение из колючей проволоки в три ряда. Проволока поддерживалась L-образными стальными подпорками, вделанными в мрамор, и проходила через изолированные крепления. Моро сказал:

– Выйти отсюда можно только через стены и ворота. Я не советую делать ни того ни другого. В особенности перелезать через стены: по проволоке пущен электрический ток.

– И так уже шестьдесят лет, – кисло заметил Барнетт.

– Значит, вы знаете это место? – Моро, похоже, не удивился. – Вы уже бывали здесь?

– Здесь бывали тысячи людей. Дорогостоящий «каприз фон Штрайхера» был открыт для публики в течение двадцати лет, пока содержался на средства штата.

– Он до сих пор открыт для публики, хотите – верьте, хотите – нет. По вторникам и пятницам. Кто я такой, чтобы лишать калифорнийцев части их культурного наследства? Фон Штрайхер пропустил через проволоку всего пятьдесят вольт, в качестве предупреждающей меры. Такой ток может убить только человека с больным сердцем, но человек с больным сердцем на высокую стену и не полезет. Я же поднял напряжение до двух тысяч вольт. Пожалуйста, следуйте за мной.

Он прошел через арку, расположенную прямо напротив входа. За аркой находился огромный холл размером восемнадцать на восемнадцать метров. Три открытых камина, каждый высотой в человеческий рост, были вделаны в три стены, и три вязанки дров горели, весело потрескивая, вовсе не для украшения, поскольку даже в самый разгар лета толстые гранитные стены не пропускали жару с улицы. Окна в зале отсутствовали – стиль, заимствованный из Праги. Блестящий пол был выложен паркетом из красного дерева. Половину зала занимал ряд обеденных столов и скамеек; вторая половина была пуста, если не считать дубовой резной кафедры, возле которой валялась куча каких-то циновок.

– Это банкетный зал фон Штрайхера, – пояснил Моро и посмотрел на обшарпанные столы и скамейки. – Сомневаюсь, чтобы он одобрил перемены.

Барнетт был потрясен:

– Стулья Людовика Четырнадцатого, столы периода империи – все исчезло? Наверное, отличные получились дрова.

– Вы не должны путать нехристианский подход с варварским, профессор. Подлинная мебель не тронута. В Адлерхейме огромные подвалы. Кстати, сам замок, если не принимать во внимание его изолированного местоположения, не совсем годится для наших религиозных целей. Обеденная половина зала – мирская. Другая же половина, – он показал на пустое пространство, – освящена. Нам приходится довольствоваться тем, что есть. Надеемся, что в один прекрасный день мы построим по соседству мечеть, а пока ею служит эта часть зала. Кафедра предназначена для чтения Корана. Циновки, как вы понимаете, для молящихся. Чтобы призывать правоверных на молитву, нам вновь пришлось пойти на нежелательный компромисс. Эти башни с луковицами, гротескные архитектурные символы греческой ортодоксальной церкви, для магометан прокляты, но нам пришлось освятить одну из них, и теперь она служит в качестве минарета, с которого муэдзин призывает к молитве.

Доктор Шмидт, такой же выдающийся физик-ядерщик, как и Барнетт, и так же известный своей нетерпимостью к глупцам, посмотрел на Моро из-под кустистых белых бровей, прекрасно дополнявших невероятно густую гриву белых волос. На его красноватом лице появилось выражение почти комического недоверия:

– Все это вы рассказываете тем, кто приходит сюда по вторникам и пятницам?

– Конечно.

– Бог мой!

– Аллах, с вашего позволения.

– Как я понимаю, эти милые экскурсии вы проводите сами? Наверное, получаете огромное удовольствие, пичкая доверчивых граждан своей галиматьей.

– Аллах ниспошлет вам возможность однажды увидеть свет, – мягко произнес Моро. – И это обычная работа – впрочем, что я говорю? – священный долг, который я предоставляю исполнять моему помощнику Абрахаму.

– Абрахаму? – Барнетт позволил себе усмехнуться. – Подходящее имя для последователя Аллаха.

– Вероятно, профессор, вы давно не были в Палестине?

– В Израиле.

– Нет, в Палестине. Там многие арабы исповедуют иудаизм. А почему не может быть еврея, исповедующего ислам? Пойдемте. Я познакомлю вас с таким человеком. Смею надеяться, обстановка покажется вам еще более приятной.

Обстановка огромного кабинета, куда Моро провел своих «гостей», была не просто приятной, а бесстыдно сибаритской. Фон Штрайхер предоставил архитекторам и дизайнерам полную свободу в оформлении и меблировке внутренних помещений Адлерхейма, и на этот раз им удалось кое-что сделать правильно. Кабинет был явно скопирован с библиотеки какого-нибудь английского герцога: вдоль трех стен книжные полки сверху донизу, каждая книга в переплете из тончайшей кожи, красновато-коричневый ковер с длинным ворсом, портьеры из дамасского шелка того же цвета, удобные и уютные кожаные кресла, дубовые столы и письменный стол с кожаным верхом, к которому приставлен обитый кожей вращающийся стул. Легкую дисгармонию в интерьер вносили уже находившиеся в кабинете трое мужчин. Все они были в арабских одеждах. Двое из них не заслуживали особого внимания, зато третий сразу приковывал взоры. Глядя на него, можно было подумать, что он сперва намеревался быть баскетболистом, но затем передумал и решил стать игроком американского футбола. Чрезвычайно высокий, с мощной, как у ломовой лошади, грудью, он весил, наверное, не менее ста тридцати килограммов.

– Абрахам, – сказал Моро, – это наши гости из Сан-Руфино. Дамы и господа, это мой помощник, мистер Абрахам Дюбуа.

Гигант поклонился:

– Очень приятно вас видеть. Добро пожаловать в Адлерхейм. Надеемся, что ваше пребывание здесь будет приятным.

И звуки его голоса, и интонации речи явились для всех полной неожиданностью. Подобно Моро, он говорил гладко, как образованный человек. Глядя на его темное бесстрастное лицо, все ждали от него чего-то зловещего, угрожающего, но он был любезен и искренне дружелюбен. Определить его национальную принадлежность на слух не представлялось возможным, однако черты лица выдавали его. Он не был ни арабом, ни евреем, ни ливанцем, ни даже французом, несмотря на фамилию. Бесспорно, это был американец, причем не гладковыбритый университетский герой, а настоящий американский аристократ, чья безупречная родословная затерялась в тумане времен. Дюбуа был чистокровным краснокожим индейцем.

– Приятным, – поддержал его Моро, – и, мы надеемся, кратким.

Он сделал знак Дюбуа. Тот кивнул головой своим товарищам, и они вышли из кабинета. Моро подошел к письменному столу.

– Пожалуйста, присаживайтесь. Много времени это не займет. После того как я познакомлю вас с некоторыми из наших гостей, вас проводят в комнаты.

Он пододвинул крутящийся стул, уселся и вытащил из ящика стола какие-то бумаги. Затем снял колпачок с авторучки и повернул голову в сторону двух невысоких мужчин в арабских одеждах, которые вошли в кабинет, неся серебряные подносы со стаканами.

– Как видите, мы люди цивилизованные. Не угодно ли подкрепить силы?

Профессору Барнетту первому предложили напитки. Он сердито посмотрел на поднос, затем перевел взгляд на Моро, но не сделал ни единого движения. Моро улыбнулся, поднялся со своего места и подошел к нему.

– Если бы мы намеревались избавиться от вас, – хотя по какой, интересно знать, причине? – разве стали бы мы везти всех сюда? Сок цикуты мы оставляем Сократу, цианид – профессиональным убийцам. Предпочитаем напитки в чистом виде. Какой из них, мой дорогой профессор, вы выбираете, чтобы мне не действовать наугад?

Барнетт, о жажце которого ходили легенды, чуть помедлил, прежде чем указать на стакан с янтарной жидкостью. Моро поднял стакан, опустошил его почти на четверть и понимающе улыбнулся:

– "Гленфиддиш". Превосходное шотландское солодовое виски. Рекомендую.

Профессор не стал колебаться. Солодовое есть солодовое, и неважно, каковы моральные устои хозяина. Он выпил, причмокнул губами и усмехнулся без особой благодарности:

– Мусульмане не пьют.

– Отколовшиеся мусульмане пьют, – ответил Моро, не выказав обиды. – Мы – отколовшаяся группа. Что касается тех, кто называет себя правоверными мусульманами, то и они это правило обычно не соблюдают. Поговорите с управляющим любого пятизвездочного отеля в Лондоне, который, как центр паломничества высших эшелонов арабского общества, уже превзошел Мекку. Было время, когда нефтяным шейхам приходилось ежедневно посылать своих слуг за целыми ящиками соответствующим образом закамуфлированных напитков, пока управляющие отелей осторожно не намекнули им, что в этом нет необходимости и все, что требуется, это немного больше заплатить за прачечную, телефон и марки. Я предполагаю, что некоторые правительства Персидского залива оплатили счета за марки на тысячи фунтов стерлингов.

– Отколовшиеся мусульмане... – Барнетт не удержался и фыркнул. – Зачем вам такой фасад?

– Фасад? – Моро продолжал улыбаться, не обращая внимания на обидные намеки. – Это вовсе не фасад, профессор. Вы будете поражены, узнав, сколько в вашем штате мусульман и какое высокое положение в обществе многие из них занимают. Вас удивит, сколько людей приезжает сюда на богослужение и чтобы заняться медитацией. Адлерхейм быстро становится центром паломничества на Западе. А еще вы будете удивлены, когда узнаете, сколько влиятельных граждан, дорожащих своим честным именем, могут удостоверить чистоту и честность нашего имени, предназначения и цели.

– Если бы они знали ваши истинные намерения, – раздался голос доктора Шмидта, – мне не пришлось бы удивляться – я бы в это просто не поверил.

Моро воздел вверх руки и посмотрел на своего помощника. Дюбуа пожал плечами:

– Местные власти уважают нас, доверяют нам и, смею сказать, восхищаются нами. А почему? Неужели только потому, что калифорнийцы терпят и даже балуют своих оригиналов, считая их находящимся под защитой видом? Конечно нет. Мы зарегистрированы как благотворительная организация, но в отличие от большинства подобных организаций не просим денег, а даем их. За восемь месяцев своего пребывания здесь мы выделили более двух миллионов долларов бедным, умственно отсталым, инвалидам и заслуживающим этого пенсионным фондам, вне зависимости от расы и вероисповедания.

Барнетт не упустил возможности отпустить ядовитое замечание:

– Включая пенсионные фонды полиции?

– Включая и их. Причем речь не идет о взяточничестве и коррупции. – Дюбуа говорил так искренне и убедительно, что трудно было не верить ему. – Как говорится, qui pro quo[5]за то, что полиция нас охраняет и защищает. Мистер Кюрра, начальник полиции округа, имеет репутацию порядочного человека и пользуется всеобщим уважением. Власти штата полностью поддерживают его в отношении беспрепятственного осуществления наших добрых дел, мирных проектов и самоотверженных усилий. А чтобы нам не досаждали, у въезда на нашу частную дорогу в долине постоянно дежурит полицейская охрана. – Дюбуа с серьезным видом покачал своей массивной головой. – Вы даже не представляете, господа, сколько в этом мире злонамеренных людей, которые получают удовольствие, воздвигая препятствия на пути тех, кто делает добро.

– Господи Иисусе!.. – Барнетт на мгновение лишился дара речи. – За всю свою жизнь я еще не встречался с таким лицемерием! Знаете, Моро, я верю вам. Вполне допускаю, что вы, даже не подкупая никого и не обращая в свою веру, смогли обмануть и убедить честных людей, таких как начальник полиции и его подчиненные, в том, что вы действительно те, за кого себя выдаете. Не вижу причин, почему бы полиции не верить вам, – в конце концов, у них имеется два миллиона «зелененьких» причин, подтверждающих ваши заявления. Люди обычно не разбрасываются такими деньгами просто ради забавы, верно?

Моро улыбнулся:

– Я рад, что вы согласились с нашей точкой зрения.

– Обычно на такое не идут, за исключением тех случаев, когда хотят сыграть по-крупному. Риск ради преумножения, разве не так, Моро? – Барнетт медленно покачал головой, как бы не веря в услышанное, вспомнил, что у него в руке стакан, и предпринял очередные шаги для подкрепления своих сил в борьбе с ирреальным. – Не зная ситуации, трудно вам не верить. А вот когда она известна, верить просто невозможно.

– О какой ситуации вы говорите?

– О краже радиоактивных материалов и массовом похищении людей. Все это как-то не стыкуется с проповедуемыми вами гуманистическими целями. Хотя не сомневаюсь, при желании вы всему найдете объяснение. Необходимо совсем немного – игра больного воображения.

Моро вновь уселся за стол, подперев подбородок руками. Почему-то он не счел необходимым снять черные кожаные перчатки, в которых все время ходил.

– Мы не больные. И не фанатики. У нас одна-единственная цель – улучшение человеческой породы.

– Чьей именно? Вашей?

Моро вздохнул.

– Я трачу время впустую. Вы, наверное, думаете, что за вас собираются просить выкуп? Не угадали. Возможно, полагаете, что наша цель – заставить вас вместе с доктором Шмидтом изготовить для нас какое-нибудь ужасное атомное оружие? Полный абсурд. Никто не заставит людей вашего положения и убеждений делать то, что они не пожелают делать. Конечно, вы можете предположить – в мире, наверное, так и подумают, – что мы хотим принудить вас работать под угрозой пыток других заложников, например женщин. Нелепость. Должен напомнить, мы не варвары. Профессор Барнетт, если бы я приставил пистолет к вашему виску и приказал не двигаться, вы бы стали двигаться?

– Думаю, что нет.

– Стали бы или нет?

– Конечно нет.

– Как видите, пистолет в данном случае можно и не заряжать. Вы меня понимаете?

Барнетт промолчал.

– Я не буду давать обещаний, что ни одному из вас не причинят вреда, потому что прекрасно вижу – мои слова для вас ничего не значат. Остается только ждать развития событий, не так ли? – Он расправил листок бумаги, лежавший перед ним на столе. – Профессора Барнетта и доктора Шмидта я знаю, миссис Райдер знаю. – Он посмотрел на испуганную молодую девушку в очках. – А вы, очевидно, мисс Джулия Джонсон, стенографистка. – Моро взглянул на оставшихся троих мужчин. – Кто из вас мистер Хейверфорд, заместитель директора?

– Это я, – ответил Хейверфорд, полноватый молодой человек с волосами песочного цвета, явный холерик, и после паузы добавил: – Чтоб у вас глаза повылезли!

– Боже мой, как страшно. А кто мистер Карл-тон, помощник начальника охраны?

– Я.

Карлтоном оказался черноволосый мужчина лет тридцати пяти. Плотно сжав губы, он всем своим видом выражал презрение.

– Вам не в чем себя упрекнуть, – почти заботливо произнес Моро. – Еще не создана система охраны, которую нельзя взломать. – Он посмотрел на седьмого заложника, мертвенно-бледного молодого человека с редкими светлыми волосами, чей гуляющий вверх-вниз кадык словно состязался с дергающимся левым глазом в подаче сигналов тревоги. – А вы – мистер Роллинс из службы контроля?

Роллинс ничего не ответил.

Моро сложил список.

– Предлагаю каждому из вас, после того как пройдете в свои комнаты, написать письмо. Письменные принадлежности найдете у себя в комнате. Сообщите самым близким, самым дорогим вам людям, что вы живы-здоровы и всем довольны, если не считать временного ограничения свободы. Отметьте, что вам совсем не угрожали и угрожать не собираются. Конечно, нельзя упоминать об Адлерхейме и мусульманах и хоть как-то намекать на ваше местонахождение. Письма заклеивать не надо, это сделают за вас.

– Цензура, да? – Даже вторая порция виски не смогла утихомирить профессора Барнетта.

– Не будьте наивны.

– Ну а если мы – или я – откажемся писать?

– Если вы не хотите успокоить ваши семьи, это останется на вашей совести. – Он посмотрел на Дюбуа. – Думаю, сейчас мы можем пригласить докторов Хили и Брамуэлла.

– Двух пропавших физиков-ядерщиков? – спросил доктор Шмидт.

– Я обещал представить вам некоторых из моих гостей.

– А где профессор Аахен?

– Профессор Аахен? – Моро посмотрел на Дюбуа, который поджал губы и покачал головой. – Мы не знаем никого под таким именем.

– Профессор Аахен был самым известным из трех физиков-ядерщиков, пропавших за последние недели. – Шмидт всегда был точен, даже педантичен.

– Так или иначе, он исчез не в нашем направлении. Я никогда не слышал о нем. Боюсь, мы не можем отвечать за каждого ученого, решившего исчезнуть или перебежать к противнику.

– Перебежать к противнику? Это невозможно.

– Похоже, именно так поступают американские ученые и их британские коллеги, которые находят заманчивым предложение Москвы предоставить им государственную квартиру. А вот и ваши коллеги, господа.

Если не считать разницы в росте примерно в пятнадцать сантиметров, Хили и Брамуэлл были на удивление похожи. Темноволосые, с худыми интеллигентными лицами, в одинаковых очках в роговой оправе и в хорошо сшитых старомодных костюмах, они выглядели бы очень уместно в зале заседаний совета директоров где-нибудь на Уолл-стрит. Делать какие-то представления Моро не пришлось, поскольку физики-ядерщики с мировым именем составляют очень тесное сообщество. Характерно, что ни Барнетту, ни Шмидту не пришло в голову познакомить их с другими своими товарищами по несчастью.

После обычной церемонии пожимания рук, похлопывания по плечу и совсем не обычного выражения сожаления, что их личное знакомство произошло при столь печальных обстоятельствах, Хили сказал:

– Мы ожидали вас. Верно, коллеги? – и бросил в сторону Моро неприветливый взгляд.

Барнетт ответил:

– А вот нам это даже в голову не приходило. – Под «мы» он явно подразумевал только Шмидта и себя. – Но поскольку вы здесь, мы надеялись, что Уилли Аахен тоже с вами.

– У меня была такая же мысль. Но его здесь нет. Этот Моро сделал идиотское предположение, что Аахен перебежчик. Сразу ясно, что он никогда не слышал об Уилли и тем более не встречался с ним.

– "Идиотское" – подходящее слово, – согласился Шмидт, а затем ворчливо добавил: – Должен сказать, что вы оба выглядите довольно неплохо.

– А почему бы и нет? – вступил в разговор Брамуэлл. – Конечно, это вынужденный и нежелательный отпуск, но эти семь недель – самые спокойные за последние годы. А возможно, и за всю мою жизнь. Ешь, пей, спи, гуляй, и, что самое лучшее, никакого телефона. Прекрасная библиотека, как вы сами можете убедиться, а для тех, кто пал духом, в каждом номере установлен цветной телевизор.

– Номере?

– Сами убедитесь. Миллиардеры старых времен не отказывали себе ни в чем. Есть какие-нибудь идеи насчет того, почему вы здесь?

– Никаких, – ответил Шмидт. – Надеемся, что вы нам объясните.

– Мы уже семь недель в замке, но так и не нашли ответа.

– Он не пытался заставить вас работать на себя?

– Например, создать атомную бомбу? Откровенно говоря, мы были уверены, что именно с этой целью нас сюда привезли. Но нет, ничего подобного. – Хили невесело улыбнулся. – Даже как будто разочаровывает, да?

Барнетт посмотрел в сторону Моро:

– Незаряженный пистолет, приставленный к виску?

Моро вежливо улыбнулся.

– Это как понимать? – спросил Брамуэлл.

– Психологическая война. Против тех, на кого неизбежно будет направлена угроза. Зачем похищать физика-ядерщика, если не для того, чтобы заставить его создать атомную бомбу? Во всем мире подумают именно так.

– Да, верно. Мир не знает, что для производства атомных бомб физики-ядерщики не нужны. Они необходимы для создания водородных бомб, и кое-кто обязательно это поймет. Мы поняли это в первый же вечер нашего пребывания здесь.

Моро был все так же любезен:

– Разрешите прервать вашу беседу, господа. У вас полно времени, успеете обсудить не только прошлое, но и настоящее и будущее. Через час здесь накроют к ужину. А тем временем, думаю, нашим гостям пора осмотреть свои комнаты и, при желании, написать кое-какие письма.

* * *

Сьюзен Райдер было сорок пять лет, но выглядела она лет на десять моложе. Эта темно-русая женщина с васильково-синими глазами и очаровательной или равнодушно-неодобрительной – в зависимости от общества – улыбкой обладала не только ясным умом, но и чувством юмора. В настоящее время, однако, ей было не до шуток. Она сидела на кровати в комнате, которую ей предоставили. Посредине комнаты стояла Джулия Джонсон, стенографистка.

– Они знают, как принимать гостей, – сказала Джулия, – то есть старый фон Штрайхер знал. Гостиная и спальня прямо-таки из «Беверли уилшир». А ванная комната с позолоченными кранами – вообще предел мечтаний!

– Ну что ж, попробуем воспользоваться этой роскошью, – громко произнесла Сьюзен. Предостерегающе приложив палец к губам, она встала. – Собственно говоря, я собираюсь быстренько принять душ. Много времени это не займет.

Через спальню она прошла в ванную комнату, предусмотрительно выждала несколько секунд, включила душ, вернулась в гостиную и поманила пальцем Джулию, которая последовала за ней в ванную. Сьюзен улыбнулась, увидев удивленное лицо девушки, и тихо сказала:

– Я не знаю, прослушиваются комнаты или нет.

– Конечно, прослушиваются.

– Почему ты так уверена?

– Этот подонок наверняка способен на что угодно.

– Ты о мистере Моро? Мне он показался довольно симпатичным, но я с тобой согласна. Если включить душ, это создает в спрятанном микрофоне помехи. По крайней мере, так утверждает Джон. – Кроме нее и Паркера, никто не называл сержанта Райдера по имени, возможно потому, что оно было известно не многим. Джефф неизменно называл свою мать по имени, Сьюзен, а отца – только папой. – Господи, как бы мне хотелось, чтобы сейчас он был здесь! Хотя, представь себе, я уже умудрилась послать ему записку.

Джулия непонимающе уставилась на нее.

– Помнишь, еще в Сан-Руфино я почувствовала себя плохо и мне пришлось зайти в дамскую комнату? Я прихватила с собой фотографию Джона, вынула ее из рамки, написала на обороте несколько слов, а затем вложила обратно в рамку и оставила ее на столе.

– Но догадается ли он посмотреть на обороте фотографии? Мне кажется, вероятность этого слишком мала.

– Ты права. Поэтому я нацарапала стенографическими значками маленькую записочку, разорвала ее на мелкие клочки и бросила в корзину для бумаг.

– Опять-таки, можно ли надеяться, что ему придет в голову проверять корзину? И даже если так, сообразит ли он собрать и соединить вместе обрывки?

– Шанс невелик, но все же это лучше, чем ничего. Ты его не знаешь, как я. Обычно считается, что женщины непредсказуемы, и меня раздражает в Джоне именно то, что в девяносто девяти случаях из ста он точно знает, как я поступлю.

– Ну, предположим, найдет он твое послание, и что? Разве много ты могла ему сообщить?

– Совсем мало. Описание, насколько вообще возможно описать человека в маске, его дурацкое замечание о том, что там, куда нас везут, ног не промочить, и его имя.

– Странно, что он не предупредил своих головорезов, чтобы не называли его по имени. Хотя, скорее всего, его зовут совсем иначе.

– Конечно, имя не настоящее. У него извращенное чувство юмора. Ворвался на атомную станцию, и, наверное, ему показалось забавно назвать себя по имени другой станции, которая расположена в Моро-Бэй. Впрочем, не думаю, что все это нам поможет.

Джулия неуверенно улыбнулась и вышла из ванной комнаты. Когда дверь за нею закрылась, Сьюзен повернулась, чтобы определить источник сквозняка, который внезапно обдал ее спину холодом, но не обнаружила никакой щели или отверстия, откуда мог бы дуть воздух.

* * *

В тот вечер вода лилась из душей почти непрерывно. Профессор Барнетт, номер которого находился в двух шагах от комнаты Сьюзен, включил душ по той же причине, что и она. Вполне понятно, что поговорить он хотел с доктором Шмидтом. Брамуэлл, перечисляя удобства Адлерхейма, забыл упомянуть о том, что представлялось для Барнетта и Шмидта самым существенным удобством: в каждом номере имелся бар. Двое мужчин молча чокнулись друг с другом: Барнетт поднял стакан с виски, а Шмидт налил себе джин с тоником. В отличие от сержанта Паркера, для Шмидта не имело столь важного значения, где изготовлен джин. В конце концов, джин есть джин.

Барнетт спросил:

– Вы понимаете во всем этом столько же, сколько и я?

– Да. – Подобно Барнетту, Шмидт совершенно не представлял себе, как все это понимать.

– Он сумасшедший, чокнутый или просто коварный дьявол?

– То, что он коварный дьявол, вполне очевидно, – веско произнес Шмидт. – Конечно, ничто не мешает ему быть одновременно и тем, и другим, и третьим.

– Как вы считаете, у нас есть шансы выбраться отсюда?

– Абсолютно никаких.

– А есть ли у нас шансы выбраться отсюда живыми?

– Тоже никаких. Он не может оставить нас в живых, иначе впоследствии мы сумеем опознать его.

– Вы действительно думаете, что Моро готов хладнокровно убить всех нас?

– Ему придется это сделать. – Шмидт немного помолчал. – Впрочем, я не уверен. Он кажется вполне цивилизованным, на свой манер, разумеется. Возможно, это только видимость, но, похоже, у него есть конкретная цель.

Для подкрепления своих рассуждений Шмидт опустошил стакан, и ему пришлось сходить за новой порцией.

– Не исключено, что он собирается обменять наши жизни на свободу от наказания. Не хочу сказать ничего дурного о других... – его интонации свидетельствовали об обратном, – но, держа в заложниках четырех ведущих физиков-ядерщиков, он имеет на руках довольно сильные карты для сделки с властями штата или с правительством, как уж там сложится.

– С правительством, конечно. Доктор Дюррер из УЭИР уже наверняка задействовал ФБР. И хотя мы весьма важные персоны, но нельзя недооценивать мощного психологического воздействия, которое оказывает тот факт, что в качестве заложников взяты две невинные женщины. Государство потребует освободить всех нас, даже если придется остановить колесо правосудия.

– Хоть какая-то надежда, – нахмурился Шмидт. – Это должно нас подбодрить. Если бы только знать, что у Моро на уме! Скорее всего, ядерный шантаж в какой-то форме, иное просто в голову не приходит. Но в какой именно форме, трудно предположить.

– Возможно, Хили с Брамуэллом подскажут нам. В конце концов, у нас еще не было случая поговорить с ними. Они, конечно, не от мира сего, но вроде бы совершенно спокойны и ничего не боятся. Прежде чем приходить к каким-то заключениям, следует поговорить с ними. Готов спорить, они знают что-то такое, чего не знаем мы.

– Они даже чересчур спокойны... – Какое-то время Шмидт размышлял. – Не хотелось бы строить догадки – я не специалист в этой области, но что, если им сделали промывание мозгов и склонили на свою сторону?

– Нет, – решительно заявил Барнетт. – Такая мысль уже приходила мне в голову, когда мы с ними разговаривали. Все свидетельствует против этого. Я слишком хорошо их знаю.

Барнетт и Шмидт отыскали обоих физиков в комнате Хили. Тихо играла музыка. Барнетт приложил палец к губам. Хили улыбнулся и включил звук на полную громкость.

– Это только для того, чтобы вы не волновались. За семь недель пребывания здесь мы сумели выяснить, что комнаты не прослушиваются. Но вас что-то беспокоит?

– Да. По правде говоря, ваше удивительное спокойствие. Откуда вы знаете, что Моро не бросит нас на съедение львам, когда получит то, что ему нужно?

– А мы и не знаем. Просто мы такие толстокожие. Он постоянно повторяет, что не причинит нам никакого вреда и что не сомневается в результатах своих переговоров с властями после того, как осуществит задуманный план.

– Приблизительно об этом мы и говорим. Все это вовсе не означает каких-то гарантий для нас.

– Но это все, что мы имеем. Кроме того, у нас было время выяснить, что мы не нужны ему для практических целей. Следовательно, наше пребывание здесь, как и кража урана и плутония, преследует психологические цели; используя ваши слова, это незаряженный пистолет, приставленный к виску. Но если мы нужны были только ради этого, сам факт нашего исчезновения уже позволил ему достичь желаемого и он мог расправиться с нами прямо на месте. Зачем же держать нас здесь семь недель, прежде чем убивать? Ради удовольствия находиться в нашем обществе?

– В том, что вы смотрите на вещи оптимистически, нет ничего плохого. Возможно, и мы с доктором Шмидтом будем думать точно так же. Надеюсь только, для этого не понадобится еще семи недель. – Хили показал пальцем в сторону бара и сделал многозначительное лицо, но Барнетт отрицательно покачал головой, демонстрируя, насколько он встревожен. – Меня еще кое-что беспокоит. Уилли Аахен. Куда он провалился? Логика мне подсказывает, что если четыре физика оказались у Моро, то пятый тоже должен быть здесь. Почему ему оказана такая милость? Или, если смотреть с вашей точки зрения, почему ему так не повезло?

– Бог его знает. Ясно одно: он не перебежчик.

– А не мог ли он стать перебежчиком против воли? – спросил Шмидт.

– Такие вещи случаются, – ответил Барнетт, – но, как говорится, можно пригнать коня на водопой, однако пить его силой не заставишь.

– Я никогда с ним не встречался, – заметил Шмидт. – Он ведь лучший, верно? По крайней мере, это следует из того, что мне приходилось слышать и читать.

Барнетт улыбнулся Хили и Брамуэллу, а потом ответил Шмидту:

– Мы, физики, люди завистливые и с большим самомнением. Каждый из нас считает, что другого такого, как он, нет и быть не может. Хотя, конечно, он лучший из нас.

– Нам не приходилось встречаться, так как я натурализовался всего шесть месяцев назад и к тому же Аахен работает в области сверхчувствительных материалов. Что он собой представляет? Я не имею в виду его труды: как ученый он всемирно известен.

– Последний раз я видел его на симпозиуме в Вашингтоне десять недель назад. Мы все трое были там. Это жизнерадостный, беззаботный человек с копной черных курчавых волос. Высокий, как я, и довольно плотный, весит около девяноста пяти килограммов. И очень упрямый. Как-то не верится, чтобы русские или кто-то еще могли заставить его работать на себя.

* * *

Ни профессор Барнетт, ни другие люди, знавшие прежде Уилли Аахена, не представляли, насколько они ошибаются. Лицо профессора Аахена, напряженное, осунувшееся, было покрыто множеством морщин, которых и в помине не было еще три месяца назад. Грива курчавых волос стала белоснежной. Он больше не казался высоким, потому что приобрел сильную сутулость, как человек, страдающий кифосколиозом. Одежда болталась на нем мешком: он похудел почти на тридцать килограммов. А еще Аахен готов был работать на кого угодно, особенно на Лопеса. Если бы Лопес приказал ему спрыгнуть с моста Золотые Ворота, Аахен сделал бы это не колеблясь.

Лопес был тем самым человеком, который произвел эти перемены, казалось бы, в неприступном и несгибаемом физике. Лопес (его настоящего имени никто не знал) был лейтенантом аргентинской армии, где служил переводчиком в службе безопасности. Всем известно, что иранцы и чилийцы – самые опытные истязатели в мире, но армия Аргентины, которая неохотно высказывается по таким вопросам, настолько сильна в этой области, что все остальные специалисты по выбиванию информации кажутся по сравнению с ней просто неумелыми подростками. Об изощренности Лопеса многое говорил тот факт, что он вызывал отвращение даже у своих безжалостных начальников – они уже и не знали, как от него избавиться.

Лопеса очень забавляли истории о героях Второй мировой войны, которые неделями, иногда даже месяцами подвергались пыткам, пока не наступал конец. Он заявлял – и это не было похвальбой, потому что подкреплялось сотнями случаев из его практики, – что самые выносливые и фанатичные террористы будут кричать от немилосердной боли через пять минут после того, как попадут к нему, а через двадцать минут назовут имена всех своих товарищей по группе.

Чтобы сломить Аахена, Лопесу понадобилось сорок минут, и он повторял эту процедуру несколько раз в течение следующих трех недель. В последний месяц Аахен не доставлял никаких хлопот. Надо отдать дань дьявольскому искусству Лопеса: несмотря на то что физически ученый был раздавлен и потерял последние остатки гордости, воли и независимости, его ум и память оставались нетронутыми.

Аахен схватился за прутья решетки своей камеры и потухшими, залитыми кровью глазами обвел безупречно оборудованную лабораторию-мастерскую, которая была его домом и его адом предыдущие семь недель. Не мигая, как в гипнотическом трансе, он уставился на противоположную стену, где хранились двенадцать запаянных сверху цилиндров. Одиннадцать из них были высотой примерно в четыре метра и диаметром, равным стволу 4,5-дюймовой морской пушки, на которую они сильно смахивали. Двенадцатый цилиндр был такого же диаметра, но наполовину меньше по высоте.

Мастерская, вырубленная в скале, находилась прямо под банкетным залом Адлерхейма, на глубине двенадцати метров.

Глава 4

Райдер, доктор Яблонский, сержант Паркер и Джефф с разной степенью терпения ждали, пока Марджори расшифрует стенографические заметки Сьюзен. Потратив на это не более двух минут, девушка протянула свой блокнот Райдеру.

– Огромное тебе спасибо. Вот что пишет Сьюзен: «Главаря зовут Моро. Странно».

– А что тут странного? – сказал Яблонский. – Вокруг полно необычных имен.

– Это не имя. Ведь он разрешал одному или двум из своих людей обращаться к нему именно так.

– Псевдоним?

– Наверняка. Далее она сообщает: «Рост 180 см, худощавый, широкоплечий, судя по голосу, образованный. Американец? Носит черные перчатки. Он единственный в перчатках. Мне показалось, что на правом глазу черная повязка. Остальных описать невозможно. Говорит, что нам не причинят вреда. Чтобы мы считали следующие несколько дней каникулами, отдыхом на оздоровительном курорте. Но не на море. Никто и ног не промочит. Бессмысленная болтовня? Не знаю. Выключи духовку». Это все.

Джефф не сумел скрыть разочарования:

– Не много.

– А что ты надеялся получить? Адреса и номера телефонов? Сьюзен ничего бы не пропустила, следовательно, это все, что ей удалось узнать. Обратите внимание на два обстоятельства. У этого Моро что-то не так с обеими руками – может, уродство, шрамы или ампутация пальцев – и с одним глазом. Возможно, несчастный случай, автокатастрофа, взрыв или, наконец, кто-то просто дал ему в глаз. Подобно всем преступникам, он чересчур уверен в себе, поэтому временами излишне болтлив. Не море, но отдых. Конечно, он мог сказать это, чтобы направить на ложный след, но тогда зачем вообще об этом говорить? Оздоровительный отдых. Холмы. Горы.

– В Калифорнии полно холмов и гор. – Голос Паркера звучал не слишком обнадеживающе. – Чуть ли не две трети штата. А значит, район поисков по площади почти равен Англии. И что искать?

Все замолчали. Наконец Райдер сказал:

– Может быть, дело не в том, что и где. Может, нам следует задать себе другой вопрос: зачем?

Раздался неоправданно длинный звонок в дверь. Джефф вышел и вернулся с начальником полиции, который пребывал в своем привычном отвратительном настроении. За ним с несчастным видом следовал молодой детектив по имени Крамер. Донахью грозно огляделся по сторонам с видом владельца дома, куда нежданно-негаданно нагрянула целая коммуна хиппи. Его взгляд остановился на Яблонском.

– Что вы тут делаете?

– Забавно, что вы об этом спрашиваете, – холодно ответил Яблонский и снял очки, чтобы Донахью увидел его глаза, тоже холодные. – Я мог бы задать вам тот же вопрос.

Донахью какое-то время сверлил его взглядом, а затем перенес свое внимание на Паркера:

– А вы какого черта здесь?

Паркер медленно глотнул джина, что вызвало вполне предсказуемое выражение на лице Донахью.

– Друг навещает старого друга. Может, уже в тысячный раз. Вспоминаем старые времена. – Он еще паз приложился к джину. – Впрочем, не вашего ума дело.

– Утром явитесь ко мне с рапортом. – Глотка Донахью вновь начинала давать сбой. – Я знаю, о чем вы говорите. О налете на станцию. Райдер не может заниматься этим расследованием, он больше не полицейский. А обсуждать дела полиции с гражданскими лицами вы не имеете права. Теперь убирайтесь. Я хочу поговорить с Райдером наедине.

Райдер с поразительной для человека его комплекции легкостью вскочил на ноги.

– Из-за вас обо мне станут говорить как о негостеприимном хозяине. Я не могу этого позволить.

– Вон!

Не так-то просто прорычать это слово, но Донахью сделал достойную похвалы попытку. Однако Паркер пропустил его рев мимо ушей. Донахью развернулся, подошел к телефону, поднял трубку – и вскрикнул от боли, когда левая рука Райдера коснулась его руки. Локтевой нерв – наиболее близко расположенный и чувствительный из всех периферических нервов, а пальцы у Райдера были очень сильными. Донахью уронил трубку на стол и начал массировать пострадавшее место. Райдер положил телефонную трубку на место.

– Черт знает что такое! – Донахью продолжал старательно растирать руку. – Ладно же! Крамер, арестуйте Райдера за нападение на представителя правосудия.

– Что? – Райдер огляделся по сторонам. – Кто-нибудь видел, как я напал на этого жирнюгу?

Естественно, никто ничего не видел.

– В Калифорнии действует правило: «мой дом – моя крепость». Никто не имеет права трогать здесь что-либо без моего разрешения.

– Ах вот как? – Забыв о пульсирующем нерве, Донахью порылся в кармане и вытащил оттуда листок бумаги, которым стал с ликованием размахивать перед носом Райдера. – Я могу трогать в этом доме все, что захочу. Знаете, что это такое?

– Конечно. Ордер на обыск, подписанный Левинтером.

– Вот именно, мистер.

Райдер взял ордер.

– Закон гласит, что сперва я должен прочитать его. Или вам это не известно? – Он смотрел на ордер буквально долю секунды, – Да, это судья Левинтер. Ваш коллега по покеру в городском совете, самый коррумпированный после вас чиновник в городе. Единственный судья, который мог выписать ордер по сфабрикованному обвинению. – Он посмотрел на четверых сидящих мужчин. – А теперь обратите внимание на реакцию этого стража общественной нравственности, в особенности на цвет его лица. Джефф, как ты думаешь, что за обвинение здесь сфабриковано?

– Погоди-ка. – Джефф задумался. – Наверное, обвинение в воровстве. Кража водительских прав? Недостача полицейского передатчика? Или что-нибудь более интересное, например укрывательство цейссовского бинокля с отметкой «Л. А. П. У.»?

– А теперь следите за цветом его лица, – произнес Райдер. – Интересное клиническое наблюдение. Фиолетовый с оттенком пурпурного. Готов спорить, что хороший психолог на основании этого сделал бы определенные выводы. Возможно, комплекс вины?

– Я понял! – радостно воскликнул Джефф. – Он пришел сюда искать вещественные доказательства, изъятые с места преступления.

Райдер еще раз посмотрел на ордер.

– Не понимаю, как ты догадался.

Донахью вырвал ордер у него из рук.

– Вы правы. И когда я их найду...

– Найдете что? Это дело сфабриковано, вы не знаете, что искать. Вы даже в Сан-Руфино не были.

– Я знаю, что искать. – Он направился в соседнюю комнату, но резко остановился, заметив, что Райдер идет за ним. – Вы мне не нужны, Райдер.

– Знаю. Но я нужен своей жене.

– Что вы хотите этим сказать?

– Там у нее есть очень неплохие драгоценности.

Донахью в ярости поднял кулаки, посмотрел Райдеру в глаза, тут же переменил свое намерение и гордо прошествовал (если, конечно, гиппопотамы способны гордо шествовать) в спальню. Райдер следовал за ним по пятам.

Донахью начал с комода: вытащил первый ящик, быстро переворошил стопку блузок, свалил их в кучу и задвинул ящик. Затем перешел к другому, но вскрикнул от боли, когда Райдер вновь схватил его за локоть. Сидевший в гостиной Паркер закатил глаза, встал, взял свой стакан и стакан Яблонского и целеустремленно направился к бару.

Райдер процедил:

– Я не люблю неопрятных людей и уж совсем не могу терпеть, когда грязными пальцами копаются в белье моей жены. Я буду показывать ее вещи, а вы можете смотреть. Раз я понятия не имею, что вы такое ищете, значит, не могу ничего спрятать, правильно?

Райдер провел скрупулезный осмотр одежды своей жены, затем разрешил Донахью продолжить обыск.

Джефф принес на кухню стакан с выпивкой. Крамер, прислонившийся к раковине со сложенными на груди руками, выглядел мрачным и недовольным.

– Кажется, вам до чертиков надоел этот рьяный поборник морали. Хотите джину? Донахью нагрузился бурбоном под завязку, так что он ничего не учует.

Крамер с благодарностью взял стакан.

– И что же вы должны делать? – спросил Джефф.

– То, что видите, – обыскивать кухню.

– Что-нибудь нашли?

– Наверное, найду, если начну искать. Кастрюли и сковородки, тарелки и чашки, ножи и вилки – в общем, всякую всячину. – Он сделал глоток. – Даже и не знаю, какого черта я здесь должен найти. Мне ужасно неловко, Джефф. Но что я могу поделать?

– Только то, что делаете. То есть ничего. Бездеятельность вам подходит. Есть какие-нибудь соображения насчет того, что именно ищет наш жирный друг?

– Никаких. А у вас?

– Тоже.

– Возможно, ваш отец знает?

– Возможно. Но если и знает, все равно мне не скажет, даже если ему не будут мешать.

– Видимо, это что-то важное. Нечто такое, из-за чего Донахью близок к отчаянию.

– Интересно почему?

– Причина в сержанте Райдере, конечно. Разве вы не слышали о его репутации страшного чудища?

– А-а.

– Вот именно. Только тот, кто вконец отчаялся, может провоцировать вашего старика.

– Или тот, кто играет по большим ставкам. Так-так. Вы меня заинтриговали.

– Я и сам себя заинтриговал.

– Ну что, будете искать обвинительные улики?

– Обвинительные против кого, хотел бы я знать?

– Я тоже.

Послышались звуки приближающихся шагов. Джефф быстро выхватил у Крамера стакан, а тот успел открыть ящик кухонного стола, прежде чем на кухню вошел Донахью. Райдер не отставал от него ни на шаг. Донахью остановил свой взгляд на Джеффе.

– А ты что тут делаешь?

Джефф опустил стакан.

– Слежу, чтобы ножи не пропали.

Донахью ткнул в него пальцем и рявкнул:

– Вон отсюда!

Джефф посмотрел на отца.

– Стой на месте, – сказал Райдер. – Уйти придется этому жирнюге.

Донахью тяжело задышал.

– Клянусь богом, Райдер, если вы еще раз дотронетесь до меня, я...

– Ну и что вы сделаете? Заработаете сердечный приступ, когда будете собирать свои зубы?

Донахью набросился на Крамера:

– Что нашел? Ничего?

– А здесь ничего и нет.

– Ты тщательно искал?

– Не обращайте на него внимания, – вмешался Райдер. – Если бы в этом доме был слон, Донахью не заметил бы его. Он ни разу не постучал по стенке, не поднял ковер, не пытался найти тайника под полом, даже не заглянул под матрас. Да, разучились преподавать в полицейских школах в наши дни. – Совершенно проигнорировав апоплексические всхлипы Донахью, он вернулся в гостиную и сказал, ни к кому не обращаясь: – Тот, кто назначил этого придурка начальником полиции, либо сошел с ума, либо стал жертвой шантажа. Донахью, теперь я вас открыто презираю. Лучше поспешите отчитаться перед своим боссом. Скажите ему, что совершили классический промах. Точнее, два промаха: один психологический, а другой тактический. Готов поспорить, на этот раз вы действовали по собственной инициативе. Ни один человек с коэффициентом умственного развития выше пятидесяти не станет так явно раскрывать свои карты.

– Босс? Какой еще босс? Что вы имеете в виду, черт побери?

– Артист из вас такой же хороший, как и начальник полиции. Вам прекрасно известно, что я прав. Угрозы – это все, что у вас осталось, но на самом деле вы напуганы. Я сказал «босс», и именно это я и имел в виду. Каждая кукла нуждается в кукловоде. В следующий раз, когда надумаете предпринять самостоятельные шаги, посоветуйтесь сперва с кем-нибудь умным. А то могут подумать, что ваш босс просто идиот.

Донахью уставился на него взглядом василиска, но понял, что это пустой номер, развернулся и вышел из комнаты. Райдер следовал за ним до входной двери.

– Это не ваш день, Донахью. А значит, и не день Раминова, верно? Но для него, надеюсь, он закончился получше. То есть я надеюсь, что ему удалось выпрыгнуть из вашего фургона, прежде чем сбросить его в Тихий океан. – Он хлопнул Крамера по плечу. – Не надо смотреть с таким удивлением, молодой человек. Шеф конечно же расскажет вам все по дороге в участок.

Райдер вернулся в гостиную.

– И что все это значит? – спросил Паркер.

– Не знаю. Я указал ему на ошибки и уверен, что прав. Он никогда не сможет стать ведущей скрипкой. Я тоже иногда совершаю промахи, но совершенно иного рода. Ошибаюсь, когда дело касается тонких материй. Интересно, в чем здесь дело?

– Ты сам ответил на свой вопрос: он исполняет чьи-то приказы.

– Этот плут всю жизнь исполняет чьи-нибудь приказы. Не стоит так удивляться, доктор Яблонский. Он действительно проходимец и всегда таким был, сколько я его знаю, а знаю я его очень давно. Конечно, полиция Калифорнии ничем не лучше полиции других штатов, когда дело касается власти, политики и продвижения по службе. Но она, как ни странно, в основном не подвержена коррупции. Донахью – исключение, подтверждающее общее правило.

– Доказательства у вас есть? – спросил Яблонский.

– Да вы только посмотрите на него – он сам живое доказательство. Но вы имеете в виду документальные доказательства. Они у меня есть. Должен предупредить, чтобы вы на меня не ссылались, поскольку ничего этого я вам не говорил.

Яблонский улыбнулся.

– Больше вы меня с толку не собьете. Я уже привык к вашей манере изъясняться.

– В общем, не повторяйте моих слов. А, вот еще что. – Райдер взял свою фотографию с записями на обороте. – Думаю, об этом тоже не следует распространяться.

– Но Теду я могу рассказать? – спросила Марджори.

– Лучше не надо.

– Что ж, тогда мне придется настучать Сьюзен, что у вас есть от нее секреты.

– Ладно. Но тайна, которую знают несколько человек, уже не тайна. – Райдер заметил вопросительные взгляды, которые девушка бросила на Яблонского и Паркера. – Моя дорогая девочка, первое, чему учатся физики-атомщики и полицейские-оперативники, – это держать язык за зубами.

– Я не болтушка. И Тед тоже будет молчать. Мы просто хотим помочь.

– Мне не нужна ваша помощь.

Она сделала недовольную гримасу. Райдер взял ее за руку.

– Прости меня. Не стоило так говорить. Если ты мне понадобишься, я позвоню. Просто не хочу вмешивать тебя в неприятную историю.

– Спасибо, – улыбнулась девушка.

Они оба прекрасно понимали, что он больше не обратится к ней за помощью.

– У начальника полиции Донахью довольно любопытный дом – в мавританском стиле, с плавательным бассейном, многочисленными барами, дорогой, но ужасно безвкусной мебелью. И при этом дом не заложен. За ним присматривает мексиканская парочка. Есть «линкольн» последней модели, полностью оплаченный при доставке. На банковском счете – двадцать тысяч долларов. Можно сказать, эта свинья живет в роскоши, и к тому же у Донахью нет жены, которая тратила бы все эти деньги, – как вы понимаете, он холостяк. Вполне допустимый образ жизни при его заработке. Что менее допустимо, в семи различных банках под семью разными именами у него лежат свыше полумиллиона долларов. Ему будет затруднительно объяснить, откуда они взялись.

– То, что происходит и произносится в этом доме, меня уже совсем не удивляет. – Тем не менее Яблонский не смог скрыть своего удивления. – А доказательства?

– Разумеется, у него есть доказательства, – сказал Джефф. Убедившись, что Райдер не собирается ничего отрицать, он продолжил: – Я ничего не знал до сегодняшнего вечера. У отца есть досье на Донахью, с письменными показаниями и свидетельствами.

– Это правда? – спросил Яблонский.

– Можете не верить, – ответил Райдер.

– Простите меня, но почему тогда вы не разобьете его в пух и прах? На вас ведь это никак не отразится.

– На мне – нет, зато на других – в полной мере. Почти половина неправедно нажитого имущества нашего приятеля получена в результате шантажа. Трое известных граждан этого города, почти такие же чистые и невинные, как и большинство из нас, будут скомпрометированы. Им это сильно повредит. Я воспользуюсь своими материалами только в том случае, если меня заставят действовать.

– Что же может вас заставить?

– Это государственный секрет, доктор, – с улыбкой сказал Паркер и поднялся с места.

– Ах государственный секрет! – Яблонский тоже встал и, кивнув в сторону принесенной им папки, добавил: – Надеюсь, это вам понадобится.

– Спасибо. Спасибо вам обоим.

* * *

Яблонский и Паркер прошли к своим машинам. Яблонский сказал:

– Вы знаете его лучше, чем я, сержант. Райдер действительно заботится о своей семье? Он не показался мне слишком взволнованным.

– Конечно, заботится. Просто он не любит проявлять эмоции. По-моему, он успокоится только тогда, когда убьет человека, похитившего Сьюзен.

Яблонский расстроился:

– Неужели он так поступит?

– Наверняка. Для него это не впервой. Разумеется, убьет не хладнокровно, а лишь по очень веской причине. Если не будет такой причины, он просто оставит немного работы для пластического хирурга. Такова альтернатива для всех, кто попытается помешать ему подобраться к этому самому Моро. Да-а, похитители совершили крупную ошибку – взяли не того человека.

– Как вы думаете, что теперь собирается делать Райдер?

– Не знаю. А вот я, наверное, сделаю нечто такое, чего и подумать никогда не мог. Я поеду прямо домой и буду молиться за здоровье нашего шефа полиции.

* * *

Джефф показал на личное дело, принесенное Яблонским:

– Есть для меня какое-нибудь задание? Вернувшись домой, я мог бы сразу заняться этим.

– Чтобы дать задание, мне надо сперва подумать в тишине.

– Знаешь, Мардж, а ведь ему кажется, что это тонкий намек. Пошли, я отвезу тебя домой. Увидимся позже, папа.

– Через полчаса.

– Вот это да! – Джефф явно был доволен. – Выходит, ты не собираешься всю ночь сидеть и ничего не делать?

– Нет, не собираюсь.

Правда, какое-то время после их отъезда Райдер действительно сидел и ничего не делал. Через несколько минут он вставил фотографию обратно в рамку, поднялся и поставил ее на пианино между двумя другими. Слева была фотография его жены, а справа – дочери Пегги, студентки второго курса искусствоведческого факультета университета Сан-Диего. Это была веселая девушка с озорными глазами, цвет которых, как и цвет волос, она унаследовала от отца, а вот фигура и черты лица, к счастью, достались ей от матери. Было общеизвестно, что она единственная в состоянии обвести ужасного сержанта Райдера вокруг своего маленького пальчика. Такое положение дел вполне устраивало сержанта и, похоже, совсем его не беспокоило. Он еще несколько секунд смотрел на три фотографии, потом покачал головой, вздохнул, взял свою и сунул ее в ящик.

Набрав номер телефона в Сан-Диего, Райдер с полминуты слушал гудки, затем положил трубку. Следующий звонок он собирался сделать майору Данну из ФБР, но, набрав первую цифру, внезапно передумал. Видимо, ему в голову пришла мысль, заставившая изменить намерение. Вместо этого сержант налил себе непривычного для него виски, взял личное дело Карлтона, уселся и начал его просматривать, делая краткие заметки внизу каждой страницы. Он просматривал дело уже во второй раз, когда вернулся Джефф. Райдер встал.

– Давай-ка немного прокатимся на твоей машине.

– Хорошо. Куда поедем?

– Никуда.

– Никуда? Ну что ж, отлично. – Джефф задумался. – Донахью может быть более настойчивым, чем кажется?

– Вот именно.

Они отъехали от дома на «форде» Джеффа. Проехав с полмили, Джефф заметил:

– Не знаю, как ты догадался. За нами следили. И теперь нас преследуют.

– Убедись.

Джефф попытался оторваться. Спустя еще полмили он сказал:

– Сомнений нет.

– Ты знаешь, что надо делать.

Джефф кивнул. На первом же перекрестке они свернули налево, затем направо, в плохо освещенный переулок, проехали мимо въезда на какую-то строительную площадку и остановились у второго въезда, погасив свет. Оба вышли из машины и неторопливо прошли на площадку.

Автомобиль, следовавший за ними, остановился примерно в пятидесяти метрах позади. Из него показался худой мужчина среднего роста, с лицом, прятавшимся под полями мягкой шляпы с продольной вмятиной – такие вышли из моды еще в тридцатые годы, – и быстро пошел по направлению к «форду». Проходя мимо первого въезда, он вдруг почувствовал что-то неладное, повернулся и сунул руку за пазуху, но тут же забыл о своих намерениях, когда тяжелый носок ботинка ударил его ниже колена. Как известно, очень трудно достать пистолет, когда скачешь на одной ноге, а вторую обнимаешь обеими руками.

– Прекрати шуметь, – приказал Райдер.

Он выхватил у незнакомца из-за пазухи пистолет и со всего размаха ударил его рукояткой по лицу. На этот раз человек закричал. Джефф посветил ему в лицо фонариком и сказал не совсем твердым голосом:

– У него сломан нос. И выбиты верхние зубы. Они вообще исчезли.

– Так же, как и моя жена.

Звук этого голоса заставил Джеффа вздрогнуть, и он внимательно взглянул на отца, как будто увидел его впервые.

– Ты слишком понадеялся на свою удачу, Раминов, – продолжил Райдер. – Если я еще хоть раз застукаю тебя вблизи от моего дома, проведешь месяц в Бельведере, – Это была городская больница. – А после этого я позабочусь о твоем боссе. Можешь так и передать ему. Кто твой босс, Раминов? – Сержант поднял пистолет. – У тебя всего две секунды.

– Донахью, – раздался булькающий звук, единственный, на который был сейчас способен Раминов: кровь текла у него изо рта и из носа.

Райдер бесстрастно выждал несколько секунд, затем развернулся и направился к машине. Усевшись в «форд», он сказал сыну:

– Остановись у первой же телефонной будки. Джефф вопросительно посмотрел на него, но Райдер даже не повернул головы.

В будке сержант провел три минуты, сделав два звонка. Затем вернулся в машину, закурил «Голуаз» и велел:

– А теперь домой.

– Около нас тоже есть телефонная будка. Думаешь, прослушивается?

– Да забудь ты про Донахью! Ты должен знать две вещи. Я только что позвонил Джону Аарону, издателю газеты «Экземинер». Пока о похитителях нигде ни слова. Он сразу же даст мне знать, если появится какая-нибудь информация. Еще я позвонил майору Данну из ФБР. Собираюсь с ним вскоре встретиться. А ты подбрось меня к дому, возьми у меня пистолет, найди что-нибудь такое, что может послужить в качестве маски, и отправляйся к Донахью домой, чтобы выяснить, там он или нет. Незаметно, конечно.

– У него сегодня будут гости?

– Двое. Ты и я. Если он там, позвони мне по этому номеру. – Райдер включил свет в автомобиле, быстро написал номер телефона в блокноте и вырвал листок. – Редокс на Бэй-стрит. Знаешь это местечко?

– Разве что понаслышке, – озадаченно отозвался Джефф. – Одноместные номера, где полно голубых и торговцев наркотиками, не говоря о самих наркоманах. Трудно представить тебя в подобном месте.

– Вот почему я туда и еду. Должен сказать, Данну идея тоже не очень понравилась.

– Собираешься задать Донахью такую же трепку, как Раминову? – помедлив, спросил Джефф.

– Заманчивая мысль, но, к сожалению, нет. Ему нечего сказать нам. Тот ловкач, который провернул налет на станцию, достаточно умен, чтобы не устанавливать прямой связи с таким придурком, как Донахью. Он будет действовать через посредника, возможно даже через двух. Я поступил бы именно так.

– Что же ты тогда собираешься искать?

– Я пойму это во время самих поисков.

* * *

Райдер переоделся: он был в свежевыглаженном деловом костюме, в котором его видели разве что близкие. Данн тоже постарался изменить свою внешность: надел берет, темные очки и наклеил тонкие усики. Все это совершенно ему не шло и делало его смешным, но серые глаза оставались такими же умными и внимательными, как всегда. Он с неодобрением наблюдал за странно одетыми посетителями, главным образом подростками и теми, кому едва минуло двадцать, и, наморщив нос от отвращения, принюхивался к запахам.

– Пахнет, как в самом настоящем борделе.

– Вы часто посещаете подобные места?

– Только когда этого требует служба. – Данн улыбнулся. – Зато здесь нас никто не станет искать. Лично я не стал бы.

Он неожиданно замолчал – перед ним вдруг возникло существо в розовых брюках, которое поставило на столик в их кабинке два стакана и исчезло. Райдер вылил содержимое обоих стаканов в ближайшую кадку с растением.

– Это ему не повредит. Всего лишь чайная ложка виски, щедро разбавленная водой. – Он вытащил из внутреннего кармана фляжку и налил две изрядные порции. – Солодовое. Всегда под рукой. Ваше здоровье.

– Прекрасно. И что дальше?

– На повестке дня четыре пункта. Во-первых, начальник нашей полиции. Только для вашего сведения: мы с Донахью не сходимся во мнениях.

– Я очень удивлен.

– Вы и вполовину не так удивлены, как удивлен сейчас Донахью. Я его немного побеспокоил. Из-за меня сегодня вечером он потерял свой фургон, который свалился с утеса в Тихий океан. Я конфисковал кое-что из его личных вещей и допросил «хвост», который он установил за мной.

– И «хвост» теперь в больнице?

– Медицинская помощь ему точно понадобится. Но в данный момент, я думаю, он докладывает Донахью о провале своей миссии.

– Как вы приперли его к стенке насчет Донахью?

– Он сам сказал.

– Естественно. Что ж, не могу сказать, что это меня опечалило. Но я вас уже предупреждал: Донахью – опасный человек. Как, впрочем, и его друзья. А вам должно быть известно, как ведут себя крысы, когда их загоняют в угол. По-вашему, существует какая-то связь между ним и Сан-Руфино?

– Все указывает на это. Я собираюсь обыскать его дом сегодня ночью. Посмотрим, что мне удастся обнаружить.

– Он наверняка дома.

– Какая разница? Затем я думаю перекинуться парой слов с судьей Левинтером.

– Вот как? Это птица совсем иного полета, чем Донахью. О нем уже говорят как о следующем главе Верховного суда штата.

– Да они с Донахью одним дегтем мазаны! Что вы о нем знаете?

– У нас на него заведено дело, – признался Данн, уставившись в стакан.

– Значит, еще та сволочь?

– Оставляю это без комментария.

– Ну хорошо. Кое-какая информация для вашего досье: сегодня вечером Донахью заявился ко мне с ордером на обыск по столь явно сфабрикованному обвинению, что только судья-мошенник мог его подписать.

– Если я угадаю кто, мне полагается приз?

– Нет. Во-вторых, я рассчитываю на вашу помощь по этому и еще нескольким вопросам. – Райдер достал из большого конверта досье на Карлтона с пометками, которые сделал во время чтения. – Заместитель начальника охраны, один из семи похищенных сегодня. Вот его curriculum vitae[6], или как там вы это называете. Казалось бы, все тип-топ.

– У негодяев все всегда в порядке.

– Вот именно. Армия, разведка, дважды работал в системе охраны до прихода в Сан-Руфино. Поскольку он все время трудился на армию или на Комиссию по атомной энергии, его прошлое не должно бы вызывать подозрений. Тем не менее я хотел бы получить ответ на несколько вопросов – они выписаны на полях. Особенно меня интересуют его прошлые контакты, даже незначительные. Это самая важная вещь.

– У вас есть причины подозревать этого Карлтона?

– У меня нет причин не подозревать его, а это для меня одно и то же.

– Понятно. Такая привычка. Ну а в-третьих?

Райдер протянул другую бумагу – расшифровку стенографической записи Сьюзен, которую сделала Марджори, и объяснил, как он нашел эту запись. Данн перечел ее несколько раз.

– Похоже, вы заинтересовались, – сказал Райдер.

– Странно. Особенно это место: «Никто и ног не промочит». С начала двадцатого века примерно раз в год некоторые люди в нашем штате с уверенностью ожидают второго потопа. Чудаки, конечно.

– А не могут ли вот такие чудаки и организованные преступники наподобие Моро иметь что-то общее?

– Да они абсолютно несовместимы.

– У ФБР есть их имена?

– Конечно. Целые тысячи.

– Тогда забудем об этом. Если вы захотите засадить всех нонконформистов из этого штата, тогда половина его населения окажется за решеткой.

– И может быть, не та, что надо, – задумчиво произнес Данн. – Вы упомянули слово «организованные». У нас действительно есть группы организованных и преуспевающих чудаков.

– Возмутителей спокойствия?

– Нет, просто странных типов, которые умудрились объединиться вполне приемлемым и понятным образом. То есть приемлемым и понятным для них самих.

– И много таких «организованных» групп?

– Я уже давно не видел этого списка. Примерно сотни две.

– Жалкая горстка. Небось, ни перед чем не останавливаются?

– И используют все возможности. Я достану список. Но это не то, что вас интересует. Теперь о Моро. Имя, безусловно, вымышленное. Могут быть обезображены или повреждены руки и правый глаз. Все понятно. А что там у вас идет в-четвертых?

– Это скорее личное, майор. – Райдер положил на стол фотографию и листок бумаги. – Я хочу, чтобы этому человеку обеспечили безопасность.

Данн внимательно посмотрел на фотографию.

– Прелестная девушка. Явно не ваша родственница, так в чем же дело?

– Это Пегги. Моя дочь.

– А! – Данна было не так-то легко сбить с толку. – Видимо, миссис Райдер – настоящая красавица.

– Вы очень любезны, – улыбнулся Райдер. – Моя дочь – студентка второго курса университета в Сан-Диего. Вот адрес квартиры, которую она снимает вместе с тремя другими девушками. Я пытался дозвониться до нее – это номер ее телефона, – но никто не отвечает. Уверен, ваш человек быстро выяснит, где она находится. Мне бы хотелось, чтобы о происшедшем она узнала от меня, а не по радио или телевидению в какой-нибудь переполненной дискотеке.

– Нет проблем. Но это не все, как я понимаю. Вы ведь просили обеспечить безопасность?

– Они уже взяли мою жену. Если Донахью в этом замешан – я узнаю обо всем через час, – тогда Моро и его друзья могут иметь на меня зуб.

– Просьба необычна.

– Необычны и обстоятельства.

Данн явно колебался.

– У вас есть дети, майор?

– Черт побери, конечно есть. Сколько лет вашей Пегги?

– Восемнадцать.

– Столько же, сколько моей Джейн. Это шантаж, сержант, чистой воды шантаж. Ну хорошо, хорошо. Но, как вам известно, я должен работать в тесном взаимодействии с Донахью. Вы ставите меня в сложное положение.

– А в каком положении я, как вы думаете?

Тут Райдер поднял глаза на обладателя розовых брюк, который приблизился к их столу и обратился к Райдеру:

– Вы мистер Грин?

– Да. А как вы узнали?

– Звонивший попросил позвать крупного мужчину в темном костюме. Вы здесь единственный крупный мужчина в темном костюме. Я провожу вас к телефону.

Райдер последовал за розовыми брюками и взял телефонную трубку:

– Мальчик мой, я не крупный, а хорошо сложенный. Что нового?

– Раминов был здесь и уже удалился. Его повез слуга. У Раминова все еще идет кровь. Наверное, поехали к какому-нибудь костоправу.

– А Донахью дома?

– Не могу представить, чтобы Раминов целых пять минут разговаривал со слугой.

– Встречаемся на углу Четвертой и Хоторна. Минут через десять – пятнадцать.

Райдер вернулся за столик, но не успел он сесть, как розовые брюки вновь возникли перед ним.

– Вас опять к телефону, мистер Грин.

Райдер вернулся через минуту, сел и снова достал свою фляжку.

– Было два звонка. «Хвост» отчитался перед Донахью. Отправляюсь туда через минуту. – Под озадаченным взглядом Данна Райдер осушил полный стакан. – Второй звонок был от Джона Аарона. Знаете его?

– Из «Экземинера»? Знаю.

– Ассошиэйтед пресс и Рейтер обрывают телефонные провода. Им позвонил некий, господин. Ни за что не догадаетесь, каким именем он назвался.

– Моро?

– Вот именно. Заявил, что он устроил налет на Сан-Руфино, о чем они, разумеется, ничего не знали. Сообщил точные цифры похищенного урана-235 и плутония и предложил всем заинтересованным лицам проверить эти данные на указанной станции. Кроме того, назвал имена и адреса всех заложников и предложил всем заинтересованным лицам связаться с родственниками похищенных и проверить эти данные.

Данн сохранял спокойствие.

– Примерно этого вы и ожидали. Ваш телефон сейчас, наверное, надрывается от звонков. Были какие-нибудь угрозы?

– Нет. Думаю, он решил дать нам время, чтобы мы сами представили, какие могут быть осложнения.

– Аарон не сказал, когда будет обнародована эта новость?

– Не раньше чем через час. Теле– и радиостанции в панике. Никто не знает, розыгрыш это или нет, и никому не хочется становиться самыми крупными идиотами на Западе. И даже если эта информация правдива, никто не уверен, что не нарушит инструкции о национальной безопасности. Лично я никогда не слышал ни о каких подобных инструкциях. Видимо, все надеются получить подтверждение и разъяснение со стороны Комиссии по атомной энергии. Если они его получат, то в одиннадцать часов вечера сообщение пройдет по всем каналам штата.

– Ясно. Значит, у меня еще есть время приставить своего человека к вашей Пегги.

– Очень благодарен вам за это. При данных обстоятельствах большинство людей просто забыли бы о какой-то девочке.

– Я же говорил, у меня такая же. Вы на машине?

Райдер кивнул.

– Если вы подбросите меня к дому, я сразу же свяжусь с Сан-Диего и в течение десяти минут приставлю двоих парней к вашей дочери. И никаких волнений. – Данн принял задумчивый вид. – Чего не скажешь о гражданах нашего штата. Завтра им придется поволноваться. Умный парень этот Моро. Я его недооценил. Как ловко он вывернул старый афоризм «Лучше известное зло, чем неизвестное»! Теперь получается так: «Хуже неизвестное зло, чем известное». Да, он всех нас заставит испытать потрясение.

– Это точно. Жители Сан-Диего, Лос-Анджелеса, Сан-Франциско и Сакраменто будут теряться в догадках, кто же испарится первым, и каждый город будет надеяться, что это произойдет с одним из трех остальных.

– Вы серьезно так думаете, сержант?

– У меня на самом деле не было времени думать об этом. Я просто пытаюсь представить, как будут рассуждать другие люди. Если же говорить серьезно, то я так не думаю. У умников вроде нашего друга Моро всегда на уме какая-нибудь конкретная цель, которой не достигнуть поголовным истреблением людей. Угроз будет вполне достаточно.

– Мне тоже так кажется. Но тогда людям нужно какое-то время, чтобы понять (если, конечно, они способны это сделать), что мы имеем дело с умным и коварным врагом...

– Для которого такой психологический климат в самый раз, лучше и не придумаешь. – Райдер стал загибать пальцы. – Сначала нас пугали бубонной чумой. К счастью, все обошлось, но половина населения штата перепугалась до безумия. Затем – свиная лихорадка, и повторилось то же самое. Сейчас практически все в этом штате, особенно те, кто живет на побережье, с одержимостью и пара... как же это слово?

– Параноидальным?

– Я в колледж не ходил. С параноидальным страхом ожидают следующего, самого большого и, возможно, самого последнего землетрясения. А теперь еще и это. Ядерная катастрофа. Мы знаем – или думаем, что знаем, – что подобного не произойдет. Но попытайтесь убедить в этом людей. – Райдер положил на стол деньги. – По крайней мере, это на какое-то время заставит их забыть о землетрясениях.

* * *

Райдер и Джефф встретились в условленном месте. Они оставили машины на перекрестке и пешком поднялись по Хоторн-драйв, крутому, узкому и извилистому переулку, усаженному пальмами.

– Слуга вернулся, – сказал Джефф. – Причем вернулся один. Как я понимаю, Раминову поставили нос на место либо его оставили на ночь в отделении неотложной помощи. Слуга и его жена спят не в доме, а в небольшом бунгало в конце сада. Сейчас они оба там, готовятся ко сну. Нам вверх по этому склону.

Они вскарабкались по травянистому склону, перелезли через стену и продрались сквозь кусты роз. Дом Донахью был выстроен по трем сторонам вытянутого бассейна. Центральную часть его занимала длинная гостиная, сейчас ярко освещенная. Ночи стали прохладными, и над бассейном неподвижно висел в воздухе полупрозрачный туман, сквозь который было видно, как Донахью со стаканом в руке тяжело ходит из угла в угол. Скользящие стеклянные двери были широко открыты.

– Спустись вон в тот угол, – прошептал Райдер. – Спрячься в кустах. Я постараюсь подобраться как можно ближе к тому шезлонгу. Когда я взмахну рукой, отвлеки его внимание.

Они заняли позиции: Джефф – в розовых кустах, Райдер – на другой стороне бассейна, в тени двух тисов. (Калифорнийцы, в отличие от европейцев, не понижают тисы и кипарисы до должности кладбищенских деревьев.) Джефф издал громкий стонущий звук. Донахью перестал вышагивать, прислушался, подошел к стеклянным дверям и еще раз прислушался. Джефф вновь застонал. Донахью сбросил туфли и, вооружившись пистолетом, стал тихо красться вперед по плиткам возле бассейна. Не успел он сделать и пяти шагов, как рукоятка «смит-вессона» достала его прямо за правым ухом.

Райдеры приковали Донахью к стояку радиатора с помощью его собственных наручников, залепили ему рот скотчем и завязали глаза салфеткой со стола.

– Главный вход с задней стороны дома, – сказал Райдер. – Спустись к бунгало и убедись, что слуга со своей женой все еще там. Когда вернешься обратно, запри дом, а если кто будет звонить, не открывай. Закрой все двери и окна в доме. Задерни здесь занавески и начинай вон с того стола. Я буду в спальне. Если в доме что-то спрятано, то в одной из этих двух комнат.

– Так ты до сих пор не знаешь, что искать?

– Не знаю. Что-нибудь такое, от чего у тебя глаза полезли бы на лоб, если бы ты увидел это в моем или в своем доме. – Он оглядел комнату. – Никаких следов сейфа, а секретных стенных сейфов в деревянных домах не делают.

– Если бы у меня на совести было столько всякого, как у него, я не стал бы ничего держать в доме, а положил бы в банк, в депозитный сейф. Ну что ж, по крайней мере, ты должен получить удовольствие от сознания, что у него разболится голова, когда он придет в себя. – Джефф немного подумал. – У него тут может быть кабинет или рабочая комната, как во всех домах.

Райдер кивнул и вышел из гостиной. Кабинета в доме не существовало. Первая спальня, в которую он вошел, была нежилой. Вторую занимал Донахью. Райдер включил небольшой фонарик, установил, что портьеры на окнах раздвинуты, задернул их и включил верхний свет и лампу на ночном столике.

Судя по чистоте в комнате, которая облегчала Райдеру выполнение задачи, уборку здесь производила жена слуги. Райдер методично и тщательно в течение пятнадцати минут осматривал спальню, но так ничего и не нашел, потому что нечего было искать. Тем не менее он сделал весьма интересное открытие. В одном из стенных шкафов находился настоящий оружейный склад: револьверы, автоматы, дробовики и винтовки с внушительным запасом патронов. В этом не было ничего плохого: у многих американских любителей оружия имелись свои частные коллекции, и для них иногда выделялись даже отдельные комнаты. Но внимание Райдера привлекли два особых экземпляра – легкие автоматы своеобразной формы, которых не купишь в американских оружейных магазинах. Он прихватил с собой оба автомата, коробку боеприпасов к ним да еще три пары из великолепной коллекции наручников, свисавших с крюков на стене шкафа. Все эти вещи он положил на постель, а сам пошел осматривать ванную. Как и следовало ожидать, ничего интересного там не оказалось. Райдер взял с кровати благоприобретенное имущество и вернулся к Джеффу.

Донахью, уронивший голову на грудь, казался спящим. Прикладом автомата Райдер бесцеремонно ткнул его в солнечное сплетение, но Донахью не пришел в себя.

Джефф сидел за письменным столом и разглядывал содержимое выдвинутого ящика. Райдер спросил:

– Что-нибудь есть?

– Да, – ответил Джефф, явно довольный собой. – Я, может, долго запрягаю, но уж когда поеду...

– Что ты хочешь этим сказать?

– Стол был заперт. Пришлось попотеть, пока нашелся ключ – он оказался на дне кобуры у жирнюги.

Джефф выложил на стол пачку долларов, разделенных на восемь частей, каждая из которых была перевязана резинкой.

– Несколько сотен банкнот, и вроде бы все малого достоинства. Интересно, что Донахью делает с ними?

– Весьма интересно. Перчатки у тебя есть?

– И ты только сейчас спрашиваешь, есть ли у меня перчатки? Маски, вернее, капюшоны есть, потому что ты мне о них говорил. А теперь, когда мы с тобой уже оставили по всей квартире свои отпечатки пальцев, ты вдруг заговорил о перчатках?

– Наши отпечатки не имеют значения. Неужели ты думаешь, что Донахью сообщит о случившемся и подаст жалобу об исчезновении денег, которые мы, естественно, заберем? Я просто хочу, чтобы ты пересчитал их и при этом не смазал отпечатки пальцев. Старые банкноты не так важны, они побывали в сотнях рук, а вот на новых что-нибудь найдется. Считай, перелистывая купюры снизу слева. Большинство людей и многие кассиры обычно считают сверху справа.

– Где ты нашел эти игрушки?

– В игрушечном магазине Донахью. – Райдер посмотрел на два автомата. – Я всегда мечтал иметь такой. Подумал, что и тебе пригодится.

– У тебя ведь уже есть автоматические винтовки.

– Но не такие. Таких я никогда еще не видел, разве что на схемах.

– Что в них особенного?

– Ты очень удивишься. В нашей стране их достать невозможно. Мы думаем, что изготавливаем лучшие в мире автоматы. Точно так же думают британцы и бельгийцы о своих натовских винтовках. Мы не только думаем так, но и говорим. Однако всем хорошо известно, что эти автоматы – лучшие. Легкие, необыкновенно точные, разбираются за несколько секунд и легко помещаются в карманах куртки. Лучшего оружия для террористов не придумаешь. В Северной Ирландии британские солдаты испытали его на своей собственной шкуре.

– Значит, у ИРА[7]они на вооружении?

– Да. Они называются автоматами Калашникова. Если кто-то охотится за тобой ночью с таким автоматом, снабженным инфракрасным оптическим прицелом, то ты можешь сразу застрелиться. Так, по крайней мере, говорят.

– Русского производства?

– Точно.

– Католики и коммунисты – странная дружба!

– Люди, использующие это оружие в Северной Ирландии, – протестанты. Отколовшаяся экстремистская группировка, от которой ИРА официально отреклась. Коммунистов не особенно беспокоит, с кем иметь дело. Главное, чтобы беспорядки продолжались.

Джефф взял один из автоматов, внимательно его осмотрел, бросил взгляд на бесчувственного Донахью, а затем взглянул на отца. Райдер сразу же откликнулся:

– И не спрашивай меня. Я знаю только, что наш друг – потомок первых американских поселенцев.

– Из Северной Ирландии?

– Да, оттуда. Все совпадает. Возможно, даже слишком хорошо совпадает.

– Донахью – коммунист?

– Нельзя искать красных под каждым кустом. Закон не запрещает быть коммунистом, по крайней мере с тех пор, как сошел со сцены Маккарти. Тем не менее я не думаю, что он коммунист. Слишком глуп и эгоистичен, чтобы интересоваться какими-нибудь идеологиями. Но это не означает, что он откажется принимать от них деньги. Сосчитай все банкноты и проверь другие ящики. Я займусь остальным в этой комнате.

Пока Джефф считал, Райдер осматривал гостиную. Через несколько минут Джефф с сияющим видом поднял голову.

– Слушай, это интересно. Восемь пачек банкнот, в каждой по тысяча двести пятьдесят долларов. Всего десять тысяч.

– Значит, я ошибался. У него теперь есть восьмой неофициальный счет в банке. Очень любопытно, должен признать. Хотя ничего особенно захватывающего.

– Разве? В каждой упаковке несколько новых купюр. Я бросил лишь беглый взгляд, но вроде бы они идут сериями. Причем это двухдолларовые банкноты с номерами, начинающимися с цифры 200.

– А, это уже интереснее. Деньги, от которых отказался неблагодарный американский народ. Казначейство напечатало несколько партий таких банкнот, но только небольшой процент из них находится в обращении. Если они действительно идут сериями, то ФБР не составит особого труда установить, откуда они поступили.

Больше ничего не обнаружилось, и минут через пять они покинули дом, сняв с приходящего в себя Донахью наручники, кляп и повязку.

* * *

Майор Данн все еще сидел в своем кабинете, пытаясь отвечать одновременно по двум телефонам. Когда он положил трубки, Райдер спросил:

– Так еще и не ложились спать?

– Нет. И вряд ли придется, во всяком случае не сегодня. У меня много товарищей по несчастью. Общая тревога, круглосуточный режим работы, подняты на ноги все, кто еще способен ходить. Описание Моро размножено и по телексу отправлено во все концы штата. Я договорился, что мне предоставят список организованных чудаков, но не раньше завтрашнего утра. О вашей Пегги тоже позаботились.

– О нашей Пегги?! – спросил Джефф у Райдера.

– Совершенно забыл сказать тебе. Похитители сделали заявление агентствам Ассошиэйтед пресс и Рейтер. Никаких угроз, только описание украденных материалов и имена людей, захваченных в заложники. Сообщение об этом будет передаваться в одиннадцать вечера. – Сержант посмотрел на часы. – Через полчаса. Я не хотел, чтобы твоя сестра испытала потрясение, услышав о похищении матери по телевидению или радио. Майор Данн любезно обещал обо всем позаботиться.

Джефф перевел взгляд с одного мужчины на другого и сказал:

– Это, конечно, только предположение, но вы не думали о том, что Пегги может оказаться в опасности?

– Во-первых, это только предположение, во-вторых, мы думали об этом. – Ответы Данна всегда отличались исчерпывающей точностью. – Об этом тоже позаботились. – Он уставился на автоматы в руке Райдера. – Поздновато ходить по магазинам.

– Мы позаимствовали их у нашего приятеля Донахью.

– Ага. Ну и как он?

– Пока без сознания. Собственно, это не сильно отличается от его обычного состояния. Он ударился головой о приклад автомата.

Данн просиял:

– Какой позор! У вас были причины забирать эти автоматы? Какие-нибудь особенные причины?

– В общем, да. Это же автоматы Калашникова. Русские. Надо связаться с Вашингтоном, с группой контроля по импорту, и выяснить, есть ли разрешение на ввоз подобных автоматов. Я в этом очень сомневаюсь. Русские любят продавать оружие тем, кто готов заплатить звонкой монетой, но даже они не станут торговать своим самым совершенным оружием.

– Значит, незаконное владение? Тогда ему грозит стать бывшим начальником полиции.

– Независимо от этого он все равно вскоре станет бывшим.

– Может, он коммунист?

– Маловероятно. Хотя, думаю, он из тех, кто готов обратиться в любую веру, лишь бы хорошо заплатили.

– Мне бы тоже хотелось иметь такой автомат.

– Извините, но что нами найдено, то наше. Вы готовы подтвердить в суде, что помогли нам вторгнуться в чужое жилище? Да не хмурьтесь же. Джефф приготовил для вас подарок.

Джефф выложил на стол пачку банкнот.

– Ровно десять тысяч долларов. Все ваши. Джефф, сколько здесь новеньких двухдолларовых банкнот с последовательными номерами?

– Сорок.

– Да это же манна небесная! – с благоговением воскликнул Данн. – У меня уже завтра к полудню будут название банка и фамилии кассира и транссанта. Жаль, что вы не смогли выяснить фамилию кассира.

– Я же говорил вам: Донахью отключился. Вернусь к нему позже и спрошу обо всем.

– Тем же способом? Не искушайте судьбу, сержант.

– Все это ерунда. Я имею несчастье знать Донахью дольше, чем вы. Этот человек хулиган. Считается, что все хулиганы – трусы. Это не вполне соответствует истине, но в данном случае именно так. Взгляните только на его лицо – кошмар какой-то, но другого у него нет, и, надеюсь, он дорожит им. Он видел, что произошло сегодня ночью с лицом его соратника.

– Гм. – Мимолетная радость на лице Данна сменилась хмуростью, но не из-за того, что сказал Райдер. Он постучал пальцем по пачке банкнот. – А вот это? Как я объясню их появление? В смысле, как они попали ко мне в руки?

– Да-а. – На сей раз нахмурился Джефф. – Я как-то не подумал.

– Очень просто, – сказал Райдер. – Донахью отдал их вам.

– Что-что?

– Несмотря на то что у него хранится с полмиллиона неправедных денег под семью или восьмью чужими именами, мы все знаем, что в целом это честный, порядочный, искренний, глубоко преданный делу человек, работающий в духе закона и безжалостно расправляющийся со взяточничеством и коррупцией, где бы она ни поднимала свою мерзкую голову. С ним связался преступный синдикат, ответственный за налет на Сан-Руфино, и предложил деньги в обмен на подробную информацию о шагах, предпринимаемых властями штата и федеральными организациями при расследовании дела. Вы вместе с ним разработали план, цель которого – путем ложной информации сбить негодяев с толку. Естественно, он передал вам эти грязные деньги на сохранение. Вы восхищаетесь неподкупностью и порядочностью этого человека.

– Гениально, но вы упустили из виду главное. Он может попросту все отрицать.

– Учитывая, что на всех банкнотах, и особенно на новых, есть отпечатки его пальцев? Ему придется либо придерживаться моей версии, либо признаться, что банкноты хранились у него дома. В таком случае перед ним встанет трудная задача – объяснить, как деньги попали к нему. Как вы думаете, на чем он остановится?

– У вас дьявольски изощренный ум, – с восхищением признал Данн.

– Вор вора скорее поймает, – улыбнулся Райдер. – И еще. Две вещи, майор. Во-первых, когда вы или кто-то другой будете передавать эти банкноты, не касайтесь их верхнего правого угла. Там отпечатки пальцев, особенно на двухдолларовых купюрах.

Данн посмотрел на деньги.

– Здесь примерно две тысячи банкнот, – сказал он. – Вы хотите, чтобы я проверил их все на отпечатки пальцев?

– Вы или кто-нибудь другой.

– Ну ладно. А во-вторых?

– У вас здесь есть наборы для снятия отпечатков?

– Сколько угодно. А что?

– Да так, ничего, – туманно заметил Райдер. – Никогда не знаешь, что может понадобиться.

* * *

Судья Левинтер проживал в великолепном здании, приличествующем человеку, которого все уже считали новым главой Верховного суда штата. Калифорнийское побережье на протяжении нескольких миль застроено самыми разнообразными образцами архитектуры, но даже по этим меркам жилище Левинтера выделялось своей необычностью. Это была точная копия алабамского дома середины девятнадцатого века: ослепительная белизна, двухэтажный портик с колоннами, многочисленные балконы, роскошь окружающих магнолий, изобилие белых дубов и длинных нитей испанского мха, которым здесь, в этих климатических условиях, было совсем не место. В такой роскошной резиденции, которую никто не осмеливался называть просто домом, мог проживать только столп правосудия и нравственности. Но это не соответствовало действительности.

Когда Райдер с сыном без всякого стука проникли в спальню, они увидели, что защитник нравственности лежит в постели, но не один и даже не со своей женой. Тем не менее судья, бронзовый от загара, седовласый, с белыми усами мужчина, несмотря на бросающееся в глаза отсутствие белого воротничка и черного галстука-ленточки, чувствовал себя уютно на позолоченной викторианской кровати. Этого нельзя было сказать о его подруге, сильно накрашенной молоденькой даме полусвета, которая принадлежала совершенно к другому кругу, к самым, если выразиться деликатно, краям общества. Оба они ошарашенно уставились широко раскрытыми глазами на двух вооруженных людей в масках. У девушки удивленное выражение постепенно сменилось на виноватое в смеси со страхом, судья же, как и следовало предполагать, пришел в ярость. Его реакцию было нетрудно предугадать.

– Что за дьявольщина! Да кто вы такие?

– Ясное дело, не ваши друзья, – ответил Райдер. – Вам представляться не надо, а вот кто эта молодая дама? – Не дожидаясь ответа, он обратился к Джеффу. – Перкинс, вы прихватили с собой камеру?

– Забыл. Простите.

– Жаль, – Он посмотрел на Левинтера. – Думаю, вам было бы приятно послать вашей жене фотографию, которая продемонстрировала бы ей, что в ее отсутствие вы не изнываете от скуки.

Гнев судьи сразу утих.

– Ладно, Перкинс, снимите отпечатки пальцев.

Джефф не был специалистом, но он сравнительно недавно закончил школу полиции и еще помнил, как берут отпечатки пальцев. Притихший Левинтер отчетливо сознавал, что ситуация ему совершенно неподвластна, поэтому даже не стал возражать и сопротивляться. Закончив с ним, Джефф взглянул на девушку, затем на Райдера, который, помедлив, кивнул головой и сказал, обращаясь к девушке:

– Никто не причинит вам вреда, мисс. Как ваше имя?

Она плотно сжала губы и отвернулась. Райдер вздохнул, поднял сумочку, которая могла принадлежать только даме, и вытряхнул содержимое на туалетный столик. Среди предметов нашел конверт и прочитал адрес на нем:

– Беттина Айвенхоу, восемьсот восемьдесят восемь, Саут-Мейпл.

Он посмотрел на испуганную девушку, светловолосую, с высокими и довольно широкими славянскими скулами. Если бы не ее усилия усовершенствовать природу с помощью макияжа, она была бы совершенно очаровательна.

– Айвенхоу? Иванова было бы правильнее. Русская?

– Нет. Я родилась здесь.

– Зато ваши родители, готов поспорить, родились где-то в другом месте.

Девушка ничего не ответила. Райдер еще раз просмотрел содержимое ее сумочки и нашел две небольшие фотографии, каждая с изображением ее и Левинтера. Значит, она была здесь не случайным визитером. Разница в возрасте у любовников составляла сорок лет.

– Дарби и Джоан[8], – бросил Райдер. Отвращение в его голосе соответствовало жесту, с которым он бросил фотографии на пол.

– Это шантаж? – Левинтер попытался произнести эти слова с презрением, но у него ничего не вышло. – Вымогательство, да?

Райдер бесстрастно заметил:

– Я буду шантажировать вас до самой смерти, если вы действительно таковы, как я думаю. А могу отправить на тот свет, даже не прибегая к шантажу. – Леденящие душу слова повисли в воздухе. – Но сейчас меня интересует нечто другое. Где находится ваш сейф и ключ от него?

Левинтер невольно фыркнул, почувствовав облегчение.

– Дешевый воришка!

– Неподобающие выражения для законника. – Райдер открыл перочинный нож и подошел к девушке. – Ну так что, Левинтер?

Левинтер с решительным видом сложил руки на груди.

– И это цвет южного рыцарства!

Райдер бросил нож Джеффу, который тут же приставил острый конец лезвия ко второму подбородку Левинтера и слегка нажал.

– Она красная, – сказал Джефф, – такая же красная, как у всех нас. Может, надо было простерилизовать нож?

– Теперь вниз и вправо, – подсказал Райдер. – Именно там находится яремная вена.

Джефф передвинул нож и посмотрел на него. Кровь была только на самом кончике узкого лезвия, но Левинтеру, окончательно утратившему всю свою решимость, по-видимому, казалось, что кровь из него так и хлещет.

– Сейф находится у меня в кабинете, внизу, – хрипло произнес он. – Ключ в ванной.

– Где именно? – спросил Райдер.

– В стаканчике, где разводят мыло для бритья.

– Странное место выбирают честные люди для хранения ключа. Содержимое этого сейфа наверняка представляет интерес. – Сержант отправился в ванную комнату и вернулся через несколько секунд с ключом в руке. – В доме есть прислуга?

– Нет.

– Видимо, действительно нет. Представляю, какие волнующие истории они могли бы рассказать вашей жене. Ты ему веришь, Перкинс?

– В принципе, нет.

– Я тоже.

Райдер вынул три пары наручников, еще недавно принадлежавших начальнику полиции. Одну пару он использовал, чтобы приковать правую руку девушки к столбику кровати, вторую – чтобы приковать левую руку Левинтера к другому столбику, а третьей, пропустив ее через ажурную спинку кровати, сковал их свободные запястья. В качестве кляпа он воспользовался наволочками. Прежде чем вставить кляп Левинтеру, Райдер сказал:

– У такого лицемера, как вы, произносящего гневные речи против вашингтонского оружейного лобби, наверняка полно оружия. Где его искать?

– В кабинете.

Джефф начал методически обыскивать комнату. Райдер спустился вниз, отыскал кабинет, нашел шкаф с оружием и открыл его. Никаких автоматов Калашникова. Зато обнаружился необычный пистолет незнакомой марки. Райдер завернул его в носовой платок и опустил в один из карманов своего необъятного пиджака.

Массивный сейф размером один на два метра и весом не менее четверти тонны был установлен еще в те незапамятные времена, когда у взломщиков не было современной изощренной техники. Запорный механизм и ключ вопиюще не соответствовали своему назначению. Если бы сейф стоял отдельно, Райдер вставил бы ключ без всяких колебаний, но он входил в кирпичную стену на глубину в несколько сантиметров, что выглядело странно для сейфов подобного типа. Райдер поднялся наверх, вынул у Левинтера кляп изо рта и показал нож.

– Как отключить сигнализацию сейфа?

– Что еще за сигнализация?

– Вы слишком быстро сказали мне, где находится ключ. Хотели, чтобы я открыл сейф?

Второй раз за эту ночь Левинтер почувствовал нечто более ужасное, чем просто боль, когда кончик ножа проткнул кожу на его шее.

– Так как отключить сигнализацию, чтобы не беспокоить местного шерифа?

На сей раз Левинтер посопротивлялся, но совсем недолго. Райдер спустился вниз, отодвинул в сторону панель, расположенную сразу за дверью в кабинет, и обнаружил обычный выключатель. Он нажал на него и открыл сейф. Половина сейфа служила шкафом для хранения документов, в котором дела были подвешены на металлических зажимах, передвигающихся по параллельным направляющим. Почти все они были с пометками на страницах и касались разбирательств, которые ранее вел Левинтер. На двух папках значилось: «Личная переписка», хотя личного там ничего не могло быть, поскольку почти все письма оказались подписанными от имени Левинтера его секретаршей, мисс Айвенхоу. Видимо, молодая девушка, находившаяся сейчас в комнате наверху, была настолько предана боссу, что расширила границы своих обязанностей. В верхнем отделении сейфа внимание Райдера привлекли только три вещи: список имен с номерами телефонов, книга Вальтера Скотта «Айвенго»[9]в кожаном переплете и зеленая записная книжка, тоже в кожаном переплете.

Записная книжка была довольно большой, двадцать на двенадцать сантиметров, и запиралась на латунный замочек – вполне достаточная мера предосторожности от любопытных, но сущий пустяк для людей с дурными наклонностями, обладающих ножом. Райдер открыл книжку и быстро перелистал страницы – они были заполнены цифрами, которые ни о чем ему не говорили. Сержант не стал тратить время впустую. Сам он понятия не имел о криптографии, но это его ничуть не волновало: в ФБР имелся специализированный отдел по дешифровке, сотрудники которого могли расшифровать все, что угодно, за исключением сложных военных кодов, но даже и они поддавались расшифровке при наличии у шифровальщиков достаточного времени. Время. Райдер посмотрел на часы – без минуты одиннадцать.

Поднявшись в спальню, он увидел, как Джефф методически просматривает карманы многочисленных костюмов, принадлежавших Левинтеру. Сам Левинтер с девушкой продолжали «отдыхать» на кровати. Не обращая на них внимания, Райдер включил телевизор. Он не стал переключать каналы, поскольку сообщение должно было прозвучать по всем программам. Он вообще не стал смотреть на экран. Его ничто не интересовало, кроме парочки на кровати, за которой он пристально следил краем глаза.

Диктор, будто намеренно одетый в черный костюм и галстук, начал передавать сообщение похоронным голосом. Он ограничился только перечислением фактов: сообщил, что атомная станция Сан-Руфино днем подверглась нападению, что преступникам, похитившим радиоактивные материалы и захватившим заложников, удалось скрыться, затем назвал точное количество похищенных материалов, а также имена, адреса и должности заложников. Не забыл упомянуть о том, что источник информации неизвестен, но подлинность ее подтверждают власти, те самые власти, которые в данный момент интенсивно проводят следствие. «Пустая болтовня, – подумал Райдер. – Какое может быть следствие, если ухватиться не за что!» Он выключил телевизор и посмотрел на Джеффа.

– Что-нибудь заметил, Перкинс?

– То же, что и ты. Лицо этого казановы даже не дрогнуло. Никакой реакции. В общем, виновен по всем статьям.

– Считай, признание налицо. Для него эта новость – вовсе не новость. – Райдер перевел взгляд на Левинтера, на мгновение задумался и изрек: – Я решил, кто будет вашими избавителями. Пошлю сюда репортера и фотографа из журнала «Глоб».

– Ну разве это не любопытно? – подхватил Джефф. – Готов поклясться, наш донжуан слегка изменился в лице.

Лицо Левинтера действительно претерпело заметные изменения: его бронзовая кожа приобрела сероватый оттенок, а внезапно округлившиеся глаза чуть не выскочили из орбит. Главная прелесть «Глоб» состояла в том, что его вовсе не обязательно было читать. Журнал специализировался на художественных фотографиях обнаженных красоток, якобы читающих по вечерам Софокла в подлиннике; публиковал снимки, сделанные скрытой камерой, на которых известные всем лица оказываются в недостойных и компрометирующих ситуациях; для самых умных своих читателей журнал готовил статьи с разоблачением различных махинаций, состряпанные в духе крестовых походов против попрания морали и написанные очень доходчивым языком. Редакция трудилась в поте лица, стараясь выполнить свое социальное предназначение и донести благую весть, поэтому неудивительно, что журналисты частенько умалчивали или даже просто забывали о таких пустяках, как международные новости, а из местных событий их внимания удостаивались только самые непристойные происшествия. Не надо было обладать телепатическими способностями, чтобы представить себе, в каком направлении работает мозг судьи: в своем воображении он уже видел первую страницу этого журнала, на которой помещена без всякой ретуши огромная фотография скованных наручниками любовников, снабженная убийственной подписью.

Вновь спустившись в кабинет, Райдер сказал сыну:

– Обрати внимание вон на те судебные дела. Возможно, там отыщется что-нибудь интересное, хотя вряд ли. А я пока позвоню.

Он набрал номер и в ожидании ответа стал просматривать список имен и телефонных номеров, который изъял из сейфа. Наконец он дозвонился и попросил позвать к телефону мистера Джемисона, ночного управляющего телефонной станции. Джемисон подошел почти сразу.

– У телефона сержант Райдер. Это чрезвычайно важно и конфиденциально, мистер Джемисон. – Джемисон питал иллюзии относительно значимости своей персоны и любил, когда к нему обращались соответствующим образом. – Очень прошу вас помочь мне выяснить адрес по телефонному номеру. – Он назвал номер, подождал, пока его повторили, а затем добавил: – Я думаю, это домашний телефон шерифа Хартмана. Не могли бы вы это проверить и дать его домашний адрес? У меня его нет.

– Говорите, чрезвычайно важно? – жадно спросил Джемисон. – И совершенно секретно?

– Вы даже не представляете, насколько важно. Слышали последние новости?

– Насчет Сан-Руфино? Господи, конечно слышал. Сейчас, сейчас. Неужели все так плохо?

– Хуже, чем вы можете вообразить. – Райдер терпеливо дождался возвращения Джемисона. – Ну что?

– Это и в самом деле телефон шерифа. Почему-то засекреченный. Роуэна, сто восемнадцать.

Райдер поблагодарил и положил трубку.

– Кто такой Хартман? – спросил Джефф.

– Местный шериф. Сигнализация от сейфа была проведена к нему. Ты что-то упустил, верно?

– Знаю.

– Откуда?

– Если бы я не упустил, ты бы не стал спрашивать.

– Ты обратил внимание, как легко Левинтер расстался со своим ключом? Что этот факт говорит тебе о шерифе Хартмане?

– Ничего особенного. Точнее, ничего хорошего.

– Вот именно. Число людей, относительно которых Левинтер может оказаться в скандальной, щепетильной ситуации, по всей видимости, достаточно велико. Но он уверен, что шериф Хартман будет молчать. Значит, между ними существует связь.

– У Левинтера вполне может быть друг-полицейский.

– Мы говорим не о том, что может быть, а о том, что наверняка есть. Шантаж? Маловероятно. Если бы судья шантажировал Хартмана, то шерифу наконец представилась бы редкая возможность положить шантажу конец раз и навсегда. Левинтер сам может быть жертвой шантажа, но какой в этом смысл? Скорее всего, они повязаны каким-то очень доходным делом. Преступным делом. Честный судья никогда не стал бы компрометировать себя деловыми связями с полицейским. Как бы то ни было, я знаю, что Левинтер продался. О Хартмане мне ничего не известно, но похоже, они одного поля ягоды.

– Как честные, хоть и безработные полицейские мы должны выяснить, на чем сломался Хартман. Возможно, здесь это уже стало привычным делом.

Райдер кивнул.

– А Донахью может подождать? – забеспокоился Джефф.

– Конечно. Ты что-нибудь выкопал?

– Полный ноль. Все эти «принимая во внимание», «из которого вытекает» и «вследствие чего» сбивают меня с толку.

– Забудь об этом. Даже Левинтер не стал бы выражать свои потаенные мысли или преступные намерения на юридическом жаргоне.

Райдер набрал по телефону еще один номер, подождал немного и сказал:

– Мистер Аарон? Сержант Райдер беспокоит. Не поймите меня неправильно, но как вы смотрите на то, чтобы послать вашего фотографа сделать снимок уважаемого гражданина, застигнутого в пикантной ситуации?

Аарон ответил с недоумением, но без неприязни:

– Я удивлен, сержант. Вы прекрасно знаете, что «Экземинер» – не бульварная газетка.

– Жаль, а я думал, вы заинтересуетесь грешками судьи Левинтера.

– Вот как?! – В списке главных мишеней для критических редакционных статей Аарона имена Левинтера и Донахью стояли рядом. – Ну и куда прыгнул этот старый козел на сей раз?

– Он вообще-то не прыгнул. Он лежит. Лежит в постели со своей секретаршей, которая по возрасту годится ему во внучки. Он прикован к ней наручниками, и оба прикованы наручниками к кровати.

– О господи! – Аарон закашлялся, пытаясь сдержать смех. – Это меня очень сильно заинтриговало, сержант. Но боюсь, мы все равно не сможем...

– Никто не просит вас это публиковать. Просто сделайте фотографии.

– Понимаю. – Наступило молчание. – Вы просто хотите, чтобы он знал, что сделаны фотографии?

– Вот именно. Я буду очень благодарен, если ваши ребята поддержат мою версию. Я сказал ему, что собираюсь вызвать людей из «Глоб».

На этот раз Аарон откровенно захихикал.

– Он, наверное, на седьмом небе от счастья!

– У него истерика. Огромное вам спасибо. Ключи от наручников я оставлю в кабинете на столе.

Данн, как и обещал, все еще был в кабинете, когда Райдеры вернулись к нему.

– Продвигаемся вперед? – поинтересовался Райдер.

– Не особенно. Почти все время звонят. После того как в новостях сообщили о происшедшем, коммутатор не успевает отвечать. Уже чуть ли не сотни людей видели преступников – и, как обычно, в сотне различных мест. Ну а у вас как?

– Не знаю. Нам бы очень пригодилась ваша помощь. Во-первых, вот отпечатки пальцев судьи Левинтера.

Данн недоверчиво посмотрел на них:

– Он разрешил снять отпечатки со своих пальцев?

– Вроде того.

– Должен предупредить вас, Райдер. Если вы свяжетесь с этой старой крысой, то полетите вниз. У Донахью полно влиятельных друзей, но на местном уровне, а вот у Левинтера – во всем округе вплоть до Сакраменто. Только не говорите мне, что вам опять пришлось прибегать к насилию.

– Конечно нет. Оставили его мирно лежащим в постели без единой царапины.

– Он вас узнал?

– Нет. Мы были в масках.

– Ну, спасибо вам большое! Как будто у меня других дел нет. Вы хоть понимаете, какое осиное гнездо разворошили? И кто будет виноват, когда все это кончится? Разумеется, я. – Он закрыл глаза. – Догадываюсь, кто сделает следующий звонок по этому чертову телефону.

– Только не Левинтер. Он сейчас несколько ограничен в передвижении. Мы оставили его вместе с секретаршей, приковав наручниками к постели. Кстати, она русская.

Данн вновь закрыл глаза. Переварив все и подготовившись к неизбежному, он осторожно спросил:

– Ну и?..

– Вот самое интересное. – Райдер развернул носовой платок и положил на стол перед Данном пистолет. – Возникает вопрос: зачем честному судье пистолет с глушителем? Вы можете проверить его на отпечатки пальцев? Кстати, пальчики девушки тоже у нас есть. А вот и записная книжка, закодированная. Мне кажется, ключ следует искать в этом экземпляре «Айвенго». Возможно, ФБР удастся это сделать. И наконец, список телефонов. Некоторые из них, скорее всего, не имеют никакого значения, но у меня не было времени выяснять.

– Еще чем-нибудь я могу быть вам полезен? – с сарказмом произнес Данн.

– Безусловно. Мне необходима копия личного дела Левинтера.

Данн отрицательно покачал головой:

– К нему допущены только работники ФБР.

– Нет, вы послушайте его, – возмутился Джефф. – После всей этой работы, которую мы для него проделали, после всех ценных улик, что мы ему предоставили прямо в руки...

– Ну хорошо, хорошо. Но я ничего не обещаю. Куда вы теперь?

– Еще к одному стражу порядка.

– Заранее сочувствую ему. Я его знаю?

– Нет. И я не знаю. Это Хартман. Наверное, он недавно у нас.

– Чем же этот несчастный навлек на себя ваше недовольство?

– Он приятель Левинтера.

– Это, конечно, все объясняет.

* * *

Хартман жил в небольшом простеньком бунгало на самой окраине города. С точки зрения калифорнийцев, его дом был настоящей трущобой, так как отсутствовал плавательный бассейн. Райдер заметил:

– Похоже, с Левинтером он подружился совсем недавно.

– Да, тут он подкачал. Смотри, дверь открыта. Стучать будем?

– Нет, черт побери.

Они обнаружили Хартмана сидящим за письменным столом в небольшом кабинете. Это был высокий, могучего телосложения мужчина ростом, наверное, чуть более ста восьмидесяти сантиметров. Но уточнить рост не представлялось возможным, поскольку шериф Хартман был не в состоянии подняться. Кто-то заботливо надпилил пулю с мягким наконечником, которая вошла в голову шерифа через левую щеку и благодаря разрывному эффекту напрочь снесла заднюю часть черепа.

Обыскивать дом было бесполезно. Тот, кто явился до них, безусловно, изъял все, что могло бы скомпрометировать третью сторону.

Райдеры сняли у убитого отпечатки пальцев и ушли.

Глава 5

В ту ночь земля вздрогнула. Не вся земля, конечно, но большая часть жителей Южной Калифорнии почувствовала это. Толчок произошел в 1.25, и колебания почвы ощущались в северном направлении до Мерседа в долине Сан-Хоакина, в южном направлении – до океанского побережья между Лос-Анджелесом и Сан-Диего, в западном направлении – до Сан-Луис-Обиспо, расположенного почти на берегу Тихого океана, в юго-восточном – вплоть до пустыни Мохаве, а в восточном – до Долины Смерти. В Лос-Анджелесе, где никаких разрушений не произошло, этот толчок заметили те, кто не спал, а многое от него проснулись. В других крупнейших центрах штата – Окленде, Сан-Франциско, Сакраменто и Сан-Диего – колебаний не чувствовалось, но чуткие сейсмографы зафиксировали землетрясение, очень слабое, в 4,2 балла по шкале Рихтера.

Райдер и Джефф, сидя в гостиной сержанта, ощутили толчок и даже видели его: от удара лампа на потолке отклонилась в сторону примерно на пять сантиметров и раскачивалась в течение двадцати секунд, пока не остановилась. Данн, продолжавший работать в своем кабинете, тоже почувствовал удар, но не обратил на него никакого внимания: ему пришлось пережить довольно много колебаний почвы, и к тому же его занимали более важные вещи. Левинтер, к тому времени уже одевшийся (как и его секретарша), почувствовал толчок через посредство открытой двери своего сейфа, оставшееся содержимое которого проверял с некоторой тревогой. Даже Донахью, у которого еще раскалывалась голова и разум был затуманен четырьмя большими порциями виски, смутно почуял – что-то не так. И хотя фундамент Адлерхейма был прочно вделан в очень твердую скальную породу Сьерра-Невады, там особенно остро восприняли происшедший удар, по той простой причине, что эпицентр землетрясения находился не более чем в двадцати километрах от замка. Наиболее четко землетрясение было зафиксировано сейсмической станцией, созданной прямо в глубине гор, в пещере, где у фон Штрайхера некогда находились винные погреба, а также двумя сейсмографами, которые Моро предусмотрительно установил в двух своих резиденциях, расположенных на расстоянии двадцати четырех километров друг от друга в диаметрально противоположных направлениях.

Естественно, эти удары зарегистрировали и многочисленные институты, которые, в отличие от Моро, имели вполне законный интерес к проблеме. Здесь располагались отделения Центра сейсмологических исследований. Управления водными ресурсами Калифорнии и Калифорнийского технологического института (Калтеха), а также Национального центра геологических исследований в области землетрясений. Последние два, по всей видимости самые важные из четырех, были удобно расположены поблизости от Лос-Анджелеса или Сан-Франциско, то есть тех мест, где могло произойти мощное землетрясение и, как следствие, самые большие разрушения. Институт технологии располагался в Пасадене, а Центр исследований в области землетрясений – в Менло-Парке[10].

Все четыре института постоянно находились в контакте, что давало им возможность моментально определить с предельной точностью эпицентр любого землетрясения.

Алек Бенсон был крупным, спокойным человеком пятидесяти с небольшим лет. Если не считать официальных церемоний, которых он всячески избегал, его неизменной одеждой были серый фланелевый костюм и серая рубашка «поло», удачно гармонирующие с седыми волосами, венчавшими его полное, безмятежное и неизменно улыбающееся лицо. Директор сейсмологического центра, он имел два профессорских звания и так много докторских степеней, что многочисленные коллеги по науке простоты ради предпочитали называть его Алеком. Он считался лучшим сейсмологом мира, по крайней мере в Пасадене. Русские и китайцы хотя и подвергали это сомнению, тем не менее всегда первыми выдвигали его в качестве председателя не слишком частых международных сейсмологических конференций. Глубокое уважение к нему вызывало и то, что Бенсон никогда не возносился над коллегами, разбросанными по всему миру. Он обращался за советами так же часто, как и давал их.

Его главным помощником был профессор Хардвик, спокойный, скромный, вечно держащийся в тени ученый, имеющий не меньше заслуг, чем Бенсон.

– Примерно треть населения штата почувствовала удар, – сказал Хардвик. – Об этом уже сообщалось по телевидению и радио, будет опубликовано в поздних выпусках утренних газет. И еще одно: в Калифорнии около двух миллионов сейсмологов-любителей. Что мы им скажем? Правду?

Алек Бенсон моментально перестал улыбаться. Он в задумчивости оглядел шестерых ученых, собравшихся у него в кабинете, – ядро его научно-исследовательской группы – и внимательно изучил выражения их лиц в безуспешной надежде найти ответ. Все он ждали, что он возьмет решение на себя. Бенсон вздохнул и сказал:

– Вряд ли кто восхищается Джорджем Вашингтоном больше, чем я, и тем не менее говорить правду мы не будем. Лучше маленькая невинная ложь, которая даже не заставит меня испытывать угрызения совести. Ну скажем мы правду, и что это даст? Только еще больше напугаем калифорнийцев. Если должно произойти что-то более серьезное, значит, оно произойдет, и тут мы ничего поделать не можем. В любом случае пока у нас нет оснований утверждать, что это только прелюдия к более сильному землетрясению.

На лице Хардвика было написано сомнение.

– Никаких намеков, предупреждений? Ничего?

– А какая от этого будет польза?

– Ну, в том районе никогда не было зарегистрировано землетрясений.

– Не имеет значения. И не будет иметь значения, даже если последует более сильное землетрясение. Потери возможны незначительные, поскольку район слабо населен. Вспомните долину Оуэне, тысяча восемьсот семьдесят второй год, самое крупное землетрясение, зарегистрированное в Калифорнии за всю ее историю. Сколько людей тогда погибло? Может, человек шестьдесят. Возьмем Арвин-Течапинское землетрясение девятьсот пятьдесят второго года силой семь и семь десятых балла, самое крупное в Южной Калифорнии. Сколько людей погибло? Примерно дюжина. – Бенсон позволил себе свою обычную улыбку. – Если бы этот последний удар случился вдоль разлома Ньюпорт-Инглвуд, вот тогда можно было бы беспокоиться. – Именно в районе этого разлома, проходящего под самым Лос-Анджелесом, в 1933 году произошло знаменитое лонг-бичское землетрясение. – А в данном случае я предпочитаю не будить спящую собаку. Хардвик кивнул. Неохотно, но кивнул.

– Значит, свалим все на добрый старый разлом «Белый волк»?

– Да. Спокойное, взвешенное сообщение для печати. Можете вновь, очень кратко, напомнить о нашей Программе предотвращения землетрясений, сказать, что все идет по плану и сила недавних толчков вполне соответствует предсказанным нами небольшим подвижкам тектонических плит.

– Передать сообщение на теле– и радиостанции?

– Нет. Местной прессе, по телефону. Мы не видим здесь ничего особенного...

Престон, другой помощник Бенсона, сказал:

– Мы не позволим вмешивать сюда этику, так?

Бенсон бодро кивнул:

– С точки зрения науки это непростительно, а вот с точки зрения гуманитарной – назовем это вполне оправданным.

Стоит ли говорить о том, что престиж Бенсона сыграл свою роль – все единодушно с ним согласились.

* * *

В обеденном зале Адлерхейма Моро был так же бодр и рассудителен, обращаясь к собравшимся здесь взволнованным заложникам:

– Уверяю вас, дамы и господа, что для тревоги нет причин. Я согласен, толчок был ужасный, худший из тех, которые мы здесь переживали, но даже если сила удара окажется в тысячу раз больше, с нами ничего не случится. Вы, наверное, уже знаете из телевизионного сообщения, что никаких разрушений в штате нет. К тому же вы все достаточно умны и образованны, чтобы понять, что землетрясения представляют опасность в первую очередь для тех, кто проживает на искусственно намытых землях, на болотистых почвах, неважно, осушенных или нет, и на аллювиальных почвах. Жилища, чьи фундаменты стоят на скальных породах, редко подвергаются разрушениям а у нас под ногами тысячи метров гор. Горная система Сьерра-Невада существует уже миллионы лет. Маловероятно, что она исчезнет в течение одной ночи. С точки зрения землетрясения вряд ли можно найти в Калифорнии более безопасное место.

Он с улыбкой оглядел свою аудиторию и одобрительно кивнул, заметив, что его слова произвели нужное впечатление.

– Не знаю, как вы, господа, но я не допущу, чтобы такой пустяк повлиял на мой ночной сон. Желаю всем спокойной ночи.

Когда Моро вошел в свой кабинет, улыбка на его лице отсутствовала. За письменным столом сидел Абрахам Дюбуа с телефонной трубкой в одной руке и карандашом – в другой, его могучие плечи склонились над крупномасштабной картой Калифорнии.

– Ну что? – произнес Моро.

– Ничего хорошего. – Дюбуа положил трубку и осторожно ткнул карандашом в карту. – Здесь. Определенно здесь. – Он взял масштабную линейку. – Эпицентр, если уж быть точным, находится в восемнадцати с половиной километрах от Адлерхейма. Ничего хорошего, мистер Моро.

– Да уж. – Моро опустился в кресло. – Тебе не кажется злой иронией судьбы, Абрахам, что из всего штата мы выбрали именно то место, на заднем дворе которого, если можно так выразиться, произошло землетрясение?

– Согласен. Это плохой знак. Как бы мне хотелось, чтобы я ошибался в своих расчетах, но, к сожалению, все верно. Проверено и перепроверено. – Дюбуа улыбнулся. – По крайней мере, мы не остановили свой выбор на потухшем вулкане, который, как оказалось, вовсе не потух. Какой у нас есть выбор? Времени нет, альтернативы тоже нет. Здесь находится наше оружие. Кроме того, здесь единственная имеющаяся у нас многочастотная передающая радиостанция. Да, все наши яйца в одной корзине, но если мы попробуем поднять эту корзину и перенести ее в Другое место, то, скорее всего, уроним ее и нам достанутся одни лишь битые яйца для омлета.

– Ладно, я пошел спать, хотя не думаю, что, проснувшись, буду чувствовать себя лучше, чем ты сейчас. – Моро с трудом встал на ноги. – Мы не должны допустить, чтобы какая-то случайность повлияла на наши задумки и планы. Кто знает, возможно, следующее землетрясение произойдет в этом районе только через сто лет. В конце концов, нам известно из разных источников, что в течение нескольких веков здесь не было никаких землетрясений. Так что спи спокойно.

Но Дюбуа не удалось спокойно поспать по той простой причине, что он так и не добрался до постели. Моро тоже спал не более часа. Он проснулся оттого, что горел свет и Дюбуа тряс его за плечо.

– Извините меня. – Дюбуа казался гораздо более жизнерадостным, чем во время их последнего разговора. – Но я только что записал на видеопленку выпуск телевизионных новостей. Думаю, вам стоит как можно быстрее его посмотреть.

– Насчет землетрясения?

Дюбуа кивнул.

– Хорошие новости или плохие?

– Вряд ли можно назвать их плохими. Мне кажется, вы можете обернуть все в свою пользу.

Видеозапись длилась не более пяти минут. Диктор, хорошо осведомленный и умный молодой человек, видимо, достаточно свободно ориентировался в проблеме и говорил, не обращаясь к телеподсказчику. Выглядел он на удивление энергичным и свежим для того, кто находится на ногах уже в 3 часа утра. У него за спиной висела большая рельефная карта Калифорнии, по которой он водил указкой с уверенной легкостью подающего надежды дирижера.

Начал он с того, что кратко изложил факты, известные о данном землетрясении: район, где ощущались толчки, степень ощущения опасности в разных районах, количество вызванных землетрясением разрушений, которое оказалось равно нулю. Затем он продолжил:

"Судя по последним заявлениям авторитетных источников, это землетрясение следует рассматривать скорее как плюс, чем как минус, скорее как повод поздравить себя с успехом, чем как намек на какие-то будущие бедствия. Короче говоря, согласно данным ведущих сейсмологических центров штата, это первое землетрясение, намеренно вызванное человеком.

Если все обстоит действительно так, то происшедшее событие можно рассматривать как новую веху в изучении землетрясений, как первый успех в реализации Программы предотвращения землетрясений. Для калифорнийцев, несомненно, это приятные новости. Напомню вам, что полное название этой программы таково: «Программа предотвращения сдвигов, вызывающих землетрясения», и это, без сомнений, одно из самых неуклюжих и вводящих в заблуждение названий, придуманных нашим научным сообществом за последние годы. Под сдвигами подразумеваются все те приводящие к землетрясениям процессы – трение, скольжение, сталкивание, – которые возникают, когда одна из восьми или, возможно, десяти (никто не знает в точности) земных тектонических плит, на которых плавают континенты, так или иначе толкает другую тектоническую плиту. Название программы вводит в заблуждение, потому что создается впечатление, будто землетрясения могут быть взяты под контроль путем предотвращения этих сдвигов. На самом же деле это означает нечто совершенно противоположное, а именно предотвращение землетрясений, по крайней мере сильных, путем допущения и даже стимулирования этих сдвигов, но так, чтобы это был постепенный и контролируемый процесс уменьшения напряжения между тектоническими плитами, чтобы они скользили сравнительно гладко по отношению друг к Другу, производя серию мелких и безобидных сотрясений через небольшие интервалы времени вместо мощных землетрясений через продолжительные временные интервалы. Секрет, таким образом, кроется в облегчении скольжения путем смазки.

Случайное открытие показало, что возможно изменять характер землетрясений, например увеличивать их частоту. Некто по каким-то причинам, известным только ему, спустил отработанные воды в глубокую скважину близ Денвера и, к своему удивлению, обнаружил, что это вызвало целую серию землетрясений – незначительных, но, вне всякого сомнения, землетрясений. После этого было проведено множество экспериментов как в лабораторных, так и в полевых условиях, которые отчетливо показали уменьшение трения в зоне разлома при увеличении давления вдоль разлома.

Иными словами, увеличение количества жидкости в разломе приводит к уменьшению напряжения, и наоборот. Если между торцами двух тектонических плит возникает давление, то его можно уменьшить путем «инъекции» жидкости. При этом происходит небольшое землетрясение, параметры которого легко контролировать количеством введенной жидкости. Все это получило свое подтверждение несколько лет назад, когда ученые Геологического центра, работавшие на нефтяных полях Рэнгли, в Колорадо, обнаружили что путем введения или извлечения жидкости они могут вызывать землетрясения по собственному усмотрению.

Сейсмологи нашего штата первыми направили теории в практическое русло".

Телеобозреватель, явно получавший удовольствие от роли лектора, начал постукивать указкой по карте.

«Вот отсюда и досюда, – он обозначил линию от мексиканской границы до залива Сан-Франциско, – буровые установки, специально спроектированные для этой цели, пробурили скважины невероятной глубины – до трех тысяч метров – в десяти выбранных местах по направлению с юго-востока на северо-запад. Все скважины находятся в районе разлома, в тех местах, где были зарегистрированы самые мощные землетрясения».

Начав с юга, он ткнул в несколько мест на карте:

«В общей сложности десять буровых скважин. Ученые экспериментируют с различными смесями воды и нефти, которые должны смягчить напряжение в разломе. Вообще-то это даже не смеси, потому что вода и нефть не смешиваются. Сперва идет нефть, затем состав, который обычно называют грязью. Все это вводится как можно глубже. А затем через трещины в горных скалах под большим давлением подают воду».

Он замолчал, секунд пять смотрел в камеру, вероятно для усиления эффекта, потом повернулся к карте, приложил конец указки к южной оконечности долины Сан-Хоакин и вновь посмотрел в камеру.

«И вот здесь в час двадцать пять после полуночи, похоже, сработала нефть. В тридцати – сорока километрах к юго-востоку от Бейкерсфилда. В том самом месте, где четверть века назад находился эпицентр сильного землетрясения. И в том самом месте, где установлена шестая буровая скважина. Дамы и господа, я представляю вам главного злодея – разлом „Белый волк“. – Ведущий улыбнулся задорной мальчишеской улыбкой. – И теперь, уважаемые телезрители вы знаете столько же, сколько и я, хотя, наверное это немного. Но бояться ничего не надо. Уверен, наши специалисты-сейсмологи подробно объяснят вам все во время следующих встреч».

Дюбуа и Моро молча поднялись со своих мест, посмотрели друг на друга, затем подошли к карте, разложенной на письменном столе.

– Ты абсолютно уверен, что расчеты сделаны правильно? – спросил Моро.

– Все трое наших сейсмологов готовы в этом поклясться.

– И эти трое считают, что эпицентр находится в разломе «Гарлок», а не «Белый волк»?

– Им лучше знать. Не только потому, что у них богатый опыт, но и потому, что мы сидим практически прямо над разломом «Гарлок».

– Неужели Сейсмологический центр, Геологический центр, Калтех и прочие научные организации, тем более работающие в тесном контакте друг с другом, совершили одну и ту же ошибку?

– Нет, конечно, – уверенно заявил Дюбуа. – Это самый лучший район в мире с точки зрения контроля над землетрясениями, и к тому же в этих организациях работают специалисты мирового класса.

– Значит, они солгали?

– Да.

– Зачем им лгать?

– У меня тут было время подумать, – почти извиняясь, произнес Дюбуа. – Мне кажется, это объясняется двумя причинами. Во-первых, Калифорния сегодня охвачена страхом. Все почти уверены, что в один прекрасный день, возможно благодаря деятельности наших знаменитых ученых-сейсмологов, произойдет мощнейшее землетрясение, по сравнению с которым землетрясение девятьсот шестого года в Сан-Франциско покажется невинным фейерверком. Вполне вероятно, что власти штата пытаются снять этот страх, заявляя, что нынешнее землетрясение было вызвано человеком. Во-вторых, не исключено, что все эти умники-сейсмологи сами пребывают в страхе, чувствуя, что плавают в мутной воде, а в действительности не ведают, что творят. Экспериментируя с разнообразными скважинами, они могли вызвать то чего совсем не ожидали, – колебания почвы в разломе «Гарлок», где у них нет никакой скважины. Но зато имеется буровая вышка прямо в самом центре Тиджонского ущелья на разломе Сан-Андреас и в Фрейзиер-Парке неподалеку от Форт-Тиджона, где пересекаются разломы Сан-Андреас и Гарлок.

– Вот это, на мой взгляд, и есть объяснение. А если оно верное, то землетрясение может повториться, да еще в более крупном масштабе. Сомневаюсь, что нам это понравится. – Моро сжал губы, а затем медленно улыбнулся. – У тебя было больше времени над этим покумекать, чем у меня. Кажется, ты произнес что-то типа: «Вы можете обернуть все в свою пользу».

Дюбуа улыбнулся в ответ и молча кивнул.

– Сейчас десять минут четвертого. Разве можно придумать лучшее время для «Гленфиддиша»? Ты со мной согласен?

– Для вдохновения.

– Вот именно. Ты считаешь, что мы должны освободить почтенные сейсмологические организации от страха, что широкая публика может связать неожиданные землетрясения – то есть толчки в тех местах, где их никто не ждет, – с их беспорядочными попытками повлиять на сейсмические процессы? И если жители желают знать правду, ее стоит сказать?

– Что-то в этом роде.

Моро вновь улыбнулся.

– Я с нетерпением жду момента, когда сяду писать это коммюнике.

* * *

Когда Райдер проснулся, ему было не до улыбок. Он тихо, но с чувством выругался и протянул руку к телефону. Звонил Данн.

– Извините, что разбудил вас, Райдер.

– Все в порядке. Я проспал почти три часа.

– А я – ни одного. Вы смотрели передачу новостей где-то около трех часов утра?

– Ту, где речь шла о разломе «Белый волк»? Да.

– Новое сообщение, еще более интересное, будет минут через пять. Наверное, по всем каналам.

– И что на этот раз?

– Думаю, лучше будет, если вы сами посмотрите. Я позвоню после.

Райдер положил трубку, вновь ее поднял, сообщил брюзжащему Джеффу, что по телевизору будет передача, которую следует посмотреть, опять выругался и пошел в гостиную. Диктор – тот же самый жизнерадостный юнец, которого он видел часа за три до этого, – перешел прямо к делу:

«Мы только что получили сообщение от мистера Моро, который вчера утверждал, что именно он осуществил нападение на атомную станцию Сан-Руфино, где похитил ядерное топливо. У нас нет оснований сомневаться в том, что он похитил радиоактивный материал именно в таком количестве, как утверждал. Относительно последнего сообщения руководство станции не совсем уверено, что оно поступило от того же человека. Возможно, это мистификация. Но поскольку различные средства массовой информации получили данное сообщение таким же образом, как и предыдущее, и оно не было опровергнуто, этого достаточно, чтобы считать его подлинным. Действительно ли оно подлинное или нет, решать вам».

Дальше шел текст сообщения:

"Граждане Калифорнии, вас намеренно обманывают ведущие сейсмологи штата. Эпицентр землетрясения, которое произошло сегодня ночью, находился, вопреки лживым заверениям, вовсе не в районе разлома «Белый волк», и это могут подтвердить многие жители штата, у которых есть домашние сейсмографы. Каждый из них по отдельности не может бросить вызов руководителям официальных организаций штата, но все вместе мы можем доказать, что эти государственные учреждения лгут. Думаю, мое предложение получит поддержку масс. Причина, по которой эти институты прибегли ко лжи, заключается в том, что они пытаются ослабить не только все возрастающий страх населения перед мощным непредсказуемым землетрясением, но и свои собственные опасения, что жители штата могут связать недавние толчки с их сомнительными попытками оказать воздействие на земную кору в рамках Программы предотвращения землетрясений.

Я могу развеять страхи ученых. Они не несут ответственности за этот сейсмический толчок. Ответственность за него лежит на мне. Эпицентр землетрясения находится не под «Белым волком», а под разломом Гарлок, который является самым большим в штате после разлома Сан-Андреас. Гарлок расположен параллельно «Белому волку» и настолько близко к нему, что сейсмологи могли легко обмануться, неправильно прочитав показания приборов или решив, что они вышли из строя. По правде говоря, я не ожидал, что стану причиной этого небольшого землетрясения, поскольку в данном районе никогда не было зарегистрировано никаких землетрясений, которые могли бы объяснить существование этой огромной трещины. Маленький атомный заряд был взорван мной сегодня в час двадцать пять в чисто экспериментальных целях, чтобы убедиться, сработает он или нет. Результаты удовлетворительные.

Вполне возможно, многие в нашем штате не поверят тому, что я говорю. Все сомнения исчезнут и в штате и в стране, когда завтра – время и место будут объявлены дополнительно – я взорву второй атомный заряд мощностью в одну килотонну. Он уже установлен. Бомба такой силы уничтожила Хиросиму".

«Это все. – На лице ведущего больше не было улыбки, которую он позволил себе в предыдущем выпуске новостей. – Возможно, это просто розыгрыш. Если же нет, то перспектива плачевная, просто ужасная. Стоило бы подумать о возможных последствиях и намерениях...»

Райдер выключил телевизор. Думать он мог и самостоятельно. Он сварил кофе и выпил несколько чашек, пока принимал душ, брился и одевался. День обещал быть долгим. Он пил уже четвертую чашку, когда ему позвонил Данн с извинениями, что не связался с ним сразу после телепередачи.

– Мастерский удар, – сказал Райдер. – У меня возникает только один вопрос: неужели власти штата в лице уважаемых сейсмологов лгали нам?

– Понятия не имею.

– А я думаю, что да.

– Может быть, и так. Дело в том, что у нас нет тесной связи с Пасаденой. Только с нашей конторой в Лос-Анджелесе. Сассун ужасно расстроен, в том числе и из-за вас. Он желает видеть нас обоих. В девять часов. Возьмите с собой сына. Приезжайте как можно быстрее.

– Сейчас? Но еще только без двадцати семь.

– Мне кое-что надо вам сказать. Это не телефонный разговор.

– Телефоны прослушиваются и здесь и там, – пробурчал Райдер. – В нашем штате у человека не осталось права на личную жизнь.

* * *

Райдер с сыном появились в кабинете Данна в самом начале восьмого. Их встретил бодрый, энергичный человек. Ничто не свидетельствовало о том, что Данн провел бессонную ночь. Кроме него, в кабинете никого не было.

– Жучков в комнате нет? – поинтересовался Райдер.

– Когда я оставляю здесь наедине двух подозреваемых, то ставлю. В иных случаях нет.

– Ну и где большой белый начальник?

– Сассун все еще в Лос-Анджелесе. Пока что остается там. Как я уже сказал, он расстроен. Во-первых, происшествие имело место на его территории. Во-вторых, директор ФБР пляшет под дудку из Вашингтона. В-третьих, ЦРУ ухватилось за это дело и тоже хочет принять в нем участие. А всем, наверное, хорошо известно, что ФБР и ЦРУ практически не разговаривают друг с другом. Когда же они вынуждены общаться, все чувствуют, как трещит лед.

– Как же они собираются участвовать в деле?

– Об этом речь пойдет позже. Через несколько минут мы с вами предпримем короткое путешествие на вертолете. В Пасадену. Босс сказал, чтобы мы были в девять ноль-ноль, мы и будем точно в срок.

Райдер с обманчивой мягкостью заметил:

– На ушедшего в отставку полицейского юрисдикция ФБР не распространяется.

– Слова «пожалуйста» от меня не дождетесь. Вас и дикие лошади не остановят. – Данн сложил все бумаги в стопку. – Пока вы с Джеффом отдыхали, мы, как обычно, трудились всю ночь. Записывать что-нибудь будете?

– Нет необходимости. Джефф у меня вместо банка памяти. В радиусе тридцати миль он может по номеру определить владельцев тысячи машин.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы имели дело с номерами машин! Ну да ладно, начнем. Итак, наш друг Карлтон, заместитель начальника охраны, захваченный вместе с другими заложниками. На него имеется несколько дел. Капитан, армейская разведка, НАТО, Германия. Никаких глупостей. Ни шпионажа в духе плаща и кинжала, ни контршпионажа. Кажется, ему удалось просочиться в коммунистическую ячейку немцев, работавших на базе. Есть неподтвержденные подозрения о его чересчур тесных с ними контактах. Ему предлагали перевестись в танковый батальон регулярной армии. Отказался. Ушел в отставку. Со службы его не увольняли, в отставку насильно не отправляли. Можно сказать, с армией ему было не по пути. По крайней мере, так они утверждают. Возможно, так и есть. Даже если бы подобные подозрения не подтвердились, его армейской карьере конец. Больше из Пентагона никаких сведений выудить не удалось.

– Значит, просто намек на связь с коммунистами?

– Для ЦРУ вполне достаточно. В Пентагоне вы на каждом шагу натыкаетесь на их агентов. Стоит какому-нибудь красному чихнуть под кроватью, как ЦРУ сразу же хватается за цианид, пистолет и бог знает за что еще. Характеристики Карлтона как охранника. Работал на станции в Иллинойсе, находящейся в ведении Комиссии по атомной энергии. Хорошие отзывы. Вот, в частности, отзыв начальника охраны. А вот рекомендации с атомных заводов в Декейтере, штат Алабама, хотя Карлтон никогда там не бывал. Во всяком случае, не под таким именем и не в системе охраны. Возможно, в другом качестве и под другим именем, но маловероятно. Между прочим, в то время там совершенно случайно возник чудовищный пожар, но он в этом не виноват. Согласно рекомендациям, именно он выявил, что техники искали утечку воздуха при помощи зажженной свечи.

– Откуда появились рекомендации?

– Сфабрикованы.

Джефф спросил:

– Почему же Фергюсон, начальник охраны, не проверил их подлинность?

Внезапно голос Данна стал скучным.

– Он признает, что не сделал этого. Фергюсон сам бывал на этих заводах и говорит, что Карлтон знал столько подробностей об этом месте, включая данные о пожаре, что он посчитал проверку бессмысленной.

– Как мог Карлтон узнать о пожаре?

– Информация о нем не засекречена. Были сообщения в прессе.

– И сколько времени он якобы провел на заводах? – спросил Райдер.

– Пятнадцать месяцев.

– То есть на это время он просто выпал из жизни?

– Сержант Райдер, вы же знаете, что человек, обладающий определенным опытом, может нелегально проживать в этой стране в течение пятнадцати лет и даже не всплывать на поверхность.

– Он мог выехать из страны. Тогда у него должен быть паспорт.

Данн посмотрел на сержанта, кивнул и сделал себе пометку.

– Вашингтон обратился с запросом в Комиссию по атомной энергии. Они записывают, кто, когда, за какой информацией обратился, какими источниками пользовался и так далее. Оказывается, станцией Сан-Руфино никто не интересовался – нечем было интересоваться. Выясняя этот вопрос, я вытащил Яблонского прямо из постели. Сперва он отказывался говорить. Выдал обычные угрозы в адрес ФБР. Затем признался, что у них был план построить здесь новый ускоритель. А это уже вне ведения Комиссии по атомной энергии. Совершенно секретно. Никаких досье.

– Выходит, Карлтон – человек, который нам нужен?

– Да. Хотя от этого мало толку, ведь он сейчас у Моро. – Данн обратился к другой бумаге. – Вы хотели получить список всех организованных и преуспевающих – кажется, так мы их охарактеризовали – чудаков, странных, оригиналов и прочих имеющихся в нашем штате. Вот он. Я, кажется, говорил, что таких групп около двухсот. На самом деле – сто тридцать пять. Чтобы все проверить, понадобится целая вечность. И потом, если они организованные да преуспевающие, у них у всех наверняка надежная крыша.

– Мы можем сократить список. Для начала, это должна быть большая группа, сравнительно новая, возникшая с какой-нибудь целью где-то в пределах последнего года.

– Придется уточнить численность и даты. – Данн безропотно сделал еще одну пометку. – Видите, как дотошно мы работаем? Ну а теперь о нашем друге Моро. Как ни удивительно, ни нам, ни полиции ничего не известно об одноглазом преступнике с изувеченными руками.

Джефф посмотрел на отца.

– Помнишь записку Сьюзен? Она написала «американец» и поставила знак вопроса.

– И ведь правда. Да, майор, сделайте себе еще пометку. Необходимо связаться с Парижем, с Интерполом.

– Ага, уже понадобился Интерпол. Теперь о записях, которые вы изъяли у Донахью. Выяснить было нетрудно. Пришлось, правда, разбудить чуть ли не половину банкиров и банковских кассиров нашего штата. Местное отделение банка Америки. Счет закрыт четыре дня назад молодой длинноволосой блондинкой в темных очках с толстыми стеклами.

– То есть с нормальным зрением и в парике.

– Похоже на то. Некая миссис Джин Харт, проживающая на Кромвелл-бридж, восемьсот. По этому адресу действительно проживает миссис Джин Харт. Но ей уже за семьдесят, и никакого счета в банке у нее нет. Банковский кассир не стал считать банкноты, просто протянул запечатанную пачку с десятью тысячами.

– Которые Донахью разделил на восемь частей, чтобы вложить в восемь банков. Нам нужны его отпечатки пальцев.

– Мы их раздобыли. Один из моих парней с помощью вашего друга, сержанта Паркера, который, как и вы, терпеть не может Донахью, залезли к нему в кабинет в три часа утра и сняли отпечатки пальцев.

– Вы действительно были очень заняты.

– Я тут ни при чем. Все время сидел здесь и отвечал на телефонные звонки. Но под моим началом четырнадцать человек, и они на самом деле работали всю ночь напропалую. Короче, на банкнотах мы нашли чудесные четкие отпечатки, принадлежащие Донахью. Что самое интересное, там обнаружились и отпечатки пальцев Левинтера.

– Того, кто платит. Что-нибудь выяснилось по поводу его пистолета?

– Ничего. Не зарегистрирован, но в этом ничего подозрительного: судьям постоянно угрожают. Кстати, он им давно не пользовался. В стволе обнаружена пыль. Глушитель, наверное, свидетельствует о том, что это за человек, но нельзя же его повесить на этом основании.

– У ФБР есть на него дело. Все еще не хотите показать мне его?

– На данный момент не хочу. Ничего хорошего в нем нет, но и плохого тоже. Связи с преступниками не установлены. Имеющийся список его телефонных звонков подтверждает это. Судя по списку, он знаком чуть ли не с каждым политиком и мэром в штате.

– А вы говорите, что никаких связей с преступниками не установлено! Что еще?

– Ни мы, ни полиция не удовлетворены некоторыми приговорами, которые он вынес за последние годы. – Данн заглянул в лежащий перед ним документ. – Враги его закадычных друзей получили незаслуженно серьезное наказание, а преступники, связанные с этими друзьями – повторяю, его личные связи с преступным миром не выявлены, – отделались легкими, на удивление легкими приговорами.

– Вероятно, ему за это отстегнули?

– Доказательств нет, но что еще можно подумать? Как бы то ни было, он не столь наивен, как его любимец Донахью. Никаких счетов под фальшивыми именами в местных банках. По крайней мере, известных нам. Но время от времени мы проверяем его корреспонденцию, не вскрывая, конечно.

– Вы такие же мерзавцы, как и КГБ.

Данн проигнорировал это замечание.

– Иногда он получает письма из Цюриха, хотя сам никогда туда не пишет. Наш приятель-законник хорошо заметает следы.

– Действует через посредников? С их помощью делает вклады на номерной счет?

– Что же еще? Но тут глухо. Швейцарские банки раскрывают свои секреты только в тех случаях, когда их вкладчик признан преступником по суду.

– Как насчет книги «Айвенго» и записной книжки с шифровками, которые я нашел в его сейфе?

– Судя по всему, это разные телефонные номера, главным образом в Калифорнии и Техасе. Кое-какие записи похожи на метеорологические сводки. В этом направлении наметился прогресс. По крайней мере, в Вашингтоне. В Калифорнии нет дешифровщиков, специализирующихся на русских шифрах.

– Русских?

– Вне всякого сомнения. Простой вариант – простой для них, разумеется, – хорошо известного русского шифра. Неужели снова красные прячутся в кустах? Записи, возможно, что-то значат, а может быть, и нет. Еще одна причина, чтобы этим делом заинтересовалось ЦРУ. Могу предположить, что основная масса вашингтонских дешифровщиков так или иначе находится на содержании у ЦРУ.

– А секретарша Левинтера – русская. Точнее, русская по происхождению. Может, она шифровальщик?

– Если бы здесь была одна из десятка известных стран в мире, то я доставил бы сюда красотку Беттину и через десять минут выбил бы из нее правду. К сожалению, здесь у нас не одна из этих десяти стран. – Он помолчал. – Кстати, у Донахью ведь были русские автоматы.

– Ну да. Автоматы Калашникова. Разрешение на ввоз...

– Отсутствует. Официально в нашей стране таких автоматов нет. У Пентагона они, конечно, имеются, но вот откуда – они нам не скажут. Думаю, у британцев они тоже есть: в Северной Ирландии удалось захватить несколько складов оружия, принадлежащего ИРА.

– А Донахью к тому же ирландец во втором поколении.

– Господи, у меня и без того голова трещит! – Чтобы продемонстрировать свои мучения, Данн на мгновение уронил голову на руки, затем снова поднял ее. – Кстати, что мог искать Донахью в вашем доме?

– Я догадался. – Судя по всему, эта мысль не доставила Райдеру никакого удовольствия. – Достаточно сложить дважды два, чтобы сделать правильный вывод. Он заявился к нам не потому, что мы с Джеффом были невежливы по отношению к нему и даже нанесли определенный урон его собственности, включая фургон, предназначенный для слежки. Нет, в этом он никогда бы не признался. И конечно, не потому, что нам удалось раздобыть в Сан-Руфино какие-то вещественные доказательства. Он понятия не имел о том, что я нашел, у него даже не было времени съездить в Сан-Руфино. Но это лишний раз доказывает, что он не успел съездить и к Левинтеру за ордером на обыск. Да и вряд ли он осмелился бы на это: если бы Левинтер узнал, зачем на самом деле необходим обыск, он посчитал бы самого Донахью угрозой и не только не подписал бы ордер, но и разделался бы с Донахью.

Данн давно утратил свою первоначальную живость и бодрость.

– Я же сказал вам, у меня болит голова, – жалобно произнес он.

– По-моему, если тщательнее обыскать дом Донахью или его рабочий кабинет, то обнаружится целая пачка ордеров, уже подписанных Левинтером. Донахью оставалось только заполнять их. Я сказал ему, что у меня есть на него досье. Вот он и пришел за ним. Факт настолько очевидный, что вначале я упустил его из виду. А ведь я говорил Донахью, что он слишком туп и действует от себя лично. Так и есть, тем более что происшедшее касается его особы.

– Убедительно, ничего не скажешь. Им обоим понадобится прикрытие.

– Не думаю. Они же не знают, что у нас в руках имеются доказательства. Донахью, сам вор по натуре, автоматически придет к выводу, что только воры могли украсть его деньги и оружие, и не станет афишировать это происшествие. То же самое можно сказать и в отношении Левинтера. Конечно, сперва при мысли о похищенной шифровальной книжке и снятых отпечатках пальцев ему придется немало поволноваться, но затем он узнает, если уже не узнал, что его фотография, где он снят в весьма пикантной ситуации со своей секретаршей, в «Глоб» опубликована не будет. Левинтер тихо наведет справки, поймет, что сфотографировавшие его люди не имеют никакого отношения к журналу, и вынужден будет прийти к заключению, что имеет место шантаж с целью помешать его назначению руководителем Верховного суда штата. Вы же сами говорили, что у него влиятельные друзья. Следовательно, не может не быть влиятельных и сильных врагов. Какой бы ни была причина, шантажистов он не боится. Шантажистам русские шифры неизвестны. Правда, у него взяли отпечатки пальцев, но полицейские в масках не ходят и отпечатки в постели не снимают – сперва они вас арестовывают. А о шантажистах позаботиться он может. Калифорнийский закон безжалостен по отношению к их племени, а Левинтер и есть закон.

– Ты мог сказать мне обо всем раньше, – с укором произнес Джефф.

– Мне казалось, ты и так понял.

– Вы все рассчитали заранее? До того, как отправились к ним? – спросил Данн.

Райдер кивнул.

– Вы намного умнее любого полицейского. И даже работника ФБР. Есть какие-нибудь предложения?

– Прослушивать телефон Левинтера.

– Незаконно. Члены конгресса в наши дни настроены против прослушивания – видимо, сами опасаются, как бы их не стали прослушивать. Это можно устроить за час или два.

– Вы понимаете, конечно, что это будет второй жучок на его линии.

– Второй?

– А как вы думаете, почему шериф Хартман мертв?

– Наверное, слишком много болтал. Новый человек, еще глубоко не увяз и решил выйти из дела, пока не поздно.

– Это, конечно, тоже. Но как все произошло? Вероятно, Моро прослушивал разговоры Левинтера. А я ночью звонил из его дома на телефонную станцию с просьбой дать мне адрес Хартмана. Кто-то подслушал наш разговор и добрался до Хартмана раньше нас. Кстати, бесполезно искать пулю, убившую его. Это была разрывная пуля, и она непригодна для опознания из-за первичной деформации и дальнейшего расплющивания о кирпичную стену. Баллистическая экспертиза тут бессильна.

– Вы сказали «кто-то»?

– Возможно, Донахью – он уже приходил в сознание, когда мы ушли из его дома – или кто-нибудь из его криминальных подручных. Раминов не единственный.

– Вы называли себя, когда звонили?

– Мне пришлось это сделать, чтобы получить нужную информацию.

– Значит, Донахью известно, что вы были у Левинтера. Тогда и судья это знает.

– Не обязательно. Сообщив Левинтеру о моем звонке, Донахью практически признается, что прослушивал его. Точно так же, если Донахью или кто-то другой подслушал мой разговор с Аароном из «Экземинера», то все равно не сможет сказать об этом Левинтеру. Правда, я очень сомневаюсь, что мой второй разговор по телефону прослушивался. Наш любитель подслушивать, услышав имя Хартмана и упоминание его адреса, сломя голову должен был броситься к нему домой.

Данн посмотрел на сержанта с любопытством, можно даже сказать, с некоторым уважением.

– Короче, вы учли все возможности.

– Надеюсь, что да. Но сомневаюсь.

Один из стоявших на столе телефонов зазвонил. Данн молча выслушал сообщение. Его губы сжались, с лица исчезло всякое выражение. Несколько раз он кивнул головой, сказал: «Я это сделаю», положил трубку и посмотрел на Райдера.

Без каких-либо заметных изменений в голосе Райдер произнес:

– Я говорил вам, что невозможно учесть все. Они схватили Пегги?

– Да.

Стул, на котором сидел Джефф, грохнулся на пол. Юноша вскочил на ноги, его лицо мгновенно утратило свои краски.

– Пегги! Что с ней случилось?

– Они схватили ее. Как заложницу.

– Заложницу! Вы же вчера вечером обещали... Будь проклято ваше чертово ФБР!

– Два работника этого проклятого, как вы говорите, ФБР, – тихо произнес Данн, – находятся сейчас в больнице. Один в критическом состоянии. Пегги, по крайней мере, не пострадала.

– Сядь, Джефф, – все так же бесстрастно приказал Райдер и посмотрел на Данна. – Меня уверяли, что беспокоиться не о чем.

– Увы. Вы сможете узнать кольцо с аметистом, который она носит на мизинце левой руки? – Глаза Данна мрачно сверкнули. – Особенно если, по их словам, оно останется на пальце?

Джефф в это время как раз поднимал свой стул. Он застыл на месте, судорожно сжав руками перекладины спинки, словно собираясь сломать их.

– Господи, папа! – хрипло произнес он. – Ну что ты здесь сидишь? Это же... это же не по-людски. Ведь это Пегги! Наша Пегги! Мы не можем больше оставаться здесь. Пошли. Мы быстро туда доберемся.

– Тише, Джефф, тише. И куда же это мы быстро доберемся?

– В Сан-Диего.

Райдер заговорил намеренно холодным голосом:

– Ты никогда не станешь хорошим полицейским, пока не научишься думать как полицейский. Пегги, Сан-Диего – это же только часть огромной паутины. Надо найти самого паука в центре его паутины. Найти и убить его. А искать надо не в Сан-Диего.

– Тогда я пойду сам! Ты меня не остановишь. Если тебе нравится просто сидеть и...

– Заткнись! – Голос Данна был настолько же резок, насколько голос Райдера холоден. Но он тут же смягчил свой тон. – Послушай, Джефф, нам известно, что она твоя сестра. Твоя единственная и любимая сестра. Но Сан-Диего не захолустный городишко, а второй по величине город штата. Там сотни полицейских, десятки опытных детективов, ФБР. Там есть все необходимые специалисты. А ты таковым не являешься, ты даже города не знаешь. Сейчас, наверное, уже десятки людей ее ищут. Чем ты можешь помочь? – Данн пытался взывать к разуму молодого человека. – Твой отец прав. Лучше убить паука в его логове.

– Да, наверное, так лучше. – Джефф опустился на стул, но слабая дрожь в руках показывала, что слепая ярость и страх за сестру еще не покинули его. – Да, наверное, так лучше. Но почему именно ты, папа? Почему? Ведь, схватив Пегги, они нацелились на тебя?

– Потому что они боятся его, – ответил Данн. – Потому что им хорошо известна его репутация, его решительность, то, что он никогда не сдается. А больше всего они боятся его потому, что он действует вне рамок закона. Левинтер, Донахью, Хартман – три винтика из одной машины, а если учитывать Раминова, то четыре, и он раскрыл их за считанные часы. Человек, действующий по указанию, по закону, никогда бы не добрался ни до одного из них.

– Да, но как им удалось...

– Теперь мне все ясно, – перебил его Райдер. – Я говорил, что Донахью никогда не осмелится сказать судье, что мы с тобой были у него в доме. Но он сообщил это тому, кто приказал ему установить прослушивание. Только теперь, когда уже слишком поздно, я вдруг понял, что сам Донахью нипочем бы не догадался поставить жучок.

– И кто же этот неизвестный?

– Скорее всего, просто голос по телефону. Связующее звено. Посредник между Донахью и Моро. А я еще называл Донахью тупицей! Как такое могло со мною произойти? – Он закурил «Голуаз» и уставился на голубоватый дым. – Старый добрый сержант Райдер учел все возможности...

Глава 6

Золотистые утра совсем не редкость в «золотом» штате, и это утро выдалось как раз таким – спокойным, чистым и прекрасным. Горячие лучи солнца пронзали синеву безоблачного неба. Вид, открывающийся с вершин Сьерры на затянутую туманом долину Сан-Хоакина, на залитые солнцем пики и долины прибрежной горной цепи, не мог не приводить в восхищение и вызывал душевный подъем у любого, за исключением, пожалуй, лишь очень больных людей, близоруких слепцов, безнадежных мизантропов, а также преступников, которые держали заложников за мрачными стенами Аолерхейма. Следует добавить, что вид, открывающийся с западной стены замка, высоко возвышающейся над внутренним двором, портила, если не эстетически, то психологически, трехрядная колючая проволока, по которой был пропущен ток в две тысячи вольт.

Как бы то ни было, Сьюзен Райдер не чувствовала никакого душевного подъема. Конечно, ничто не могло бы лишить ее привлекательности, но она была бледной и усталой, а под глазами появилась сумеречная синева, отнюдь не из-за использования косметики. Ночью она спала не более четверти часа и проснулась с глубоким убеждением, что произошло нечто даже более страшное, чем их заточение в столь мрачном месте. Сьюзен, чья мать была шотландкой, часто – и лишь наполовину в шутку – утверждала, что обладает даром ясновидения, потому что всегда знает, в какой момент где-то в другом месте происходит что-то ужасное. Она действительно проснулась в тот самый момент, когда два фэбээровца, охранявших ее дочь, были ранены в Сан-Диего. Тяжесть на сердце была скорее физическим, нежели душевным ощущением, и она не могла объяснить свое состояние. «Да, – угрюмо думала она, – сейчас я совсем не похожа на ту жизнерадостную и улыбающуюся женщину, которая всегда оказывалась в центре внимания, где бы ни появлялась. Я отдала бы все на свете, лишь бы взглянуть в уверенное лицо мужа, почувствовать прикосновение его руки, прижаться к его надежному плечу».

И тут чья-то рука коснулась ее плеча. Это была Джулия Джонсон. Ее глаза потускнели и стали красными, будто она всю ночь не отходила от бара, предусмотрительно установленного Моро в каждом номере. Сьюзен обняла девушку за узкие плечи и прижала ее к себе. Никто не произнес ни слова. Тут нечего было сказать.

Лишь они двое оставались в своем заточении. Все остальные пятеро узников бесцельно бродили по двору замка, избегая разговоров друг с другом. Видимо, каждому из них хотелось оказаться наедине со своими горькими мыслями. Только сейчас они начали осознавать всю сложность своего положения. Впрочем, одних этих зловещих массивных стен было вполне достаточно, чтобы погрузить в мрачное настроение самых легкомысленных и общительных людей.

Удар гонга, раздавшийся со стороны огромного зала, вызвал у всех чуть ли не чувство облегчения. Сьюзен и Джулия осторожно спустились по каменным ступенькам – перил здесь не было – и присоединились к остальным, которые уже сидели за длинными столами, на которых был сервирован завтрак. Он состоял из первоклассного мясного блюда, которое сделало бы честь любой гостинице. Но за исключением доктора Хили и доктора Брамуэлла, поглощавших еду с аппетитом бывалых постояльцев, все лишь потихоньку пили кофе и гоняли по столу кусочки хлеба. В зале царила тревожная атмосфера.

Они уже заканчивали трапезу (которую многие из них и не начинали), когда в зал вошли Моро и Дюбуа, улыбающиеся, приветливые, любезные, щедро рассыпающие налево и направо пожелания доброго утра и выражения надежды, что все хорошо выспались и отдохнули ночью. Покончив с этим, Моро в удивлении поднял брови.

– Насколько я вижу, двое наших новых гостей, профессор Барнетт и доктор Шмидт, отсутствуют. Ахмед, – обратился к одному из своих помощников в белых одеждах. – Спроси у них, не будут ли они так любезны присоединиться к нашему обществу.

Прошло пять минут, и в зале появились ученые – оба в помятой одежде, будто они в ней и спали (что, собственно говоря, соответствовало истине), оба небритые и осоловелые, в чем Моро мог винить только самого себя, ибо это по его указу в их номерах выпивки было в избытке. Возможно, ему просто не было известно, что громкая научная известность, которой пользовались эти двое физиков в Сан-Диего и в Калифорнийском университете Лос-Анджелеса, могла соперничать только с их громкой известностью в области вакхического застолья.

Моро выдержал довольно продолжительную паузу и наконец заговорил:

– Одно небольшое дельце. Я попросил бы вас всех поставить свои подписи. Абрахам, будь любезен.

Дюбуа добродушно кивнул, взял целую пачку бумаг и обошел стол, положив перед каждым из девяти заложников отпечатанное письмо, конверт и ручку.

– Что все это значит, вы, безмозглый ублюдок? – Знаменитый темперамент профессора Барнетта вследствие чудовищного похмелья стал еще более взрывным. – Это же копия письма, которое я вчера написал своей жене!

– Слово в слово, уверяю вас. Вам остается только расписаться.

– Провалиться мне на месте, если я это сделаю!

– Лично мне все равно, – отозвался Моро. – Я попросил вас подписаться под письмами только для того, чтобы ваши близкие знали – вы здоровы и находитесь в безопасности. Подписывать письма будете по очереди, начиная с того конца стола. Ручку сразу же отдаете Абрахаму. Благодарю вас. Миссис Райдер, вы, наверное, сошли с ума.

– Сошла с ума, мистер Моро? – переспросила она с натянутой улыбкой. – Почему вы так решили?

– А вот почему. – Он положил перед ней конверт адресом вверх. – Это вы писали?

– Да, конечно. Мой почерк.

– Очень хорошо.

Моро перевернул конверт, и Сьюзен увидела, что он разрезан с трех сторон. У нее во рту сразу же пересохло. Моро раскрыл конверт, разгладил его и показал на маленькое сероватое пятнышко в центре внутренней стороны.

– Эта бумага первоначально быта совершенно чистой, но существуют химические составы, которые делают видимым любой текст, чем бы он ни был написан. Конечно, даже самая предусмотрительная жена полицейского не станет носить с собой симпатические чернила. Это небольшое пятнышко оставлено уксусной кислотой, которая входит в состав аспирина и в некоторые виды лака для ногтей. Насколько я заметил, вы пользуетесь бесцветным лаком. Ваш муж очень опытный, я бы даже сказал, блестящий детектив. Наверняка и жена у него достаточно умна. Как только он получит письмо, естественно, сразу же отнесет его в полицейскую лабораторию. Вы, я вижу, воспользовались стенографией. И что же тут написано, миссис Райдер?

– Адлерхейм, – тусклым голосом произнесла она.

– Очень, очень дерзко, миссис Райдер. Предприимчиво, умно, изобретательно, называйте как хотите, но дерзко.

Сьюзен уставилась взглядом в стол.

– Что вы собираетесь сделать со мной?

– Сделать с вами? Посадить на две недели на хлеб и воду? Нет, конечно. Я не воюю с женщинами. Ваше разочарование будет достаточным наказанием. – Он огляделся по сторонам. – Профессор Барнетт, доктор Шмидт, доктор Хили, доктор Брамуэлл, буду рад, если вы составите мне компанию.

Моро провел всех четверых в большую комнату, расположенную рядом с его кабинетом. Она отличалась тем, что в ней отсутствовали окна и вдоль трех стен вплотную стояли шкафы с документами. На оставшейся свободной стене висели совершенно неуместные здесь картины эпохи барокко в золоченых рамах, по всей видимости некогда бывшие ядром знаменитой художественной коллекции фон Штрайхера. Тут же висело зеркало в позолоченной раме. В центре комнаты стоял большой стол, вокруг него – с полдюжины стульев. На столе лежала стопка больших листов бумаги, на самом верхнем из которых был какой-то чертеж. Рядом со столом стоял сервировочный столик с разнообразными напитками.

– Так вот, господа, – сказал Моро. – Я буду рад, если вы окажете мне одну любезность. Уверяю вас, это никоим образом не затронет вашу честь. Будьте любезны, просмотрите эти бумаги и скажите, что вы об этом думаете.

– Будь я проклят, если мы станем хоть что-нибудь делать, – заявил Барнетт своим обычным язвительным тоном. – Конечно, я говорю только за себя.

Моро улыбнулся:

– Вот именно.

– И что вы будете делать? Применять силу? Пытать нас?

– Перестаньте ребячиться. Вы обязательно просмотрите все эти бумаги, по двум причинам: во-первых, из-за вполне естественного научного любопытства, а во-вторых, господа, разве вам не хочется узнать, почему вы здесь находитесь?

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Не было слышно, чтобы в замке повернулся ключ, и это само по себе утешало. Впрочем, кнопочные замки с гидравлическим управлением никогда не производят шума.

Моро прошел в свой кабинет, освещенный только двумя красными лампами. Дюбуа сидел перед большим стеклянным экраном в стене. В сантиметре от экрана была задняя сторона зеркала, естественно одностороннего, которое висело в соседней комнате, где находились четверо ученых. Из зазора между зеркалом и экраном был выкачан воздух, чтобы обеспечить звукоизоляцию и не дать возможности ученым услышать то, что говорится за стеной. Те же, кто сидели в кабинете, прекрасно слышали разговор ученых благодаря четырем удачно расположенным скрытым микрофонам, подключенным к громкоговорителю над головой Дюбуа и стоявшему рядом с ним магнитофону.

– Только не записывай все подряд, – сказал Моро. – Большая часть их речей будет состоять из непечатных выражений.

– Понимаю. Но лучше все-таки подстраховаться. В конце концов, потом можно будет убрать лишнее.

Они стали наблюдать. Сначала ученые неуверенно осматривались по сторонам. Затем Барнетт и Шмидт переглянулись и решительно направились к сервировочному столику. Барнетт, как всегда, выбрал себе «Гленфиддиш», а Шмидт удовольствовался гордоновским джином. Последовало короткое молчание, во время которого эти двое привычным способом помогали себе обрести необходимое спокойствие и восстановить расшатанную нервную систему.

Хили, кисло наблюдая за ними, сделал в адрес Моро несколько весьма нелестных замечаний, которые пришлось бы вычеркнуть из окончательной расшифровки звукозаписи. Затем Хили продолжил:

– А ведь он прав, черт побери. Я только бросил взгляд на верхний чертеж, и, должен заметить, он меня заинтересовал, как это ни неприятно. Мне действительно захотелось знать, какого черта мы здесь делаем.

Барнетт молча изучал верхний чертеж в течение тридцати секунд и, несмотря на головную боль, на этот раз впитал большую часть информации. Ведущий физик оглядел своих собратьев, с легким удивлением заметил, что его стакан пуст, вернулся к заветному столику и, пополнив свои запасы солодового, вновь присоединился к остальным. Он поднял стакан на уровень глаз и, глядя сквозь него, сказал:

– Только не подумайте, господа, что это из-за похмелья, хотя оно все еще меня не отпускает. Просто я подбадриваю себя, чтобы набраться храбрости и посмотреть, что же мы здесь обнаружим или, вернее, что мы боимся здесь обнаружить. Ну так что, господа, рискнем?

В соседнем кабинете Моро похлопал Дюбуа по плечу и вышел из комнаты.

* * *

Своим круглым добродушно-умильным лицом и голубыми детскими глазами Барроу напоминал пастора, а точнее, епископа в мирской одежде. Он возглавлял ФБР, поэтому его опасались не только собственные агенты, но и преступники, охоту за которыми он считал целью всей своей жизни. Барроу старался засадить их за решетку на максимально возможный по закону срок, а если удастся, и того больше. Сассун, глава калифорнийского отделения ФБР, высокий, аскетического вида рассеянный человек, внешне был очень похож на вечного студента. В нужных случаях он еще играл эту роль, причем настолько убедительно, что немалое количество калифорнийских заключенных глубоко сожалели, что попались на эту удочку. И только внешность Кричтона, огромного, нескладного, с плотно сжатыми губами, орлиным носом и холодными серыми глазами, соответствовала занимаемой им должности заместителя директора ЦРУ. Ни он, ни Барроу не слишком симпатизировали друг другу, что достаточно хорошо символизировало характер отношений между двумя организациями, которые они представляли.

Алек Бенсон, возле которого сидел профессор Хардвик, обратил свой беззаботный и даже равнодушный взгляд на этих трех мужчин, затем перевел его на Данна и Райдеров и сказал, обращаясь к Хардвику:

– Вы только посмотрите, Артур, какая нам сегодня оказана честь. Целых три важных господина из ФБР и даже один важный господин из ЦРУ. Можно сказать, устроили настоящий праздник для нашего факультета. Ну, их присутствие здесь я еще могу объяснить, не очень хорошо, но могу. – Он посмотрел на Райдера и Джеффа. – Уж не обижайтесь, но, похоже, вам не место в этой почтенной компании. Вы, извините за выражение, самые обыкновенные полицейские, если, конечно, таковые вообще имеются.

– Никаких обид, профессор, – отозвался Райдер. – Обыкновенные полицейские есть, причем в своей основной массе чересчур обыкновенные. Но мы даже и не обыкновенные полицейские – мы просто-напросто бывшие полицейские.

Бенсон поднял брови. Данн посмотрел на Барроу, тот утвердительно кивнул:

– Сержант Райдер и его сын, патрульный полицейский Райдер, со вчерашнего дня ушли в отставку. По чрезвычайным и личным обстоятельствам. Что же касается данного дела, то они знают о нем больше любого из присутствующих. И они достигли гораздо большего, чем любой из нас. По правде говоря, мы не достигли почти ничего, что и неудивительно, поскольку дело, в сущности, началось только вчера вечером. Кроме того, жена сержанта Райдера и его дочь похищены и удерживаются в качестве заложников этим самым Моро.

– Господи Иисусе! – Бенсон больше не выглядел беззаботным. – Ради бога, простите меня. Искренне вам сочувствую. Скорее, это нам здесь не место. – Он посмотрел на Барроу, считая его старшим из присутствующих. – Как я понимаю, вы находитесь здесь, чтобы выяснить, является ли Калифорнийский технологический институт как представитель других государственных учреждений, и в особенности я как представитель этого представителя, если можно так выразиться, виновным в том, что ввел публику в заблуждение. Или, если говорить прямо, попросту обманул ее.

Даже Барроу не знал, что сказать. Как солидный человек, который всегда узнает при встрече другого солидного человека, он взглянул на Бенсона, чья репутация была ему хорошо известна.

– Могли ли эти сотрясения почвы быть вызваны ядерным взрывом?

– Конечно, могли, но точно сказать нельзя. Сейсмограф не в состоянии определить природу источника землетрясения. Как правило, у нас нет сомнений в характере источника. Мы, а также британцы и французы сообщаем о своих ядерных испытаниях. Что же касается других членов так называемого «ядерного клуба», они не столь общительны. Тем не менее существуют некоторые способы определения источника. Когда китайцы взорвали ядерное устройство мощностью в одну мегатонну – как вам наверняка известно, мегатонна эквивалентна миллиону тонн тринитротолуола, – радиоактивное облако достигло Соединенных Штатов. Это облако было незначительным, прошло на большой высоте и ущерба не нанесло, но засечь его не представляло особого труда. Было это в ноябре семьдесят шестого года. Кроме того, при землетрясении за главным толчком почти всегда следуют толчки меньшей силы. Есть, правда, одно классическое исключение. Как ни странно, все произошло тоже в ноябре семьдесят шестого года. Сейсмологические станции Швеции и Финляндии зарегистрировали толчок – небольшой, силой всего лишь четыре балла по шкале Рихтера – у берегов Эстонии. Ученые высказывали различные предположения, в частности, что в этом виноват Советский Союз, что толчок является результатом подземного ядерного взрыва на дне Балтийского моря. Вопрос дискутируется до сих пор. Советы, естественно, никакой ясности так и не внесли.

– Но в том районе мира не могут происходить землетрясения, – вмешался Барроу.

– Я бы не осмелился советовать вам, мистер Барроу, как бороться с преступностью. Это сейсмически активный район, хотя и незначительный.

– ФБР принимает замечание, – сказал Барроу с самой сердечной улыбкой.

– Так что я не могу сказать, взорвал этот Моро небольшое ядерное устройство или нет. – Бенсон посмотрел на Хардвика. – Как вы думаете, Артур, рискнет ли хотя бы один видный сейсмолог нашего штата дать определенный ответ на этот вопрос?

– Нет.

– Ну что ж, вот вам и ответ, каким бы неудовлетворительным он ни был. Хотя, конечно, не это вас интересует. Вы хотите знать, насколько точно мы – если угодно, я – определили эпицентр толчка, указав на разлом «Белый Волк», а не на разлом Гарлок, как утверждает Моро. Господа, откровенно признаюсь, я солгал.

Как и следовало ожидать, наступила тишина.

– Зачем? – спросил наконец Кричтон, который никогда не отличался болтливостью.

– Потому что при тех обстоятельствах это казалось самым лучшим выходом. Даже сейчас, возвращаясь в прошлое, я считаю, что поступил правильно. – Бенсон покачал головой. – Жаль, что появился этот тип Моро и все испортил.

– Но зачем? – Кричтон был также известен своей настырностью.

– Постараюсь объяснить. Мистер Сассун, майор Данн и двое присутствующих здесь полицейских – простите, бывших полицейских – поймут. Для вас и мистера Барроу это будет потруднее.

– Почему?

Алеку Бенсону показалось, что у Кричтона удивительно ограниченный запас слов, но он воздержался от комментариев.

– Потому что они – калифорнийцы, а вы – нет.

Барроу улыбнулся:

– Калифорния – особенный штат. Я всегда это знал. И что дальше? Полное отделение?

– Да, наш штат особенный, но совершенно не в том смысле. Особенный, потому что это единственный штат в Соединенных Штатах, где каждый разумно мыслящий человек подсознательно, а может быть, и вполне сознательно думает о завтрашнем дне. Не в том смысле, когда он наступит, господа, а наступит ли вообще. Калифорнийцы живут в состоянии страха, или боязливой покорности, или просто покорности. Ими владеет неясная мысль, какое-то смутное предчувствие, что однажды нагрянет большая беда.

– Большая беда? – спросил Барроу. – Вы имеете в виду землетрясение?

– Да, причем катастрофическое. Этот страх окончательно выкристаллизовался в тысяча девятьсот семьдесят шестом году – третий раз за сегодняшнее утро я называю эту дату. Семьдесят шестой был ужасным годом, – годом, который заставил жителей нашего штата думать о том, о чем они хотели бы забыть. – Бенсон взял со стола какую-то бумагу. – Четвертое февраля, Гватемала, 7,5 балла по шкале Рихтера. Погибли десятки тысяч человек. Шестое мая, Северная Италия, 6,5 балла. Сотни человек погибли, огромные разрушения, а последовавшее чуть позже повторное землетрясение смело с лица земли те немногочисленные здания, которые остались после первого. Шестнадцатое мая, Советская Центральная Азия, 7,2 балла. Количество смертей и степень разрушений неизвестны – Советы предпочитают молчать, как обычно. Двадцать седьмое июля, Тянь-Шань, 8,2 балла. Погибло шестьсот тысяч человек и семьсот пятьдесят тысяч получили увечья. Трагедия произошла в густонаселенном районе, где расположены такие большие города, как Пекин и Тяньцзинь. В следующем месяце – самый юг Филиппин, 8 баллов. Огромные разрушения, точное количество погибших неизвестно, но исчисляется десятками тысяч человек. Они погибли не только в результате землетрясения, но и от цунами, огромной приливной волны, вызванной им, поскольку его эпицентр находился в океане. Девятое ноября – землетрясение меньшей силы, 6,8 балла, опустошило северные районы Филиппин. Каких-либо конкретных данных мы не имеем. Вообще, ноябрь в том году был особым месяцем: тогда землетрясения произошли не только на Филиппинах, но и в Иране и Северной Греции, было зарегистрировано пять толчков в Китае и два в Японии. Тяжело пришлось и Турции – там погибло пять тысяч человек. И все эти землетрясения, за исключением тех, что произошли в Греции и Италии, вызваны движением Тихоокеанской платформы, которая привела к появлению так называемого «огненного кольца» вокруг Тихого океана. К нам прямое отношение имеет разлом Сан-Андреас, район, где происходит трение северо-восточной оконечности Тихоокеанской платформы с западной частью Американской платформы. Фактически, господа, с геологической точки зрения район, где мы сейчас с вами находимся, на самом деле лежит не на Американской, а на Тихоокеанской платформе. Особого ума не требуется, чтобы понять: в не столь отдаленном будущем мы вообще перестанем быть частью Америки. В один прекрасный день эта платформа унесет западное побережье Калифорнии в открытый океан, поскольку мы находимся к западу от разлома Сан-Андреас, причем, обратите внимание, всего лишь в нескольких милях от него. Разлом проходит под Сан-Бернардино, а оттуда рукой подать на восток. Кроме того, к западу от нас, примерно на таком же расстоянии, находится разлом Ньюпорт-Инглвуд, который явился причиной лонг-бичского землетрясения 1933 года. Почти на таком же расстоянии к северу, может быть чуть-чуть дальше, проходит разлом Сан-Фернандо, который вызвал, если помните, ужасные события февраля 1972 года. С точки зрения сейсмолога, только идиот может жить в районе Лос-Анджелеса. Утешительная мысль, не правда ли, господа?

Бенсон посмотрел по сторонам. Судя по всему, присутствующие так не считали.

– Неудивительно, что люди стали все чаще задавать себе вопрос, когда же наступит наша очередь. Мы находимся у самой границы «огненного кольца», и наш черед может наступить в любой момент. С такой мыслью тяжело жить. И все боятся, что прошлые землетрясения ничто по сравнению с тем, что нас ожидает. Насколько нам известно, было только четыре крупных землетрясения, и только два из них превысили силу в 8,3 балла по шкале Рихтера. Это землетрясения, происшедшие в долине Оуэнса в 1872 году и в Сан-Франциско в 1906 году. Так вот, я повторяю, люди боятся событий не такого рода: они уверены, что их ждут чудовищные землетрясения. Таких в истории зафиксировано только два, и каждое из них – силой 8,9 балла, что почти в шесть раз превышает силу землетрясения в Сан-Франциско. – Бенсон покачал головой. – Теоретически возможно даже землетрясение в 10 баллов по шкале Рихтера и даже в 12 баллов, но ученые просто не в состоянии представить себе последствия подобного катаклизма. Те два чудовищных землетрясения, о которых я только что упомянул, произошли в 1906 и 1933 году, первое – в Эквадоре, второе – в Японии. Не буду описывать их последствия вам, господа из Вашингтона, иначе вы сразу поспешите к самолету, чтобы вернуться на Восток, – если, конечно, успеете попасть в лос-анджелесский аэропорт до того, как земля разверзнется у вас под ногами. И Эквадор и Япония находятся рядом с тихоокеанским «огненным кольцом», так же как и Калифорния. Может, очередь за нами?

Барроу сказал:

– Вот теперь мысль о самолете начинает казаться мне вполне здравой. Что же может случиться в результате такого землетрясения?

– Должен признаться, что много размышлял об этом. Предположим, что эпицентр землетрясения – в том самом месте, где мы сейчас сидим. Вы просыпаетесь утром – мертвые, конечно, не смогут проснуться – и видите, что воды Тихого океана плещутся там, где был Лос-Анджелес, а на его месте находится то, что раньше было заливом Санта-Моника и каналом Сан-Педро. Горы Сан-Габриэль рухнут прямо на наши с вами головы. Ну а если эпицентр будет в море...

– Как он может оказаться в море? – Голос Барроу звучал менее жизнерадостно, чем обычно. – Ведь разлом проходит через Калифорнию.

– Сразу видно, что вы с Востока. Он проходит по дну Тихого океана к югу от Сан-Франциско, затем через Золотые Ворота, а потом к северу, на материк. Чудовищное землетрясение в районе Золотых Ворот представляло бы научный интерес. Можно сказать сразу, Сан-Франциско перестанет существовать. Скорее всего, даже весь полуостров, на котором он находится. То же самое ожидает округ Марин. Но действительный ущерб...

– Действительный ущерб?! – повторил Кричтон.

– Вот именно. Действительный ущерб нанесут необъятные массы воды, которые ринутся из залива Сан-Франциско. Когда я говорю «необъятные», я это и имею в виду. У нас есть доказательства, что землетрясения вызывали повышение уровня воды вплоть до Аляски на девяносто – сто двадцать метров. Ричмонд, Беркли, Окленд – все пространство от Пало-Альто до Сан-Хосе окажется под водой, горы Санта-Крус станут островом. А что еще хуже – хотя хуже, мистер Кричтон, трудно представить, – будут затоплены две огромные долины, Сан-Хоакин и Сакраменто, являющиеся сельскохозяйственным центром Калифорнии. И это несмотря на то, что значительная часть долин лежит на высоте девяноста метров над уровнем моря. – Бенсон помрачнел. – Я как-то раньше не задумывался но сейчас вдруг понял, что не хотел бы оказаться в это время в столице штата, потому что она прекратит свое существование, как только огромная стена воды устремится в долину реки Сакраменто. Теперь, надеюсь, вы понимаете, почему мы с коллегами стараемся ограждать людей от информации, наталкивающей на подобные размышления.

– Кажется, я действительно начинаю понимать, в чем дело. – Барроу посмотрел на Данна. – И какие чувства у вас как у калифорнийца все это вызывает?

– Самые печальные.

– Вы согласны с этими соображениями?

– Согласен ли я? Да мне кажется, что профессор Бенсон просто читает мои мысли.

– Должен добавить, – продолжал Бенсон, – существует еще пара дополнительных факторов. Примерно год назад многие стали изучать записи о землетрясениях, о чем впоследствии пожалели. Возьмем северную часть разлома Сан-Андреас. Известно, что в 1833 году там произошло крупное землетрясение, хотя возможности определить его силу в то время не было. Знаменитое землетрясение в Сан-Франциско 1906 года произошло шестьдесят восемь лет спустя. Затем было еще землетрясение в Дейли-Сити в 1957 году, но, с точки зрения сейсмолога, незначительное, силой всего 5,3 балла. А это значит, что уже в течение семидесяти одного года на севере не было ни одного крупного землетрясения. Можно сказать, оно запаздывает. В южной части разлома Сан-Андреас последнее крупное землетрясение произошло в 1857 году, то есть сто двадцать лет назад. Геодезические исследования показывают, что каждый год Тихоокеанская платформа смещается на пять сантиметров на северо-восток в сторону Американской платформы. Когда происходит землетрясение, одна платформа резко сдвигается вперед по отношению к другой – возникает горизонтальное смешение. Например, в 1906 году смещения достигали от пяти до пяти с половиной метров. Если ежегодно происходит пятисантиметровый сдвиг, то за сто двадцать лет создается такое давление, которое может вызвать смещения в шесть-семь метров. Очевидно, землетрясение в районе Лос-Анджелеса, причем весьма внушительной силы, уже давно назрело. Относительно центральной части разлома Сан-Андреас никаких данных нет. Одному богу известно, сколько там могло накопиться энергии. Конечно, эпицентр такого землетрясения может оказаться в любом разломе, например в Гарлоке, втором по величине в штате, где столетиями ничего не происходило.

Бенсон сделал паузу и улыбнулся.

– Но тогда, господа, это будет нечто. Чудовище, скрывающееся в разломе Гарлок. Третий фактор: начинают будоражить умы людей выступления известных лиц и уважаемых ученых в печати, по радио и телевидению на эту тему. Стоит ли им открыто говорить о том, что нас ожидает, – это вопрос их личных принципов и совести. Я предпочитаю подобного не делать, хотя, возможно, не прав. Питер Франкен, весьма уважаемый физик, предсказывает, что следующее землетрясение будет гигантских размеров. Он прямо заявляет, что в результате него погибнет от двухсот тысяч до миллиона человек. Кроме того, Франкен считает, что эпицентр этого землетрясения будет находиться в долго молчавшей центральной части разлома Сан-Андреас, а мощность толчков окажется такой, что будут разрушены и Лос-Анджелес и Сан-Франциско. Говоря его словами, они будут просто «стерты с лица земли». Неудивительно, что по принятию транквилизаторов и снотворного в расчете на душу населения Калифорния занимает первое место в мире. Или возьмем так называемый План спасательных работ в Сан-Франциско. Известно, что шестнадцать полностью укомплектованных больниц в различных районах вокруг города готовы принять пострадавших в случае необходимости. Один ведущий специалист довольно мрачно заметил, что крупное землетрясение большинство из них сразу же разрушит, а если город будет затоплен, то они окажутся просто бесполезными, никому не нужными. Можете представить, какое настроение было у жителей Сан-Франциско, когда они это услышали. Некоторые ученые считают, что Лос-Анджелесу и Сан-Франциско осталось всего лишь пять лет жизни. Некоторые ограничивают этот срок двумя годами, а один сейсмолог заявил, что Лос-Анджелесу осталось существовать всего лишь год. Может, он сумасшедший? Или Кассандра? Нет, это единственный человек, которого все готовы слушать. Джеймс Уиткомб из Калтеха, лучший предсказатель землетрясений, всегда делает это с необычайной точностью. Так вот он утверждает, что землетрясение вскоре обязательно произойдет, хотя эпицентр его необязательно будет находиться в районе разлома Сан-Андреас.

– Вы верите ему? – спросил Барроу.

– Позвольте мне выразиться так. Если бы крыша рухнула на нас, пока мы здесь сидим, я бы вовсе не удивился – при условии, конечно, что у меня было бы время удивляться. Лично я не сомневаюсь, что рано или поздно – скорее рано, чем поздно – от Лос-Анджелеса останутся одни руины.

– А какова была реакция на это предсказание?

– Многие просто пришли в ужас. Некоторые ученые только пожимали плечами и уходили от ответа. В конце концов, предсказывать землетрясения стали совсем недавно, да и точной наукой это считать нельзя. Уиткомба же подвергли судебному преследованию со стороны официальных лиц Лос-Анджелеса, которые обвинили его в том, что своими заявлениями он преднамеренно сбивает цены на недвижимость. Это всем известный факт. – Бенсон вздохнул. – Налицо синдром «Челюстей», хотя я бы просто назвал это жадностью. Помните фильм «Челюсти»? Ни один коммерсант не хотел верить в акулу-убийцу. Или возьмите события, происшедшие лет тринадцать назад в Японии, в местечке под названием Мацусиро. Японские ученые пророчили там землетрясение, указали силу и даже время. Владельцы местных отелей пришли просто в ярость, угрожали бог знает чем, а землетрясение произошло точно по расписанию и именно такой силы, как предсказывали ученые.

– И что же случилось?

– Все отели рухнули. Вот вам и коммерческие интересы. Предположим, что доктор Уиткомб предсказал землетрясение в районе разлома Ньюпорт-Инглвуд. Результатом этого может быть временное закрытие скачек в Голливудском парке – это практически в центре разлома, и нельзя допустить, чтобы десятки тысяч людей оказались в смертельном капкане. Вот проходит неделя, другая, и ничего не случается. Потери начинают составлять миллионы. Можете себе представить, как начнут преследовать доктора Уиткомба? А «челюстной» синдром – родной брат «страусиного», когда суют голову в песок и представляют себе, что вас здесь нет и все скоро пройдет. К такой тактике начинают прибегать все больше и больше людей. А страх во многих районах достиг опасного состояния, близкого к истерии. Позволю себе рассказать вам еще одну историю, не из моей жизни, а просто очень короткий рассказ-предсказание, написанный лет пять тому назад неким Р. Л. Стивенсом. Если я не путаю, рассказ назывался «Запрещенное слово». Краткое содержание: в Калифорнии принят чрезвычайный закон, запрещающий любое упоминание о землетрясении в печати или в общественном месте. Наказание за нарушение закона – пять лет тюрьмы. Дело, кажется, в том, что штат потерял половину своего населения из-за землетрясений: кто-то погиб, кто-то сбежал подальше. Все границы штата блокированы, людям запрещают уезжать из него. Одного мужчину и его девушку арестовывают только за то, что они упомянули слово «землетрясение» в общественном месте. Меня вот интересует, когда у нас действительно будет принят чрезвычайный закон? Неужели тогда, когда истерия достигнет такого же уровня, как в романе Оруэлла «1984»?

– А что там дальше произошло? – спросил Барроу. – В рассказе?

– Хотя это и не относится к делу, но герои рассказа попадают в Нью-Йорк, который наводнен миллионами калифорнийцев, умудрившихся сбежать на Восток. В конце концов их арестовывает комиссия по контролю за населением только за то, что они на публике заговорили о любви. Короче говоря, победителей нет. Так же, как и в нашей ситуации. Что делать? Предупреждать, кричать о том, что конец мира вот-вот наступит? Или, наоборот, ничего этого не делать и не доводить людей до страха, граничащего с паникой? По-моему, это решающий фактор. Можно ли эвакуировать три миллиона людей – столько сейчас живет в Лос-Анджелесе – на основе какого-то предсказания? У нас свободное общество. Можно ли закрыть побережье Калифорнии, где проживает десять, а может, и больше миллионов жителей, и в течение неопределенного времени ждать, пока сбудется ваше предсказание? Куда перевезти и где разместить этих людей? Как заставить их уехать, если они знают, что и ехать-то некуда? Здесь их дом, их работа, их друзья. Здесь, и нигде больше. Именно здесь они живут, здесь вынуждены будут жить, и именно здесь им, рано или поздно, придется умирать. И пока они ждут смерти, я думаю, они имеют полное право жить со спокойствием в душе, пусть даже относительным. Вы – христианин в темнице Древнего Рима, и вы понимаете, что впереди вас ждут арена и львы, это только вопрос времени. Так есть ли смысл каждую минуту напоминать себе об этом? А вот надежда, какой бы нереальной она ни была, вечна. Такова моя позиция, и таков мой ответ. Я беззастенчиво лгал и собираюсь продолжать в том же духе. И мы будем яростно отметать любые утверждения, что не правы. Я, господа, не лгу, я даю надежду. Надеюсь, я прояснил мою точку зрения. Вы ее принимаете?

Барроу и Кричтон переглянулись, а затем повернулись к Бенсону и дружно кивнули.

– Благодарю вас, господа. Что же касается этого маньяка Моро, то здесь я ничем помочь не могу. Боюсь, это ваш объект. – Бенсон помолчал. – Угрожать взрывом атомной бомбы... Должен заметить, мне, как обеспокоенному гражданину, хотелось бы знать, что он замышляет. Вы ему верите?

– Даже и не знаем, – ответил Кричтон.

– И никаких намеков на его цели?

– Никаких.

– Неопределенность, война нервов, напряженность? Нагнетание страха в надежде, что вы будете действовать опрометчиво и наделаете ошибок?

– Очень возможно, – ответил Барроу. – Вот только у нас нет пока никакой зацепки, чтобы начинать действовать.

– Ах, пока. То есть пока он не взорвет бомбу под моей задницей или в каком-нибудь другом населенном пункте. Если вам станет известно о месте и времени его предполагаемой, э-э, демонстрации, могу ли я рассчитывать на зрительское место?

– Считайте, что ваша просьба уже удовлетворена, – ответил Барроу. – Мы в любом случае собирались пригласить вас. Ну что, господа, есть еще какие-нибудь вопросы?

– Да, – раздался голос Райдера. – Можно ли получить опубликованные материалы о землетрясениях, желательно самые свежие?

Все в недоумении уставились на него. Все, за исключением Бенсона.

– Безусловно, сержант. Передайте библиотекарю вот эту карточку.

– Еще один вопрос, профессор, – заговорил Данн. – Относительно вашей Программы предотвращения землетрясений. Существуют ли способы уменьшить в какой-то степени масштабы разрушений, вызванных землетрясением, которое, как я понимаю, неизбежно грядет?

– Если бы мы этой проблемой начали заниматься лет пять тому назад, то, возможно, ответ был бы положительным. К сожалению, мы только-только начинаем. Понадобится три-четыре года, чтобы получить первые результаты. Нутром же я чувствую, что чудовище ударит первым. Оно уже там, на пороге, ждет своего часа.

Глава 7

В половине одиннадцатого Моро вернулся в свой кабинет. Дюбуа прекратил наблюдение через экран и сидел теперь за письменным столом Моро, обрабатывая записи при помощи двух магнитофонов. Он выключил магнитофоны и поднял глаза.

– Обсуждение закончилось? – спросил Моро.

– Двадцать минут назад. Теперь они обдумывают что-то другое.

– Скорее всего, как остановить нас.

– Что же еще? Я уже давно перестал их слушать. Им не удастся остановить и пятилетнего дебила. Они вообще не способны связно говорить, а тем более разумно мыслить.

Моро подошел к экрану и включил динамик, расположенный прямо над его головой. Все четверо ученых сидели, точнее, развалились вокруг стола, поставив бутылки перед собой, чтобы не утруждать себя хождением к сервировочному столику. Сейчас говорил Барнетт. Его лицо покраснело то ли от алкоголя, то ли от гнева, то ли от того и другого вместе, и каждое второе слово было невнятным.

– Да пошло все это к черту! К такой-то матери! А то и дальше! Нас же четверо! Вы только посмотрите на себя! Лучшие мозги в стране! По крайней мере, так считается. Лучшие ядерные мозги! Неужели мы не в состоянии, господа, неужели у нас не хватит ума, чтобы придумать, как обойти, точнее, поломать дьявольские махинации этого чудовища Моро? То, что я предлагаю...

– Да заткнитесь вы, – прервал его Брамуэлл. – Мы эту речь слышим уже по четвертому заходу.

Он налил себе водки, откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Хили сидел, упершись локтями в стол и прикрыв глаза руками. Шмидт уставился в бесконечность, явно затуманенную джином.

Моро выключил динамик и отвернулся.

– Не знаю, кто из них больше пьян – Барнетт или Шмидт. Я сказал бы, что они в общем-то в своем привычном состоянии. А вот Хили и Брамуэлл меня удивили. Они не такие пьяные, как остальные, но все же не похожи на себя. Все семь недель, что находятся у нас, эти двое были довольно умеренны в выпивке.

– В течение этих семи недель они не получали такого удара по психике. Да и вообще никогда не испытывали такого потрясения.

– Думаешь, они знают? Хотя, конечно, излишний вопрос.

– Подозревать начали сразу, а через пятнадцать минут были уже уверены. Остальное время пытались найти хоть какую-нибудь ошибку в схемах, но не смогли. А ведь всем четверым известно, как делать водородную бомбу.

– Ну ладно, продолжай обрабатывать записи. Сколько времени это займет?

– Еще минут двадцать.

– А если я тебе помогу?

– Десять.

– Тогда минут через пятнадцать мы нанесем им очередной удар. Они сразу протрезвеют, пусть и не до конца.

Через пятнадцать минут четверых ученых ввели в кабинет. Моро лично усадил каждого в глубокое кресло, а на столик сбоку поставил по стакану. В комнате присутствовали также два помощника в белых одеждах, потому что Моро не знал, какой реакции можно ожидать от физиков. Помощники всегда успеют выхватить «ингрэмы», спрятанные в складках одежды, и направить на ученых, если те вздумают вскочить со своих мест.

– А теперь, – сказал Моро, – вот «Гленфиддиш» для профессора Барнетта, джин для доктора Шмидта, водка для доктора Брамуэлла и бурбон для доктора Хили.

Моро считал, что главное – лишить людей уверенности в себе. Когда они вошли в кабинет, Барнетт и Шмидт были мрачны от злости; Брамуэлл был задумчив, а Хили как будто ощущал неясные опасения. Теперь же все четыре лица выражали подозрение, смешанное с удивлением.

Как и следовало ожидать, первым не вытерпел Барнетт:

– Как, черт побери, вы узнали, что мы пили?

– Мы очень наблюдательны и любим угождать гостям. А еще мы заботливые. Мы подумали, что ваши любимые напитки помогут вам преодолеть потрясение. Впрочем, к делу. Что вы думаете об этих чертежах?

– А не пошли бы вы к черту!

– Мы все с ним встретимся рано или поздно. Я повторяю свой вопрос.

– А я повторяю свой ответ.

– Вам все равно придется ответить, вы же понимаете.

– И как вы собираетесь заставить нас говорить? Пытками? – Грубость Барнетта переросла в презрение. – Мы ничего не можем сказать вам о том, чего не знаем.

– Пытки? Господи, конечно нет. Я мог бы... хотя вы мне обязательно понадобитесь позднее. Но пытки? Хмм. Такое мне и в голову не приходило. А тебе, Абрахам?

– Нет, мистер Моро. – Дюбуа задумался. – А ведь это мысль.

Он подошел к Моро и что-то зашептал ему на ухо. Моро сделал вид, что он просто шокирован.

– Абрахам, ты же меня знаешь. Я не воюю с невинными.

– Мерзкий лицемер! – хрипло выкрикнул Барнетт. – Вот зачем вы привезли сюда женщин!

– Мой дорогой друг...

– Очевидно, это какая-то бомба, – устало произнес Брамуэлл. – Возможно, схема атомной бомбы. Такая мысль сразу появилась у нас в связи с вашим пристрастием к краже ядерных материалов. Но мы понятия не имеем, сработает она или нет. В этой стране сотни физиков-ядерщиков. Но тех, кто может изготовить, именно изготовить такую бомбу, буквально единицы. И мы не входим в круг избранных. Лично я ни разу не встречался ни с кем из тех, кто в состоянии спроектировать водородную бомбу. Наша работа преследует исключительно мирные цели. Когда нас с Хили похитили, мы работали в лаборатории над вопросами получения электричества. Барнетта и Шмидта, насколько нам известно, взяли на атомной станции Сан-Руфино. Господи, да никто не делает водородных бомб возле ядерного реактора!

– Очень умно, – чуть ли не одобрил Моро. – Вы быстро соображаете. Ну ладно, хватит. Абрахам, прокрути все, что мы записали. Сколько времени это займет?

– Тридцать секунд.

Дюбуа нажал на кнопку быстрой перемотки и стал следить за счетчиком. Наконец остановил пленку, нажал на выключатель и сказал:

– Первым идет Хили.

Голос Хили: «Значит, сомнений у нас нет?»

Голос Шмидта: «Никаких. Я понял, что это такое, едва заметил эту чертову схему».

Голос Брамуэлла: «Схема, материалы, обшивка, взрыватель. Все имеется. Ваше окончательное заключение, Барнетт?»

Последовала пауза, затем раздался голос Барнетта, какой-то вялый и глухой: «Вы простите меня, господа, но мне необходимо выпить. Это „Тетушка Салли“, точно. Примерно в три с половиной мегатонны, то есть в четыреста раз мощнее бомб, сброшенных на Хиросиму и Нагасаки. Господи, а ведь мы с Уилли Аахеном упились шампанским в ту ночь, когда закончили работу над этой бомбой!»

Дюбуа выключил звук.

– Я абсолютно уверен, – заявил Моро, – что вы, профессор Барнетт, сможете в случае необходимости вспомнить все детали этой разработки. Так что вы весьма полезный человек.

Четыре физика сидели как будто в забытьи. Они были настолько поражены, что никак не реагировали на происходящее.

– А теперь посмотрите сюда, господа, – сказал Моро.

Он подошел к экрану, нажал какую-то кнопку и осветил комнату, в которой ученые изучали чертежи. Затем он взглянул на физиков – без всякого триумфа, даже без заметного удовлетворения. Казалось, Моро совершенно не интересуют их чувства.

– Выражение ваших лиц сказало нам все, что нужно было знать.

Если бы эти четверо не были так подавлены чудовищностью ситуации, в которой они оказались, и смехотворной легкостью, с которой их обманули, они поняли бы, что Моро, явно собиравшийся и дальше использовать их, просто-напросто продемонстрировал свое моральное превосходство, заставив их почувствовать беспомощность и безнадежность.

– Но в этом нам помогли записи, как я и ожидал. Увы, за пределами своих тайных знаний люди, наделенные гениальными умами, не лучше маленьких детей. Абрахам, сколько длится отредактированная запись?

– Семь с половиной минут, мистер Моро.

– Дай им понаслаждаться этим до конца, а я посмотрю, как там с вертолетом. Скоро вернусь.

Вернулся он через десять минут. Трое ученых выглядели удрученными и подавленными. И только Барнетт вполне предсказуемо угощался «Гленфиддишем», запасы которого казались неистощимыми.

– Придется еще немного потрудиться, господа. Я хотел бы записать на магнитофон краткое заявление каждого из вас о том, что у меня есть все необходимое для производства водородной бомбы мощностью в одну мегатонну. Естественно, без упоминания размеров этой бомбы, ее кодового названия «Тетушка Салли» или других идиотских названий, которые вы, ученые, даете этим игрушкам, что лишний раз доказывает ограниченность вашего воображения вне сферы вашей деятельности. Кроме всего прочего, не следует упоминать о том, что разработчиками этой бомбы были профессор Барнетт и его коллега профессор Аахен.

Шмидт спросил:

– Зачем, черт побери, делать из этого секрет, если обо всем остальном вы собираетесь прокричать на весь мир?

– Вам все станет ясно через два-три дня.

– Вы заманили нас в ловушку, одурачили, унизили, а теперь хотите использовать нас как пешек, – сквозь зубы процедил Барнетт. – Но вы слишком многого хотите от людей, Моро. А мы пока что люди.

Моро вздохнул, утомленно махнул рукой, открыл дверь и кивнул головой. В кабинет, с любопытством оглядываясь по сторонам, вошли Сьюзен и Джулия. На их лицах не было ни страха, ни опаски, а только недоумение.

– Дайте мне этот чертов микрофон! – Не дожидаясь разрешения, Барнетт схватил со стола микрофон и уставился на Дюбуа. – Вы готовы?

– Готов.

Голос Барнетта, несмотря на переполнявшую его ярость, звучал отчетливо и твердо, без всякого намека на то, что после завтрака, к которому он не притронулся, ему уже удалось почти полностью осушить бутылку «Гленфиддиша» (что многое говорило о профессоре Барнетте – или о качестве «Гленфиддиша»).

– Это профессор Эндрю Барнетт из Сан-Диего. Меня никто не пытается имитировать – запись моего голоса имеется в отделе безопасности университета. Этот подонок и выродок Моро обладает необходимым набором чертежей и схем для производства водородной бомбы мощностью в одну мегатонну. Постарайтесь поверить мне. А также поверьте докторам Шмидту, Хили и Брамуэллу. Доктора Хили и Брамуэлл уже семь недель содержатся как узники в этом чертовом месте. Повторяю, ради бога, поверьте мне. У него есть все необходимое для создания бомбы. – И после паузы: – Насколько я знаю, одна бомба у этого ублюдка уже есть.

Моро кивнул Дюбуа, и тот нажал на выключатель.

– Я бы убрал последнее предложение, мистер Моро, – сказал Дюбуа.

– Оставь, – с улыбкой бросил Моро. – Это устраняет необходимость проверки голоса по образцу. Все эти выражения так характерны для красочной речи профессора Барнетта! Управишься с этим, Абрахам? Впрочем, дурацкий вопрос. Пойдемте, дамы.

Он вывел женщин из кабинета и закрыл дверь. Сьюзен спросила:

– Может быть, вы нас просветите? В смысле, что происходит?

– Ничего особенного, мои дорогие. Наши ученые физики-ядерщики выполнили для меня сегодня утром кое-какую работенку. Правда, они и не знали, что делают это: незаметно для них мы записали их разговор. Я показал им несколько чертежей и доказал, что действительно знаком с секретами производства водородных бомб. Теперь они ставят мир в известность об этом. Все просто.

– Поэтому-то вы и привезли их сюда?

– В общем-то, да. Хотя у меня есть и другие намерения.

– А зачем вы привели нас в ту комнату? Ведь это ваш кабинет?

– Вот видите? Вы весьма любознательны. А я просто удовлетворил ваше любопытство.

– Но Джулия не отличается любопытством.

Джулия яростно закивала головой. По непонятной причине она была близка к истерике:

– Я хочу уйти отсюда!

Сьюзен взяла ее за руку.

– Что с тобой?

– Ты прекрасно знаешь что. Ты понимаешь, почему он привел нас сюда. Просто мужчины заартачились. Поэтому нас и привели.

– Эта мысль приходила мне в голову, – сказала Сьюзен. – Неужели вы или ваш ужасный великан стали бы выкручивать нам руки, пока мы не закричим? Или у вас тут есть темницы? В замках ведь всегда есть темницы, правда? Ну знаете, где имеются тиски для больших пальцев, дыба и «железная дева». Или вы предпочитаете колесовать людей, мистер Моро?

– "Ужасный великан"! Абрахам обиделся бы, услышав такое. Это очень добрый и вежливый великан. А что касается остального, помилуйте! Косвенное запугивание, миссис Райдер, гораздо эффективнее прямого. Всегда лучше, чтобы люди сами поверили во что-то, чем заставлять их верить в это.

– А вам необходимо было их заставить?

Моро ничего не ответил.

– Вы стали бы нас пытать?

– У меня и в мыслях такого не было.

– Не верьте ему, не верьте! – дрожащим голосом воскликнула Джулия. – Это чудовище лжет!

– То, что он чудовище, я согласна. – Сьюзен была очень спокойна и даже задумчива. – Очень возможно, что он еще и лжец. Но в данном случае я ему верю, как ни странно.

– Вы не понимаете, что говорите! – в отчаянии воскликнула Джулия.

– Думаю, что понимаю. Думаю, мистеру Моро мы больше не понадобимся.

– Как вы можете такое говорить?

Моро посмотрел на Джулию.

– Когда-нибудь вы станете такой же умной и догадливой, как миссис Райдер. Но для этого вам сперва придется повстречать множество людей и изучить их характеры. Видите ли, миссис Райдер прекрасно понимает, что любой человек, коснись он вас хоть пальцем, будет отвечать передо мной. Она также понимает, что я не причиню вам вреда. Она, разумеется, убедит в этом недоверчивых джентльменов, которых мы только что покинули, и те поймут, что я больше не смогу прибегать к этой угрозе. И я действительно не смогу. Да, больше вы мне не понадобитесь. – Моро улыбнулся. – О господи, это звучит как-то угрожающе. Лучше сказать так: вас никто не обидит.

Джулия бросила на него быстрый взгляд, полный страха и подозрений, затем отвернулась.

– Что ж, я попытался объяснить. Я не виню вас, милая девушка, ведь вы не слышали моих слов, сказанных за завтраком: «Мы не воюем с женщинами». Даже у чудовищ есть свои принципы.

Он повернулся и ушел.

Глядя ему вслед, Сьюзен прошептала:

– Это-то его и погубит.

Джулия посмотрела на нее.

– Я не поняла... Что ты сказала?

– Да ничего особенного. Просто болтаю. Кажется, это место начинает действовать мне на нервы.

Но она знала, что это не так.

* * *

– Пустая трата времени. – Джефф пребывал в мрачном настроении и не скрывал этого. Он почти орал, пытаясь перекричать шум работающих двигателей вертолета. – Ничего, абсолютно ничего. Масса научного трепа о землетрясениях и без толку проведенный час в кабинете у Сассуна. Ничего, совсем ничего! Зацепиться абсолютно не за что.

Райдер оторвался от кипы бумаг, которые изучал, и сказал, почти не повышая голоса:

– Ну, не знаю. Мы обнаружили, что даже ученые умники скрывают правду, когда это им на руку. Мы узнали, по крайней мере я, многое о землетрясениях и о синдроме землетрясения. Что же касается Сассуна, то от него никто ничего особенно и не ждал. Да и с какой стати? Ему ведь ничего не было известно, он все узнал только от нас.

Он вновь обратился к своим бумагам.

– Черт побери! Они захватили Сьюзен, взяли в заложницы Пегги, а ты сидишь туг как ни в чем не бывало и читаешь эту чепуху, как будто...

Дани наклонился вперед. Он уже не был таким энергичным, как несколько часов назад: бессонная ночь давала о себе знать. Он крикнул:

– Джефф, окажи мне любезность.

– Да?

– Заткнись.

* * *

На столе майора Данна лежала пачка бумаг. Он равнодушно взглянул на них, положил рядом портфель, затем открыл шкафчик и, вынув оттуда бутылку «Джек Дэниэлс», вопросительно посмотрел на Райдера и его сына. Райдер ответил улыбкой, а Джефф покачал головой: он все еще не мог прийти в себя после резкости Данна.

Держа стакан в руке, Данн открыл какую-то дверь в стене – там оказалась крохотная комнатка, в которой стояла уже застеленная раскладушка.

– Я не из этих ваших суперагентов ФБР, которые могут работать пять дней и пять ночей без сна. Если что, обращайтесь к Делажу. – Делаж был одним из его помощников. – Его телефоны вот здесь. В случае крайней необходимости можете разбудить меня, но причина должна быть существенной.

– Вроде землетрясения?

Данн улыбнулся, сел за стол, порылся в бумагах и вытащил толстый конверт. Вскрыв его и заглянув внутрь, он сказал:

– Догадайтесь, что здесь.

– Паспорт Карлтона.

– Черт бы вас побрал с вашей проницательностью. Впрочем, приятно видеть человека, у которого есть голова на плечах. – Он вытащил паспорт, пролистал его и протянул Райдеру. – И черт бы вас побрал еще раз.

– Интуиция – главное качество первоклассного детектива. – Райдер перелистал паспорт, но значительно медленнее, чем Данн. – Интересно. Охватывает по крайней мере четырнадцать месяцев из пятнадцати, на которые Карлтон выпал из нашего поля зрения. Тяжелый случай вирусного бродяжничества. Где он только не побывал за это время, а? Лос-Анджелес, Лондон, Нью-Дели, Сингапур, Манила, Гонконг, вновь Манила, Сингапур, опять Манила, Токио, Лос-Анджелес. – Райдер передал паспорт Джеффу. – Кажется, он влюбился в таинственный Восток, особенно в Филиппины.

– Вам это о чем-нибудь говорит? – спросил Данн.

– В общем, ни о чем. Я, конечно, спал сегодня, но совсем немного. Мысли так и расплываются. Короче, мои мозги, как и я, нуждаются во сне. Возможно, когда я проснусь, меня осенит. Хотя я не стал бы очень на это надеяться.

* * *

Райдер высадил Джеффа около его дома.

– Будешь спать?

– Сразу же завалюсь в койку.

– Первый, кто проснется, звонит другому. Договорились?

Джефф кивнул и вошел в дом, но вместо того, чтобы лечь спать, прошел к окну в гостиной и стал смотреть на улицу. Из окна открывался прекрасный вид на подъездную дорожку, ведущую к дому отца.

Райдер тоже не стал ложиться в кровать. Он позвонил в полицейский участок и спросил сержанта Паркера, с которым его тотчас соединили.

– Дейв? Никаких вопросов и возражений. Встречаемся в «Дельмино» через десять минут.

Он подошел к газовой плите, наклонил ее вперед, достал оттуда зеленую пластиковую папку и направился в гараж. Затолкнул папку под заднее сиденье «пежо», сел за руль и поехал задним ходом по дорожке к шоссе. Увидев появившуюся машину, Джефф сразу же встрепенулся, побежал в свой гараж, завел мотор, подождал, пока отец проедет, и последовал за ним.

Похоже, Райдер страшно спешил. Полдороги до первого перекрестка он гнал под семьдесят миль в час, несмотря на ограничения скорости тридцатью пятью милями. Но во всем городе не нашлось бы ни одного полицейского, который не знал бы этой обшарпанной машины и ее владельца и был бы настолько глуп, чтобы осмелиться задержать сержанта Райдера, мчащегося по своим делам. Райдер успел проскочить светофор на зеленый свет, но Джефф попал под красный. Он все еще стоял, когда «пежо» проскочил под следующим светофором. К тому времени когда Джефф доехал до следующего светофора, снова загорелся красный, и, пока он проезжал перекресток, «пежо» уже исчез из виду. Джефф выругался, подъехал к тротуару и припарковался, чтобы подумать, что делать дальше.

Паркер сидел в «Дельмино» в своей излюбленной кабинке, поджидая Райдера, и пил виски. Перед ним стоял еще один стакан – для Райдера, который вдруг вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Впрочем, это не повлияло на вкус виски. Райдер перешел прямо к делу:

– Где сейчас жирнюга?

– Рад доложить, что он страдает от похмелья. Сидит дома с жуткой головной болью.

– Ничего удивительного. Рукоятка 38-го калибра – очень твердая штука. Может быть, я ударил его чуть сильнее, чем хотел, зато с удовольствием. Минут через двадцать он должен был почувствовать, как голова раскалывается на части. Спасибо за сведения. Я пошел.

– Подожди-ка минуту. Так это ты вырубил Донахью! Расскажи, как все было.

Райдер быстро ему рассказал. Паркер пришел в возбуждение.

– Подумать только, десять тысяч баксов, два русских автомата да еще это досье! Теперь у тебя на нашего экс-шефа полиции материалов хоть отбавляй. Но послушай, Джон, всему есть предел, смотри не зарвись. Нельзя подменять собой закон.

– В данном случае предела нет. – Райдер коснулся руки Паркера. – Дейв, они захватили Пегги.

В глазах Паркера мелькнуло замешательство, а затем они стали холодными как лед. Пегги впервые села к нему на колени, когда ей было всего четыре года, и с тех пор регулярно посиживала там, приводя его в смущение своей шаловливой привычкой класть локоть ему на плечо, подбородок – на ладонь и смотреть ему в глаза с расстояния всего в пятнадцать сантиметров. Прошло четырнадцать лет, Пегги превратилась в темноволосую очаровательную красавицу, но привычки своей не оставила и прибегала к ней всякий раз, когда хотела выпросить что-нибудь у Райдера, пребывая в твердом убеждении, что этим вызывает ревность у отца. Паркер ничего не сказал. Его глаза говорили за него.

– Произошло это в Сан-Диего. Прошлой ночью. Ранили двух сотрудников ФБР, охранявших ее, – сказал Райдер.

Паркер встал.

– Я иду с тобой.

– Нет. Ты все еще офицер полиции. Если увидишь, что я собираюсь сделать с этим боровом, тебе придется арестовать меня.

– Я сделаю вид, что ослеп.

– Пожалуйста, Дейв. Не надо. Возможно, я нарушаю закон, но я все еще на его стороне, и мне необходим хотя бы один человек в полиции, которому можно довериться. И этот человек – ты.

– Хорошо. Но если с Пегги или со Сьюзен что-нибудь случится, я уйду с работы.

– Тебя с радостью примут в ряды безработных.

Наконец они ушли. Когда дверь за ними захлопнулась, из соседней кабинки появился худой юноша-мексиканец с растрепанными усами. Он подошел к телефону, достал десятицентовик и набрал номер. Целую минуту на другом конце никто не снимал трубку. Юноша повторил попытку с тем же самым результатом. Он порылся в карманах, подошел к стойке, разменял банкноту на монеты, вернулся и попробовал позвонить по другому номеру. Он дважды пытался дозвониться, и дважды его попытка не завершалась успехом. По тому, как он поглядывал на часы, было видно, как растет его разочарование. На третий раз ему повезло, и он тихо и торопливо заговорил по-испански.

* * *

В том, как шеф полиции Донахью спал, не было ничего эстетически привлекательного. Он лежал на кушетке полностью одетый, лицом вниз; левая рука свисала на пол, сжимая наполовину пустой стакан бурбона. На спутанных волосах блестели капельки воды, равномерно стекающей из мешочка с тающим льдом, который Донахью предусмотрительно положил себе на затылок. Причиной громкого храпа была, по-видимому, вовсе не огромная шишка, несомненно скрывавшаяся под мешочком со льдом, а несметное количество бурбона, поскольку шеф полиции не пришел в себя даже после удара. Он официальным тоном заявил, что очень сожалеет, но сегодня никого принять не может, и вновь захрапел. Райдер положил принесенную с собой пластиковую папку, вынул у Донахью кольт и бесцеремонно ткнул его дулом.

Донахью застонал, пошевелился, повернул голову, сбросив при этом мешочек со льдом, и умудрился открыть один глаз. Сначала ему показалось, что он находится в длинном темном туннеле. Когда же в его одурманенном мозгу забрезжило понимание того, что это вовсе не туннель, а дуло его собственного кольта 45-го калибра, он перевел взгляд циклопа чуть выше дула, и наконец лицо Райдера попало в фокус. Тут произошли две вещи: оба глаза Донахью широко открылись, а кирпичный цвет лица сменился на еще более неприятный грязно-серый.

– Садись! – приказал Райдер.

Но Донахью остался в прежнем положении, тряся всеми своими подбородками. Потом он закричал от боли, потому что Райдер схватил его за волосы и силой привел в вертикальное положение. Ясно, что некоторое количество этих волос было прикреплено к надувшейся на затылке шишке. Внезапная боль в области скальпа всегда оказывает определенное воздействие на слезные протоки, и Донахью не был исключением: его глаза стали похожи на налившихся кровью золотых рыбок, плавающих в мутной воде.

– Ну что, жирнюга, знаешь, как проводится перекрестный допрос?

– Знаю, – сдавленным голосом отозвался тот.

– Нет, не знаешь. Но я тебе покажу. В учебниках такой допрос не описывается, и, боюсь, у тебя никогда не будет возможности попрактиковаться. По сравнению с ним допрос в суде – просто цветочки. На кого ты работаешь, Донахью?

– Что, черт побери...

От резкой боли он закричал и закрыл лицо руками. Затем сунул пальцы в рот, вытащил выбитый зуб и бросил его на пол. Его левая щека была разбита, и кровь струилась по подбородку, потому что Райдер со всего размаху приложился к его лицу стволом его же пистолета. Райдер переложил кольт в левую руку.

– Так кто же оплачивает твои услуги, Донахью?

– Что за черт...

Еще один крик и еще одна пауза в разговоре. На сей раз он получил удар по правой щеке. Кровь обильно струилась из его рта на рубашку. Райдер вновь переложил кольт в правую руку.

– Так кто тебе платит, Донахью?

– Левинтер.

Это был странный булькающий звук – Донахью, по-видимому, захлебывался кровью. Райдер смотрел на него без малейшего сочувствия.

– За что?

Опять булькающий звук и еле различимый хрип.

– За то, что закрываешь глаза на нарушения закона?

Кивок головой. На лице Донахью не было ненависти, один лишь неприкрытый страх.

– За то, что уничтожаешь вещественные доказательства против виновных и фабрикуешь их против невинных?

Еще один кивок.

– И сколько ты умудрился заработать, Донахью, за все эти годы? О шантаже, конечно, я не говорю.

– Не знаю.

Райдер вновь замахнулся пистолетом.

– Тысяч двадцать или тридцать...

Вновь раздался крик. Нос Донахью постигла та же судьба, что и нос Раминова.

– Не могу сказать, что это доставляет мне не больше удовольствия, чем тебе, – сказал Райдер, – потому что это доставляет мне удовольствие. Я мог бы продолжать так часами. Конечно, больше двадцати минут ты вряд ли выдержишь, и мне не хотелось бы превращать твою рожу в кровавое месиво, иначе ты не сможешь говорить. Прежде чем до этого дойдет, я просто начну ломать тебе пальцы, один за другим. – Райдер явно не шутил, и на лице Донахью отразился неописуемый ужас. – Так сколько же?

– Не знаю. – Донахью закрыл лицо руками. – Не знаю точно. Сотни.

– Чего? Тысяч?

Опять кивок головой.

Райдер взял пластиковую папку, вытащил бумаги и показал их Донахью.

– В общей сложности пятьсот пятьдесят тысяч долларов в семи различных банках под семью разными именами. Правильно?

Очередной кивок.

Райдер убрал бумаги в папку. Если эта сумма представляла только долю Донахью, то сколько же получил Левинтер, хранивший деньги в Цюрихе?

– А последнее поступление, десять тысяч долларов, за что?

Донахью был настолько одурманен болью и перепуган, что даже не догадался спросить, откуда Райдер знает об этом.

– За полицейских.

– Что ты должен был сделать?

– Перерезать телефонную связь с домом Фергюсона, вырубить все уличные кабины от его дома до станции, вывести из строя его полицейскую рацию и очистить дороги.

– Очистить дороги? Чтобы на пути угнанного фургона не оказалось патрулей?

Донахью кивнул. Чувствовалось, что ему легче кивать, нежели говорить.

– Господи Иисусе! Ну и в компанию же ты попал! Их имена я узнаю позже. От кого ты получил русские автоматы?

– Автоматы? – На гладком узком пространстве между линией волос и бровями появились морщинки – показатель того, что рассудок Донахью наконец заработал. – Это ты взял их. И деньги. Это ты... – Он приложил руку к затылку.

– Я задал вопрос. От кого ты получил эти автоматы?

– Не знаю. – Донахью поспешно поднял руки, как только Райдер вновь замахнулся пистолетом. – Ты, конечно, можешь изуродовать меня, но я все равно не знаю. Я обнаружил их однажды вечером, когда вернулся домой. Мне позвонили по телефону и приказали оставить их у себя.

Райдер поверил ему.

– У этого голоса было имя?

– Нет.

Райдер поверил и этому. Ни один умный человек не станет называть свое имя, разговаривая с таким типом, как Донахью.

– И этот же голос приказал тебе прослушивать Левинтера?

– Как, черт побери... – Донахью замолчал не из-за угрозы очередного удара, а из-за того, что обильно текущая кровь заставляла его испытывать затруднения с дыханием. Наконец он откашлялся и, с трудом переводя дыхание, сказал: – Да.

– Имя Моро тебе о чем-нибудь говорит?

– Моро? Кто это такой?

– Не имеет значения.

Если Донахью не знал имени посредника Моро, то он, конечно, не знал и самого Моро.

* * *

Джефф сперва заскочил в «Редокс» на Бей-стрит, сомнительной репутации заведение, где его отец уже назначал встречу Данну. Ни одного человека, похожего на них по описанию, там не было, во всяком случае ему никто ничего не сказал.

Оттуда он направился в контору ФБР, надеясь там найти Делажа. И нашел, причем не только Делажа но и Данна, который еще и не ложился спать. Данн с удивлением посмотрел на Джеффа.

– Так быстро? В чем дело?

– Мой отец был здесь?

– Нет. А что?

– Когда мы приехали домой, он сказал, что сразу же ляжет спать, но вместо этого уехал через две или три минуты. Я последовал за ним, сам не знаю почему. У меня было такое ощущение, что он собирается с кем-то встретиться и что ему угрожает опасность. Но из-за светофоров я потерял его.

– Не стоит волноваться за этого парня. – Данн немного поколебался. – Кстати, у меня для вас с отцом есть не слишком хорошие новости. Оба агента ФБР, в которых стреляли, всю ночь находились под воздействием седативных препаратов, но сейчас один из них пришел в себя. Он утверждает, что прошлой ночью сперва стреляли не в них, а в Пегги. Попали ей в левое плечо.

– Не может быть!

– Боюсь, что так, мой мальчик. Я хорошо знаю своего агента, он не мог напутать.

– Но... но если она ранена, ей нужна медицинская помощь, больница, ее должны были...

– Очень сожалею, Джефф, но это все, что нам известно. Не забывай, похитители увезли ее с собой.

Джефф начал что-то говорить, но затем повернулся и выбежал из кабинета. Он сразу направился в «Дельмино», излюбленную забегаловку полицейских их участка. Да, сержанты Райдер и Паркер действительно были здесь. Нет, бармен не знает, куда они направились дальше.

Джефф домчался до полицейского участка. Там оказались только Паркер и сержант Диксон.

– Вы видели моего отца? – спросил Джефф.

– Да, а что?

– Знаете, где он сейчас?

– Да, а что?

– Так скажите мне!

– Прямо и не знаю, надо ли... – Паркер посмотрел на Джеффа и увидел его нетерпение и решимость, но не знал, чем они вызваны. Наконец он нехотя произнес: – Он у шефа полиции Донахью, хотя я не уверен...

Паркер замолчал: Джеффа как ветром сдуло. Паркер посмотрел на Диксона и пожал плечами.

* * *

А в это время Райдер продолжал самым обыденным голосом.

– Слышал, что похитили мою дочь?

– Нет. Клянусь богом...

– Хорошо, хорошо. Есть какие-то мысли о том, кто мог раздобыть ее адрес в Сан-Диего?

Донахью покачал головой, но его глаза на мгновение дрогнули. Райдер открыл барабан револьвера: напротив ствола были один или два пустьи незаряженных цилиндра. Он закрыл барабан, засунул толстый палец правой руки Донахью между собачкой и спусковой скобой, взял кольт за ствол и рукоять и сказал:

– По счету три поворачиваю обе руки. Раз...

– Я это сделал, я!

– Как тебе удалось раздобыть его?

– Это было неделю или две назад. Ты пошел перекусить и...

– И оставил записную книжку в ящике стола, поэтому ты, естественно, переписал несколько имен и адресов. Мне действительно следовало бы сломать тебе палец. Но тогда ты не сможешь подписать заявление, правда?

– Заявление?

– Я больше не являюсь представителем закона. Это гражданский арест. Кстати, такой же законный. Я арестую тебя, Донахью, за воровство, коррупцию взяточничество и убийство первой степени.

Донахью не произнес ни слова. Его лицо, серое как никогда, потухло, голова склонилась к трясущимся плечам. Райдер понюхал дуло.

– Недавно из него стреляли. – Он открыл револьвер. – Двух патронов не хватает, значит, из него точно стреляли. – Райдер вынул один патрон и поцарапал его ногтем. – С мягким наконечником. Именно таким был убит шериф Хартман. Полностью соответствует этому стволу. – Он отлично знал, что экспертиза невозможна, но Донахью либо не понимал этого, либо вообще был уже не в состоянии соображать. – А на дверной ручке ты оставил отпечатки пальцев, совершив таким образом грубейшую ошибку.

– Это все тот человек, – глухо выдавил Донахью, – тот, что звонил по телефону...

– Прибереги подобную чушь для судьи.

– Застынь! – раздался за спиной Райдера высокий голос.

Райдер смог дожить до своего возраста, так как всегда точно знал, что нужно делать в нужный момент. А в данный момент следовало выполнять приказание. Он замер.

– Брось оружие!

Райдер повиновался. Это решение далось ему без всякого труда, так как он все равно держал пистолет за ствол, и к тому же барабан был откинут.

– А теперь медленно поворачивайся.

Воспитанный на второсортных боевиках, Райдер подчинился, но это не сделало его менее опасным. Он медленно и осторожно повернулся. Незнакомец, лицо которого ниже глаз закрывал черный платок, был одет в темный костюм, темную рубашку, белый галстук и черную мягкую шляпу с продольной вмятиной. Как в дешевом гангстерском боевике конца тридцатых годов.

– Ни с каким судьей Донахью встречаться не придется. А вот тебе предстоит встреча с Создателем. Даже времени на молитву нет, мистер.

– Бросай оружие! – вновь раздался голос в дверях.

Человек в маске был явно моложе Райдера, потому что не успел узнать, что следует делать в нужное время. Он быстро обернулся и выстрелил в фигуру, появившуюся в дверях. В сложившихся обстоятельствах попытка его завершилась весьма удачно – пуля вырвала клок из верхней части правого рукава Джеффа. Ответный выстрел оказался более эффективным: незнакомец сложился пополам и рухнул на пол. Райдер опустился возле него на одно колено.

– Я хотел попасть ему в руку, – нерешительно Джефф. – Но, кажется, промахнулся.

– Как же, промахнулся. Прямо в сердце. – Райдер содрал с незнакомца маску. – Так-так. Какая неприятность! Ленни Коноплянка отправился в свой последний полет.

– Коноплянка? – Джефф заметно дрожал.

– Ну да. Коноплянка. Певчая птичка. Впрочем, что бы сейчас Ленни ни пел, бьюсь об заклад, что это происходит не под аккомпанемент арфы.

Райдер взглянул в сторону, выпрямился, вынул пистолет из вялой руки Джеффа и выстрелил – все как при замедленной съемке. В пятый раз за минувшую ночь Донахью вскрикнул от боли. Кольт, который он поднял с пола, вылетел у него из руки.

– Не суетись, – сказал Райдер, – подписать заявление ты еще сможешь. А к обвинению в убийстве мы добавим обвинение в попытке убийства.

– Еще один маленький урок? – сказал Джефф.

Райдер коснулся его плеча.

– Как бы там ни было, спасибо тебе.

– Я действительно не хотел его убивать.

– Не стоит проливать слезы по поводу Ленни. Обыкновенный торговец героином. Значит, ты ехал за мной следом?

– Пытался. Сержант Паркер сказал мне, где тебя искать. А как здесь оказался этот Ленни?

– Если ты хочешь увидеть детектива Райдера во всем его блеске, расспроси его, когда все закончится. Я считал, что наш телефон прослушивается, поэтому позвонил и попросил Паркера встретиться со мной в «Дельмино». Мне и в голову не пришло, что они посадят там соглядатая.

Джефф посмотрел на Донахью.

– Вот почему ты не хотел брать меня с собой. Он что, на грузовик налетел?

– Нет, занимался членовредительством. Теперь ты мне, пожалуй, пригодишься. Возьми в ванной пару полотенец. Нельзя допустить, чтобы он умер от потери крови до суда.

Джефф не знал, как поступить: он должен был сообщить отцу о Пегги, но сильно опасался за жизнь Донахью.

– Плохие новости, папа. Вчера вечером Пегги ранили.

– Ранили? – Райдер так сильно сжал губы, что они побелели. Его глаза устремились на Донахью, рука с силой сжала пистолет Джеффа, но все-таки ему удалось сохранить самообладание. Он вновь взглянул на сына. – Тяжело?

– Точно не знаю. Думаю, достаточно тяжело. В левое плечо.

– Принеси полотенца.

Райдер снял телефонную трубку и позвонил сержанту Паркеру.

– Ты не мог бы приехать сюда, Дейв? Вызови «скорую». Прихвати с собой доктора Хинкли... – Хинкли был полицейским хирургом, – и молодого Крамера, чтобы оформить заявление. Попроси также приехать майора Данна. И послушай, Дейв, вчера в Пегги стреляли. Попали в левое плечо.

Он положил трубку.

* * *

Паркер передал просьбу Крамеру, а затем отправился к Малеру, который окинул его встревоженным и в то же время завистливым взглядом. Паркер сказал:

– Я еду к начальнику полиции Донахью. Там что-то произошло.

– Что именно?

– Что-то весьма серьезное, раз просят вызвать «скорую помощь».

– Кто просит?

– Райдер.

– Райдер? – Малер отпихнул стул назад и поднялся. – Какого черта он там делает?

– Не сказал. Думаю, хотел поговорить с Донахью.

– Да я засажу его за решетку! Я сам займусь им.

– Мне хотелось бы поехать, лейтенант.

– Вы останетесь здесь. Это приказ, сержант Паркер.

– Извините, лейтенант. – Паркер положил на стол свой полицейский значок. – Я больше не подчиняюсь вашим приказам.

* * *

Все прибыли одновременно: врачи «скорой», Крамер, майор Данн и доктор Хинкли. Соответственно ситуации главным стал доктор Хинкли, маленький жилистый человечек с выпуклыми глазками, весьма цинично относившийся к жизни. Он осмотрел лежащее на полу тело.

– Господи, да это же Ленни Коноплянка! Для Америки наступил черный день. – Хинкли внимательнее присмотрелся к белому галстуку с окровавленным отверстием. – Задето сердце. Бедняжки, с каждым днем они становятся все моложе. А, начальник полиции Донахью! – Он подошел к стонущему Донахью, который сидел на кушетке, баюкая правую руку, перевязанную пропитанным кровью полотенцем. Хинкли бесцеремонно содрал полотенце. – Господи! А где же концы этих двух пальцев?

– Он пытался выстрелить в меня, – сказал Райдер, – Разумеется, в спину.

– Райдер! – Лейтенант Малер стоял с парой наручников наготове. – Я вынужден вас арестовать.

– Уберите свои игрушки и не валяйте дурака, если не хотите, чтобы вас обвинили в попытке воспрепятствовать правосудию. Я произвожу, точнее, уже произвел совершенно законный гражданский арест по обвинению в краже, коррупции, взяточничестве, попытке убийства и убийстве первой степени. Донахью признает все обвинения, и у меня имеются все необходимые доказательства. Кроме того, он сообщник людей, ранивших мою дочь.

– В вашу дочь стреляли?

Как ни странно, это произвело на Малера большее впечатление, чем обвинение в убийстве. Он убрал наручники. Несмотря на свое солдафонство, это был честный человек. Райдер обратился к Крамеру:

– Шеф хочет сделать заявление, но, поскольку в данный момент ему тяжело говорить, я сделаю это за него, а он подпишет заявление. Произнесите обычное предупреждение о его законных правах, а также о том, что его заявление может быть использовано в качестве доказательства. Впрочем, форму вы знаете.

Райдеру понадобилось четыре минуты, чтобы сделать заявление от имени Донахью. Когда он закончил, ни у кого из присутствующих в комнате, включая Малера не возникло сомнения в том, что заявление сделано добровольно.

Майор Данн отвел Райдера в сторону.

– Превосходно. Вы вырыли для Донахью яму. Но от вашего внимания вряд ли ускользнуло, что вы и сами оказались в этой яме. Нельзя засадить человека в тюрьму без предъявления обвинений, и закон этой страны гласит, что такие обвинения должны быть предъявлены публично.

– Бывают времена, когда я восхищаюсь советской системой правосудия.

– Кстати, через пару часов Моро станет известно о происшедшем. А у него Сьюзен и Пегги.

– Похоже, особого выбора у меня нет. Что-то надо делать. Насколько я заметил, ни полиция, ни ФБР, ни ЦРУ особой активности не проявляют.

– Для того чтобы совершить чудо, нужно хоть немного времени, – нетерпеливо бросил Данн. – А между тем у них члены вашей семьи...

– Да. Я начинаю спрашивать себя, действительно ли они находятся в опасности.

– Господи Иисусе! Конечно же, они в опасности. Ради бога, вспомните о том, что произошло с Пегги!

– Это просто случайность. Если бы они хотели, то могли бы убить ее, но что толку от мертвого заложника?

– Знаете, вы кажетесь хладнокровным негодяем, но я не верю, что это так. Вы знаете что-то такое, чего не знаю я?

– Нет. Вам известны те же факты, что и мне. Но у меня такое чувство, что нас обхитрили и мы делаем именно то, чего от нас ждут. Вчера вечером я говорил Яблонскому, что ученых захватили не для того, чтобы заставить их делать бомбу. Причина совершенно в другом. А если я прав, то женщин захватили не для того, чтобы склонить ученых к сотрудничеству. И не в качестве средства воздействия на меня, – с какой стати им заранее беспокоиться обо мне?

– К чему вы клоните, Райдер?

– Мне бы хотелось знать, почему Донахью подбросили автоматы Калашникова. Сам он, похоже, не знает.

– Что-то я вас не понимаю.

– К несчастью, я и сам себя понять не могу.

Данн некоторое время молчал, погрузившись в размышления. Затем посмотрел на Донахью, невольно вздрогнул, увидев его расквашенное лицо, и сказал:

– Кто следующий на очереди в ваше бюро добрых услуг? Левинтер?

– Нет пока что. У нас достаточно оснований для того, чтобы подвергнуть его допросу, но недостаточно, чтобы задержать его на основании неподтвержденного свидетельства неосужденного человека. В отличие от Донахью, он умен и коварен и ни перед чем не остановится. Думаю, я позвоню его секретарше, после того как посплю часок-другой.

Раздался телефонный звонок. Джефф поднял трубку и протянул ее Данну, который выслушал сообщение и обратился к Райдеру.

– Боюсь, что со сном вам придется подождать. Поступило очередное сообщение от наших друзей.

Глава 8

Рядом с Делажем находился молодой человек, которого Райдер прежде никогда не видел: светловолосый, широкоплечий, в сером фланелевом костюме, достаточно свободном, чтобы скрыть любое оружие, и в темных очках той модели, какую предпочитают агенты секретной службы, охраняющие президента и губернаторов штатов.

– Это Лерой из Сан-Диего, – представил его Данн. – Поддерживает связь с Вашингтоном и отделением Комиссии по атомной энергии в Иллинойсе, занимается шифрами Левинтера. Проверяет контакты Карлтона и возглавляет команду, занимающуюся проверкой списков чудаков. Что-нибудь еще, Лерой?

Лерой отрицательно покачал головой:

– Немного позже, быть может.

Данн обратился к Делажу:

– Так о чем это вы не хотели говорить со мной по телефону? Что за секреты такие?

– Все секреты скоро кончатся. Телефонным службам все известно, но Барроу приказал им придержать это, а если директор ФБР велит что-то придержать, то все так и делают. – Он кивнул на магнитофон. – Запись сделана по прямой линии из Лос-Анджелеса. Кажется, Дюрреру из УЭИР послано отдельное сообщение.

Он нажал на кнопку магнитофона, и звучный, ровный голос начал говорить по-английски, но не на американском его варианте:

«Меня зовут Моро, и я, как вы уже знаете, тот самый человек, который несет ответственность за проникновение на атомную электростанцию Сан-Руфино. У меня к вам послание от известных ученых. Полагаю, вы выслушаете их очень внимательно. Ради собственной жизни и благополучия прошу вас отнестись к этому со всей серьезностью».

Данн нажал на кнопку, и голос умолк.

– Кому-нибудь знаком этот голос?

Естественно, такого человека не оказалось.

– Можно ли по его акценту определить, откуда он родом?

– Из Европы? Или из Азии? – Делаж не скрывал своего скептицизма. – Он может быть откуда угодно. И даже американцем с фальшивым акцентом.

– А почему вы не обратитесь к специалистам? – спросил Райдер. – Например, из университета штата Калифорния? Наверняка в одном из многочисленных студенческих городков, разбросанных между Сан-Диего и Стэнфордом, найдется преподаватель, который сможет определить по голосу национальность. Разве они не талдычат все время, что обучают чуть ли не всем мало-мальски распространенным языкам в мире?

– Это мысль. Возможно, Барроу и Сассуну она уже приходила в голову, но лишний раз напомнить не помешает.

Он кивнул Делажу, который нажал на кнопку магнитофона. Раздался полный ярости, негодующий голос: «Это профессор Эндрю Барнетт из Сан-Диего. Меня никто не пытается имитировать – запись моего голоса имеется в отделе безопасности университета. Этот подонок и выродок Моро...» Барнетт продолжал в том же духе, пока не закончил свою гневную тираду. Далее на пленке был записан доктор Шмидт, говоривший с не меньшей яростью, чем Барнетт. Речи Хили и Брамуэлла отличались большим спокойствием но в заявлении всех четырех ученых было одно общее: их искренность не вызывала сомнений.

– Вы верите тому, что они говорят? – спросил Данн у собравшихся.

– Безусловно, – с абсолютной уверенностью в голосе заявил Делаж. – Я уже в четвертый раз слушаю эту запись и все больше убеждаюсь в том, что они говорят правду. Нельзя сказать, что они сделали заявление под влиянием наркотиков, воздействием физического насилия или чего-либо еще. Вслушайтесь в речь профессора Барнетта. Нельзя имитировать гнев подобного рода. Если, конечно, эти четыре человека именно те, за кого себя выдают. Но они не раз выступали по радио и телевидению, их знают сотни коллег, друзей, студентов, которые могут подтвердить подлинность их голосов. Мегатонна? Но это эквивалентно миллиону тонн тринитротолуола! Просто ужасно.

Райдер повернулся к Данну:

– Вот вам частично ответ на то, о чем мы говорили в доме Донахью. Эти заявления подтверждают существование таких планов, а их цель – запугать нас. Не только нас, но и всех жителей Калифорнии. Они преуспеют в этом, как вы считаете?

– Мне не дает покоя то, что они даже не намекнули, какова их цель, – признался Лерой.

– Они хотят, чтобы мы все лишились покоя, – сказал Райдер. – Это часть их психологической игры – запугать всех до смерти.

– Если уж говорить о запугивании, боюсь, что здесь есть кое-что еще.

Делаж вновь нажал на кнопку, и в комнате опять зазвучал голос Моро:

«А теперь постскриптум, если позволите. Власти утверждают, что эпицентр землетрясения, которое сегодня утром произошло в южной части штата, находится в районе разлома „Белый волк“. Но как я уже заявлял, это ложь. Более того, я говорил о том, что несу ответственность за происшедшее. Чтобы показать, что власти штата лгут, завтра я взорву очередное ядерное устройство ровно в десять часов утра. Оно уже находится на месте, и у меня есть возможность вести за ним постоянное наблюдение, так что любая попытка обнаружить устройство или приблизиться к нему будет предотвращена путем его взрыва по радио. Не рекомендую подходить к этой площадке ближе чем на пять миль. Я не отвечаю за жизнь тех, кто нарушит мое требование. Если кто-нибудь ослушается меня и будет настолько глуп, что подойдет к этой площадке без защитных очков, я не несу ответственности за его зрение. Площадка находится в Неваде, в тридцати километрах к северо-западу от пика Черепа, на границе равнин Юкка и Француза. Мощность заряда – одна килотонна, что по разрушительной силе соответствует мощности бомб, уничтоживших Хиросиму и Нагасаки».

Делаж остановил запись. После недолгого молчания Данн задумчиво заметил:

– Да, хороший сюрприз, нечего сказать. Он собирается воспользоваться официальным испытательным полигоном Соединенных Штатов. Действительно, какова их цель? Вы верите в то, что он заявляет?

– Я верю, – сказал Райдер. – Верю целиком и полностью. Верю, что это устройство уже находится на месте, что оно будет взорвано именно в то время, которое он назвал, и что остановить его мы не в состоянии. Единственное, что мы можем сделать, – это помешать любопытным отправиться туда, помочь им избежать смерти, облучения или еще чего-нибудь. Нужно устроить заслоны на шоссе.

– Чтобы поставить заслоны на шоссе, нужно иметь шоссе, – возразил Джефф. – Но никаких шоссе там нет, только грязные проселочные дороги, вот и все.

– Особой проблемы это для нас не представляет, – заметил Данн. – Тут можно воспользоваться силами армии, национальной гвардии, прибегнуть к помощи танков, бронетехники, пустить в действие «фантомы», отчего у любопытных сразу всякое желание пропадет. Установить кордон вокруг этого района нетрудно. Насколько я понимаю, люди скорее будут бежать в обратном направлении. Единственное, что я хотел бы знать, – это почему. Конечно, здесь и шантаж, и угрозы, но опять-таки – с какой целью? Не зная ответа, чувствуешь себя чертовски беспомощным и ничего поделать не можешь. Более того, не знаешь, что делать.

– Я-то знаю, что мне делать, – сказал Райдер. – Я иду спать.

* * *

Грузовой вертолет приземлился во внутреннем дворе Адлерхейма, но никто из сидевших в обеденном зале не обратил на это внимания. Вертолет, доставлявший все необходимое для жизнедеятельности Адлерхейма, постоянно прилетал и улетал, и все невольно привыкли к его ужасному грохоту. Охранники, заложники, Моро и Дюбуа с гораздо большим интересом наблюдали за тем, что происходит на большом телеэкране. Ведущий с необычайно мрачным выражением лица, вполне соответствовавшим случаю, только что выключил запись с заявлениями четырех физиков и «постскриптумом» Моро. В зал вошел пилот вертолета, одетый в ярко-красную куртку, и подошел к Моро, но тот жестом приказал ему сесть. Не обращая внимания на звучание своего голоса, он наслаждался тем, что слушал комментарии и наблюдал за лицами остальных присутствующих.

Когда чтение «постскриптума» Моро было закончено, Барнетт повернулся к Шмидту и в полный голос сказал:

– Ну, что я тебе говорил, Шмидт? Этот тип совершенно свихнулся.

Его замечание ничуть не обидело Моро. Похоже, его ничто не могло задеть.

– Если вы имеете в виду меня, профессор Барнетт, а по-видимому, так и есть, то это слишком жестокое заключение. Как вы к нему пришли?

– Ну, во-первых, у вас нет атомной бомбы...

– И что еще хуже, это глупое заключение. Я никогда не заявлял о том, что у меня имеется атомная бомба. У меня есть ядерное устройство, и оно производит такой же эффект. Восемнадцать килотонн не сбросишь со счетов.

– Это только ваши слова... – начал было Брамуэлл.

– Вы уж меня простите, но еще сегодня утром, в начале одиннадцатого, ни у вас, ни у Барнетта сомнений не возникало.

Брамуэлл уже не чувствовал себя таким уверенным.

– Даже если у вас есть такое устройство, какой смысл взрывать его в пустыне?

– Ну, это просто: чтобы доказать людям, что у меня действительно есть ядерные устройства. А когда я докажу это, они также поверят, что я обладаю неограниченным количеством таких устройств. Сперва создается атмосфера неуверенности, затем – тревоги, потом – настоящего страха и в конце концов – подлинного ужаса.

– И у вас на самом деле есть еще такие устройства?

– Сегодня вечером я смогу удовлетворить ваше научное любопытство.

– Ради бога, скажите, к чему вся эта игра, Моро? – спросил Шмидт.

– Это отнюдь не игра, в чем скоро убедятся жители не только этого штата, но и всего мира.

– Ага! Так вот в чем психологическая подоплека этого дела! Вы хотите показать людям, что они собой представляют. Хотите, чтобы они взвесили все возможности, чтобы они представили себе самое худшее. А затем скажете им, что самое худшее гораздо хуже того, что они способны вообразить. Это так?

– Прекрасно, Шмидт, просто великолепно. Я этим воспользуюсь в своем следующем радиообращении. Скажу: «Посмотрите, что вы собой представляете. Взвесьте все возможности. Представьте себе самое худшее. Но можете ли вы представить, что самое худшее гораздо хуже того, что вы способны вообразить?». Да, пожалуй, так я и сделаю. Благодарю вас, Шмидт, вы подали стоящую идею. Разумеется, всю ответственность я возьму на себя.

Моро встал, подошел к пилоту вертолета, выслушал все, что тот прошептал ему на ухо, кивнул и подошел к Сьюзен.

– Пожалуйста, пройдемте со мной, миссис Райдер.

Он повел ее по длинному коридору.

– В чем дело, мистер Моро? – спросила Сьюзен. – Приготовили мне какой-нибудь сюрприз? Неприятный, скорее всего? Вам, кажется, доставляет удовольствие шокировать людей. Сперва вы удивили нас тем, что привезли сюда. Затем поразили четверых физиков, предъявив им чертежи водородной бомбы. Теперь потрясли миллионы жителей штата. Неужели это так приятно?

Моро задумался.

– Нет, не особенно. Я вынужден прибегнуть к этим действиям ради осуществления моих дальнейших планов. Но чтобы испытывать садистское удовольствие... Сейчас я думаю, как сообщить вам то, что должен сказать. Вас ожидает потрясение, хотя и не очень сильное, так что волноваться в общем-то не о чем. У меня здесь ваша дочь, миссис Райдер, и она пострадала, впрочем, не сильно. Скоро с ней будет все в порядке.

– Моя дочь! Пегги? Здесь? Ради бога, скажите, что она здесь делает? Что с ней случилось?

Вместо ответа Моро открыл дверь в одну из комнат, выходивших в коридор. Помещение напоминало собой больничную палату. Там находились три кровати, но занята была только одна. На ней лежала очень бледная девушка с длинными темными волосами – единственная черта, которая мешала двум женщинам быть невероятно похожими. При виде матери карие глаза девушки широко раскрылись от удивления, она протянула правую руку. Стало видно, что левое плечо забинтовано. Тут начались охи и ахи, объятия, восклицания, перешептывания, типичные для общения матери и дочери. Моро благоразумно стоял в отдалении, правой рукой придерживая человека, только что вошедшего в комнату. Мужчина был в белом халате, со стетоскопом на шее и черным чемоданчиком в руке. Слово «доктор» было как будто написано на нем.

Сьюзен спросила:

– Что с твоим плечом, Пегги? Сильно болит?

– Да нет, чуть-чуть.

– Что случилось?

– В меня выстрелили. Когда похищали.

– Понятно. – Сьюзен крепко зажмурила глаза, покачала головой и посмотрела в сторону Моро. – Без вас, конечно, не обошлось.

– Мамочка... – На девичьем лице было написано полное непонимание происходящего. – Что все это значит? Где я нахожусь? Что это за больница?

– Ты не в больнице, а в частной резиденции мистера Моро. Человека, который совершил налет на атомную станцию Сан-Руфино. Человека, по указанию которого похитили тебя. И меня.

– Тебя!

Сьюзен с горечью продолжала:

– Мистер Моро не какой-нибудь робкий игрок. Он играет по-крупному. У него здесь содержится еще семь заложников.

Пегги откинулась на подушки.

– Все равно я ничего не понимаю.

Доктор коснулся руки Моро.

– Девушка очень утомилась, сэр.

– Согласен. Пойдемте, миссис Райдер. Доктору надо осмотреть плечо вашей дочери. Доктор Хитуши высококвалифицированный хирург. – Он сделал паузу и взглянул на Пегги. – Мне очень жаль, что так произошло. Скажите, вы не заметили чего-нибудь особенного во внешности напавших на вас людей?

– Заметила. – Пегги невольно вздрогнула. – У одного из них, невысокого, не было левой руки.

– Совсем не было?

– Только что-то вроде двух изогнутых металлических пальцев с резиновыми наконечниками.

– Я скоро вернусь, – сказала Сьюзен и позволила Моро вывести ее под локоть в коридор, где она гневно высвободила руку. – Что вы сделали с моим бедным ребенком?

– Я бесконечно сожалею. Красивая девочка.

– Вы же не воюете с женщинами!

Моро никак не отреагировал на эту колкость.

– Зачем ее привезли сюда?

– Я не причиняю боли женщинам и запрещаю это делать. Это просто несчастный случай. Ее привезли сюда, так как я решил, что с матерью ей будет лучше.

– Вдобавок ко всему вы еще и лицемер.

Моро и на этот раз даже не вздрогнул.

– Ваше негодование вполне понятно, но вы во всех отношениях не правы. Я приказал привезти девушку сюда только для того, чтобы она могла получать квалифицированную медицинскую помощь.

– А чем плох Сан-Диего?

– У меня там есть друзья, но знакомых врачей нет.

– Должна заметить, мистер Моро, что там прекрасная больница.

– А я должен заметить, что больницы означают неприятности с законом. Как вы думаете, много ли найдется в Сан-Диего мексиканцев с протезом вместо левой руки? Его обнаружат за считанные часы, а потом выйдут на меня. Мне ничего другого не оставалось, миссис Райдер. Оставить ее у своих друзей я не мог, иначе она оказалась бы предоставлена самой себе и никто не стал бы ухаживать за ней. А это очень сильно сказалось бы на ее здоровье, и физически, и психологически. Здесь у нее есть вы и квалифицированная медицинская помощь. Думаю, после того как доктор закончит осмотр, он разрешит перевести ее в вашу комнату и она останется с вами.

– Вы странный человек, мистер Моро, – пробормотала Сьюзен.

Он бросил на нее невыразительный взгляд, повернулся и ушел.

* * *

Райдер проснулся в пять тридцать вечера, чувствуя себя менее свежим, чем хотелось, поскольку спад только урывками. И не потому, что беспокоился за свою семью, – постепенно он пришел к необъяснимому выводу, что их положение не столь опасно, как казалось ему вначале, – а потому, что в его голове теснилось множество самых разных мыслей, которые он не сумел бы даже выразить словами. Райдер встал, приготовил несколько сэндвичей и кофе и принялся их поглощать, одновременно просматривая литературу о землетрясениях, которую взял в Пасадене. Впрочем, ни от кофе, ни от литературы особого толку не было. Он вышел из дома и с улицы позвонил в контору ФБР. На звонок ответил Делаж.

– Майор Данн там? – спросил Райдер.

– Он спит. Это срочно?

– Нет. Пускай спит. Раскопали что-нибудь интересное для меня?

– Кажется, что-то есть у Лероя.

– А что слышно о доме восемьсот восемьдесят восемь по Саут-Мейпл?

– Ничего особенного. Ее сосед-сплетник, этакий ревматический старый козел, которому очень хотелось бы поближе узнать вашу Беттину Айвенхоу, если это, конечно, ее настоящее имя, – так вот, он заявляет, что она сегодня не ходила на работу. Все утро просидела дома.

– А он не ошибается?

– Фостер, наш тамошний агент, который постоянно крутится там, говорит, что верит ему.

– Вы хотите сказать, что сосед ведет постоянное наблюдение?

– И наверняка с мощным биноклем. Сегодня днем она выходила только один раз. До ближайшего супермаркета, расположенного на углу. Вернулась из магазина с двумя пакетами. Фостер успел хорошо ее разглядеть. Говорит, что старого козла трудно винить. Во время ее отсутствия Фостер заскочил к ней домой и установил на телефоне жучок.

– Что-нибудь еще?

– Телефоном она не пользовалась. Что касается нашего друга-судьи, то он дважды разговаривал по телефону. Собственно, интересен только второй разговор. Первый звонок сделал сам судья. Он позвонил к себе в контору, сказал, что у него сильный прострел, и просил своего помощника заменить его в суде. Второй звонок был к нему. Очень загадочный звонок. Кто-то посоветовал ему отлежаться с прострелом в течение ближайших двух дней, и тогда все будет в порядке. Вот и все.

– Откуда звонок?

– Из Бейкерсфилда.

– Странно.

– Почему?

– Это рядом с разломом «Белый волк», где предположительно должно произойти землетрясение.

– Откуда вы знаете?

– Просвещаюсь понемногу. – Райдер узнал об этом десять минут назад благодаря библиотеке Калтеха. – Возможно, всего лишь совпадение. Звонили, конечно, из телефона-автомата?

– Да.

– Спасибо. Скоро буду.

Райдер вернулся к себе домой, позвонил Джеффу – он не собирался говорить сыну чего-то такого, что могло заинтересовать подслушивающих, – и попросил заехать за ним, но обязательно переодеться. В ожидании сына он тоже переоделся.

Джефф пришел, посмотрел на обычную для отца мятую одежду, затем на свой отутюженный синий костюм и сказал:

– Сразу видно, что участвовать в показе мод ты не планируешь. Неужели мы будем сидеть в засаде?

– Что-то в этом роде. Вот почему я собираюсь по дороге позвонить сержанту Паркеру и назначить ему встречу в конторе ФБР. Между прочим, Делаж сообщил, что для нас кое-что есть. Сегодня вечером нам предстоит удовольствие допрашивать одну даму, хотя вряд ли она сочтет это удовольствием для себя. Беттину Айвенхоу, или Иванову, или бог ее знает кого. Она может узнать одежду, в которой мы были вчера вечером, – кстати, а ведь мы не сумели бы опознать ее по одежде! Лиц наших она не видела, но может узнать по голосу, поэтому я и хочу, чтобы допрос вел сержант Паркер.

– А что будет, если нас вдруг осенит и мы захотим, чтобы Паркер задал ей какой-нибудь конкретный вопрос?

– Именно поэтому мы и едем все вместе, на случай если такая необходимость возникнет. Мы договоримся об условном знаке, который будет служить для Паркера сигналом. Он сразу скажет ей, что нам нужно выйти, например позвонить в управление по радиотелефону и что-нибудь проверить. Никогда не бойся довести до паники человека, которого мучают угрызения совести. Если она запаникует, то может куда-нибудь позвонить. Ее телефон прослушивается.

– Да, все-таки полицейские – свиньи.

Райдер искоса посмотрел на него, но ничего не сказал.

* * *

– Начнем с Карлтона, – произнес Лерой. – Оказывается, начальник охраны атомной станции в Иллинойсе знал его довольно плохо, как и другие сотрудники – я говорю о тех, кто остался на станции. За два с лишним года многие перебрались в другие места. Похоже, он был скрытным типом.

– В этом нет ничего дурного, – заметил Райдер. – Каждый имеет право на личную жизнь, в свободное от работы время, разумеется. Но в данном случае – кто его знает? Есть какие-нибудь зацепки?

– Только одна, и, похоже, весьма любопытная. Начальнику охраны – кстати, его зовут Деймлер – удалось отыскать его прежнюю домохозяйку. Она рассказала, что Карлтон был очень дружен с ее сыном и почти каждый уик-энд они куда-нибудь ездили. Куда именно, толком не знает. Деймлер говорит, что, по всей видимости, это ее не особенно интересовало.

Женщина она обеспеченная, точнее, была. Муж оставил ей хорошее годовое содержание, но она берет жильцов, потому что большая часть денег у нее уходит на джин и карты. Видимо, другое ее просто не интересует.

– Разумный был муж.

– Наверное, умер в целях самозащиты. Деймлер вызвался съездить к ней, правда без особого энтузиазма. Мы ему благодарны, но все-таки пошлем туда одного из наших ребят – у нас более солидные удостоверения. Наш человек собирается к ней сегодня вечером, так как сын по-прежнему живет у матери. Это все, если не считать комментариев его мамаши. Она считает, что сынок совсем свихнулся на религиозной почве и что его стоит отправить на лечение.

– В ней говорит материнский инстинкт. Что еще?

– Кое-что о загадочных шифрах Левинтера. Мы разгадали почти все телефонные номера. В основном это калифорнийские и техасские номера. Достаточно респектабельная публика, если судить по предварительным результатам. Однако непонятно, какое отношение судья Левинтер имел ко всем этим людям.

– Знаете, – вмешался Джефф, – у меня тоже полно друзей и знакомых, которые не работают в полиции. При этом ни один из них, насколько мне известно, никогда не представал перед судом и тем более не сидел в тюрьме.

– Все так, но только у этого видного юриста – точнее, у человека, который в нашем дурацком мире считается видным юристом, – список знакомых состоит в основном из инженеров и специалистов в самых разнообразных областях техники. Главным образом тех, кто специализируется в нефтехимии, и не только химиков, металлургов и геологов, что вполне естественно, но также и владельцев буровых вышек, бурильщиков и взрывников.

Райдер сказал:

– Возможно, Левинтер решил заняться добычей нефти. Этот старый мошенник за счет взяток наверняка накопил вполне приличную сумму, достаточную для финансирования работ в данной области. Впрочем, такая версия явно притянута за уши. Скорее всего, эти люди имеют какое-то отношение к делам, которыми ему приходилось заниматься раньше. Не исключено, что среди них есть так называемые свидетели-эксперты.

Лерой улыбнулся.

– Хотите – верьте, хотите – нет, но мы тоже об этом думали. Мы просмотрели список его гражданских дел за многие годы, и оказалось, что он участвовал в слушаниях, имеющих самое прямое отношение к нефти: ее добыче, аренде земель, загрязнению окружающей среды, морским договорам и бог знает чему еще. Прежде чем стать судьей, он выступал в суде защитником, причем очень успешно, чего вроде бы трудно ожидать от такого негодяя...

– Сплошное притворство, – проворчал Райдер.

– Да? Вы сами только что назвали его старым мошенником. Как я уже говорил, он завоевал себе репутацию благодаря защите законных интересов различных нефтяных компаний, совершенно откровенно нарушающих законы. И это ни у кого не вызывало сомнений до тех пор, пока Левинтер не доказывал обратное. Вообще, количество судебных процессов, связанных с нефтяными компаниями, которые проходят в нашем прекрасном штате, просто ошеломляет. Но, по-моему, к нашему делу это не относится. Возможно, у вас другое мнение. Как бы то ни было, он крутится в нефтяном бизнесе уже двадцать лет, так что я не понимаю, что со всем этим делать.

– Я тоже не понимаю, – сказал Райдер. – С другой стороны, он мог все эти годы готовиться, ожидая того дня, когда удастся применить накопленные знания. Но это тоже слишком искусственная версия. А что выяснилось насчет шифровальной книжки Айвенхоу? Как мне дали понять, вашингтонские специалисты по русским кодам добились определенного успеха.

– Возможно, и так. К сожалению, они очень скрытны. Теперь центр их расследования переместился в Женеву.

Райдер был само терпение.

– Не могли бы вы просветить меня, если, конечно, они соблаговолили просветить вас, какое отношение имеет Женева к краже ядерных материалов в нашем штате?

– Не могу, потому что они молчат, словно язык проглотили. А вся причина, как мне кажется, в межведомственных раздоров. Точнее, междоусобных.

– Вы еще скажите, – сочувственно заметил Райдер, – что это чертово ЦРУ снова сует нос не в свое дело.

– Уже сунуло. Мало того что они орудуют в дружественных странах – в союзных, если хотите, – таких как Великобритания и Франция, где они, не спрашивая разрешения у хозяев, делают что хотят, так теперь еще лезут в нейтральную Швейцарию...

– Неужели они там свободно действуют?

– Ну что вы! Все те агенты ЦРУ, которые крутятся вокруг ООН, ВОЗ[11]и прочих многочисленных международных организаций в Женеве, – всего лишь плод нашего воображения, воздействие пьянящего альпийского воздуха. Швейцарцы так им сочувствуют, что даже предлагают им кресла в тени или под солнцем, в зависимости от погоды.

– Не стоит огорчаться. Будем надеяться, что в данном конкретном случае вам удастся быстро разрешить все ваши противоречия. Каковы успехи Интерпола по поводу Моро?

– Никаких успехов. Не забывайте, что добрая половина мира никогда даже не слышала такого слова – «Интерпол». Вот если бы у нас был хоть малейший намек, откуда он вылез, этот паразит!

– А копии записей с его голосом, которые мы разослали нашим видным ученым?

– Прошло совсем немного времени, и пока мы получили ответ только от четверых. Один из экспертов уверен, что голос принадлежит выходцу с Ближнего Востока. Причем он категорически заявляет, что парень из Бейрута. А Бейрут – это котел, в котором варятся чуть ли не все национальности Европы, Среднего и Дальнего Востока, немало и африканцев, точнее, представителей различных африканских народов. Так что трудно понять, на чем основывается его уверенность. Другой эксперт считает, хотя не готов присягнуть, что наш друг – индус. Третий предполагает, что он откуда-то из Юго-Восточной Азии, а четвертый пишет, что это человек, который прожил не менее двадцати лет в Японии и, судя по всему, является образованным японцем, знающим английский язык.

– Моя жена, – сказал Райдер, – описала Моро как широкоплечего мужчину ростом в сто восемьдесят сантиметров.

– А японцев, соответствующих такому описанию, на земле не густо. Я начинаю терять веру в университет штата Калифорния, – вздохнул Лерой. – Короче, мы почти не продвинулись вперед, если не считать Карлтона, да и то мне кажется, что это очень слабая зацепка. Тем не менее у нас есть кое-что обнадеживающее по поводу интересующих вас организаций разных чудаков. Вы уточнили, что организация должна быть достаточно большой и существовать не меньше года. Не буду утверждать, что вы не правы, но нам представляется, что она может быть совсем незначительной или существовать более длительный период и что Моро и его люди просочились в нее и захватили изнутри. Вот список. Возможно, он неполный – в штате нет закона, обязывающего всяких чокнутых регистрироваться. Но за то короткое время, которым мы располагали, лучшего вряд ли можно было достичь.

Райдер бросил взгляд на список, отдал его Джеффу, перемолвился несколькими словами с только что вошедшим сержантом Паркером и снова обратился к Лерою:

– Список достаточно полный, что касается дат и приблизительного количества членов. Но он ничего не говорит мне о том, почему их считают ненормальными.

– Это важно?

– Откуда я знаю? – Райдер имел право быть слегка раздраженным. – Это может подсказать мне какую-то мысль, дать какой-то намек. Иногда достаточно лишь взглянуть на документ, как в голове что-то щелкает. Черт возьми, я не могу гадать на кофейной гуще!

С видом фокусника, вытаскивающего из шляпы кролика, Лерой предъявил другой лист бумаги:

– А вот здесь то, что вам нужно. – Он неодобрительно взглянул на список. – Они были так многоречивы, объясняя причины и мотивы образования своих групп, что оказалось невозможно уместить всех на один лист. О своих идеалах они могут болтать сколько угодно.

– Религиозных придурков среди них нет?

– А что?

– Вроде бы Карлтон состоял в одной из таких организаций. Пусть это и очень отдаленная связь, но хоть какая-то соломинка для утопающего.

– По-моему, вы слишком вольно обращаетесь с метафорами, – мягко заметил Лерой. – Но я понимаю, что вы имеете в виду. – Он просмотрел список. – Ну да, большинство организаций религиозные. Этого и следовало ожидать. Однако лишь некоторые существуют достаточно долго для того, чтобы приобрести определенную респектабельность, и вряд ли их можно назвать придурками. Это последователи дзэн-буддизма, индуизма, зороастризма, а также несколько доморощенных калифорнийских групп – не менее восьми, которые сразу начнут преследовать вас по закону, если вы вздумаете обозвать их чокнутыми.

– Да называйте их как хотите. – Райдер взял список и стал изучать его без особой надежды на успех. Наконец он жалобно произнес: – Половины названий даже не произнести, я уж не говорю об их смысле.

– Мы живем в очень космополитическом штате, сержант Райдер.

Райдер с подозрением покосился на него, но лицо Лероя было совершенно непроницаемым.

– "Борундийцы", – прочитал Райдер. – «Коринфяне». «Судьи». «Рыцари кавалерии». «Голубой крест». Что еще за «Голубой крест»?

– Разумеется, не больничное страховое общество.

– "Искатели"?

– Явно не вокальная группа.

– "1999"?

– Это год, когда ожидается конец света.

– А «Арарат»?

– Откололись от группы «1999». Это место, где пристал Ноев ковчег после потопа. Действуют вместе с группой, которая называется «Откровение», где-то высоко в горах Сьерра-Невады. Строят ковчег, готовясь к новому потопу.

– Ну, с ними все в порядке. Согласно профессору Бенсону из Калтеха, большая часть Калифорнии будет поглощена Тихим океаном. Им осталось подождать совсем немного – примерно миллион лет. А вот это уже интереснее. Группа, насчитывающая около ста человек. Возникла всего восемь месяцев назад. «Храм Аллаха».

– Мусульмане. Тоже располагаются в Сьерра-Неваде, но не так высоко. Забудьте о них. Совершенно безобидная группа, проверенная.

– И тем не менее. Карлтон связан с религиозными психами...

– Если называть мусульман чокнутыми, то тогда и христиан тоже.

– Помните хозяйку Карлтона? Она, наверное, каждого, кто входит в церковь, считает чокнутым. Моро вполне может быть из Бейрута. А там – мусульмане.

– И христиане. Весь семьдесят шестой год убивали друг друга. По-моему, мы зашли в тупик, сержант. Моро может быть индийцем. А Карлтон бывал в Нью-Дели. И тогда он – сторонник индуизма, а не ислама. Моро может быть также из Юго-Восточной Азии. А Карлтон бывал в Сингапуре, Гонконге и Маниле. В первых двух городах буддизм, в третьем – католицизм. Или возьмем Японию. Карлтон и там побывал, а Моро может быть оттуда. И здесь мы имеем дело с синтоизмом. Нельзя выбирать ту религию, которая подходит под вашу версию. Тем более что данных о пребывании Карлтона в Бейруте нет. Говорю вам, эту группу проверяли. Начальник полиции клятвенно заверяет, что они...

– Вполне достаточно, чтобы немедленно выписать ордер на арест.

– Не каждый начальник полиции – Донахью. Этот человек, Кюрра, пользуется уважением. Ему покровительствует сам губернатор Калифорнии. Члены группы выделили два миллиона – повторяю, целых два миллиона – на благотворительные нужды. Открыты для посещения публики...

Райдер поднял руку.

– Хорошо, хорошо. Я понял вашу точку зрения. Где обитают эти образцы добродетели?

– В каком-то замке. Кажется, он называется Адлерхейм.

– Слышал о таком. И даже был там. Детище одного богатого чудака по имени фон Штрайхер. – Райдер помолчал. – Мусульмане они или нет, но те, кто там живет, определенно чокнутые.

Он вновь замолчал, на сей раз надолго, потом хотел было что-то сказать, но передумал.

– Простите, но больше я ничем не могу помочь, – сказал Лерой.

– Благодарю вас. Я возьму эти списки, если не возражаете. Вместе с материалами по землетрясениям они помогут мне сдвинуться с мертвой точки.

Паркер направился к машине. Джефф тихо сказал Райдеру:

– Ладно, пошли отсюда. А что ты тогда хотел сказать, но промолчал?

– Учитывая размеры нашего штата, от Адлерхейма рукой подать до Бейкерсфилда. И именно оттуда поступил загадочный звонок Левинтеру.

– Что это может значить?

– Это значит, что сегодня вечером я пытаюсь все притянуть за уши. Интересно знать, существует ли прямая линия между замком и Бейкерсфилдом?

По дороге к окраине города Райдер подробно проинструктировал Паркера о его действиях.

* * *

Саут-Мейпл была короткой, прямой, засаженной деревьями, приятной и спокойной улицей, застроенной домами в псевдомавританском стиле, столь популярном на юге Штатов. Не доезжая метров двухсот до цели, Райдер остановил машину позади неосвещенного автомобиля без номера, вышел и направился вперед. Человек, сидевший за рулем, вопросительно посмотрел на него.

– Вы, должно быть, Джордж Грин, – обратился к нему Райдер.

– А вы – сержант Райдер. Мне позвонили из конторы.

– Вы все время прослушиваете ее телефон?

– В этом нет необходимости. Здесь установлен очень умный жучок. – Он постучал по прямоугольному основанию своего аппарата. – Как только девушка поднимает телефонную трубку, эта маленькая коробочка издает звяканье и разговор автоматически записывается.

– Мы сейчас с ней немного поговорим, а потом под благовидным предлогом оставим на пару минут одну. В наше отсутствие она может в панике броситься звонить по телефону.

– Я сделаю все, что нужно.

Беттина Айвенхоу проживала в удивительно хорошеньком домике. Конечно, он был маловат по сравнению с особняками Донахью и Левинтера, но все же достаточно велик, и это невольно наталкивало на мысль, что двадцатидвухлетняя секретарша очень хорошо себя обеспечивает – или кто-то очень хорошо ее обеспечивает.

Девушка открыла дверь и опасливо посмотрела на троих мужчин на крыльце.

– Мы из полиции, – сказал Паркер. – Можно побеседовать с вами?

– Из полиции? Наверное, можно. То есть конечно можно.

Она провела их в гостиную и села на диван, подобрав под себя ноги. Райдер, Паркер и Джефф опустились в кресла. Беттина выглядела милой, скромной и застенчивой, однако это еще ни о чем не говорило: в постели Левинтера, прикованная к нему наручниками, она тоже выглядела милой и скромной, но едва ли застенчивой.

– У меня... у меня что, неприятности?

– Надеюсь, что нет. – У Паркера был низкий гулкий голос, один из тех редких голосов, которые могут звучать одновременно сердечно, убедительно и грозно. – Мы собираем среди населения кое-какую нужную нам информацию. К нам поступили заявления, и уверяю вас, вовсе не голословные, о системе взяточничества, в которой участвуют с одной стороны иностранцы, а с другой – несколько высокопоставленных чиновников нашего штата. Года два назад корейцы потратили миллионы, можно подумать, по доброте душевной. – Он вздохнул. – А теперь этим занимаются русские. Как вы понимаете, я не могу вдаваться в детали.

– Да-да, понимаю, – произнесла девушка, хотя было ясно, что она ничего не понимает.

– Давно вы здесь живете? – Сердечная доверительность постепенно исчезала из голоса Паркера.

– Пять месяцев, – коротко ответила девушка, проявляя осторожность. – А что?

– Вопросы буду задавать я. – Паркер неторопливо оглядел комнату. – У вас очень славный домик. Кем вы работаете, мисс Айвенхоу?

– Секретаршей.

– Давно?

– Два года.

– А до этого?

– Училась в Сан-Диего.

– В университете штата Калифорния?

Вместо ответа последовал кивок.

– Но бросили учебу?

Еще один кивок.

– Почему?

Она явно затруднялась с ответом.

– Не забывайте, мы все можем проверить. Провалились на экзаменах?

– Нет. Просто я не могла себе позволить...

– Не могли себе позволить? – Паркер вновь огляделся по сторонам. – И тем не менее за два года, работая секретаршей, причем начинающей, вы смогли позволить себе поселиться здесь? Любая секретарша вашего уровня может позволить себе в лучшем случае лишь отдельную комнату. Или же она вынуждена жить с родителями. – Он постучал себя пальцами по лбу. – Ну конечно! Ваши родители, должно быть, очень отзывчивые люди. И щедрые.

– Мои родители умерли.

– Мне очень жаль. – По голосу, однако, этого не чувствовалось. – Значит, кто-то другой проявляет щедрость.

– Я ни с кем не связана. – Она сжала губы и опустила ноги на пол. – Я отказываюсь отвечать на вопросы, пока не поговорю со своим адвокатом.

– Судья Левинтер сегодня не подходит к телефону. У него прострел.

Это ее доконало. Она бессильно откинулась на подушки, такая ранимая и беззащитная. Возможно, это была умелая игра, а возможно, и нет. Если Паркер и почувствовал к ней что-то вроде жалости, то виду не подал.

– Вы ведь русская, верно?

– Нет. Нет. Нет.

– Да, да, да. Где вы родились?

– Во Владивостоке. – Она сдалась.

– Где похоронены ваши родители?

– Они живы. Вернулись в Москву.

– Когда?

– Четыре года назад.

– Почему?

– Думаю, их просто отозвали.

– Они натурализовались?

– Да. Очень давно.

– Где работал ваш отец?

– В Бурбанке.

– Значит, в фирме «Локхид».

– Да.

– Как вы устроились на эту работу?

– По объявлению. Требовалась секретарша, знающая русский и китайский языки.

– И много народа пришло по объявлению?

– Только я.

– Надо понимать, у судьи Левинтера имеются частные клиенты?

– Да.

– Включая русских и китайцев?

– Да. Иногда переводчик требуется во время судебного разбирательства.

– Приходилось ли вам переводить для него в нерабочее время?

Беттина заколебалась.

– Иногда.

– Военные материалы? Русские, разумеется. И шифрованные.

– Да. – Ее голос упал почти до шепота.

– А также материалы, касающиеся погодных условий?

Ее глаза широко раскрылись.

– Откуда вам это известно?

– Неужели вы не понимали, что здесь что-то не так? Что это, возможно, предательство? И за него полагается тюремное наказание?

Девушка положила руку на спинку дивана и уронила на нее светловолосую голову. Она ничего не ответила.

Райдер спросил:

– Вы любите Левинтера?

Девушка явно не узнала голоса, который слышала прошлой ночью.

– Да я его ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! – Ее голосок дрожал, но прозвучавшая в нем страсть заставляла поверить ей.

Райдер встал и кивнул головой в сторону двери. Паркер сказал:

– Мы сейчас пройдем к машине и свяжемся с полицейским участком. Вернемся минуты через две.

Трое мужчин вышли из дома. Райдер констатировал:

– Она терпеть не может Левинтера, а я, Дейв, тебя.

– Значит, нас двое таких.

– Джефф, иди проследи, чтобы агент ФБР не пропустил ее разговор по телефону, хотя это, конечно, пустая трата времени.

Джефф отошел к другой машине.

– Бедняжка, – покачал головой Паркер. – Представь на ее месте Пегги.

– Именно об этом я и говорю. Отец, скорее всего, занимается промышленным шпионажем. Вызвали его в Россию для отчета, а теперь держат там, чтобы заставить ее работать. Наверняка и мать тоже у них. Зашантажировали девчонку до смерти. Кстати, мы можем сообщить об этом нашим суперагентам в Женеве, пусть попробуют что-нибудь с этим сделать. Она умница. Готов поспорить, она помнит все сводки погоды, что передавали русские, и не только.

– Может, с нее достаточно, Джон? А что будет с ее родителями?

– Думаю, ничего. Тем более если туда просочатся сведения, что она арестована, исчезла или содержится в тюрьме – именно так они поступили бы с девушкой в подобном случае.

– Но наша великая американская демократия не позволяет нам так действовать.

– Русские не верят в нашу великую американскую демократию.

Они дождались возвращения Джеффа, который молча покачал головой.

– Это значит, – сказал Райдер, – что нашей бедной малышке Беттине просто некуда деться.

Они вернулись в дом. Девушка сидела выпрямившись и смотрела на них безнадежным взглядом. Ее карие глаза потускнели, на щеках остались следы от слез. Она посмотрела на Райдера:

– Я знаю, кто вы.

– У вас преимущество передо мной. Я никогда раньше с вами не встречался. Мы намерены взять вас под охрану, вот и все.

– Я знаю, что это значит. Под охрану! Шпионаж, предательство, безнравственное поведение. Под охрану...

Райдер схватил ее за запястья, поднял на ноги и встряхнул за плечи.

– Вы в Калифорнии, а не в Сибири. Взятие под охрану означает, что мы будем держать вас под присмотром, целой и невредимой, пока вся эта история не кончится. Против вас не будет выдвигаться никаких обвинений, потому что и выдвигать-то нечего. Обещаем, что не причиним вам никакого вреда ни сейчас, ни позднее. – Он подвел девушку к двери и распахнул ее. – Если хотите, вы можете идти. Соберите нужные вещи, положите их к себе в машину и уезжайте. Но на улице холодно и темно, а вы – одна. Вы слишком молоды, чтобы оставаться в одиночестве.

Она выглянула на улицу, отвернулась, сделала какое-то слабое движение – то ли пожала плечами, то ли вздрогнула – и неуверенно посмотрела на Райдера.

– У нас есть безопасное место, – сказал он. – Мы приставим к вам женщину-полицейского, не какую-нибудь дуэнью, чтобы вас сторожила, а такую же молодую и симпатичную девушку, как вы, чтобы составила вам компанию. – Он кивнул в сторону Джеффа. – Мой сын с большим усердием – и даже с удовольствием – подыщет такую девушку.

Джефф улыбнулся, и, вероятно, именно его улыбка более, чем все остальное, убедила Беттину. Райдер продолжал:

– Конечно, снаружи будет находиться вооруженная охрана. Два или три дня, не больше. Так что много вещей с собой не берите. И не будьте дурочкой, мы просто хотим приглядеть за вами.

Впервые за все это время она улыбнулась, кивнула и вышла из комнаты. Джефф вновь расплылся в улыбке.

– Я часто удивлялся, как это тебе удалось окрутить Сьюзен. Но теперь, кажется, начинаю...

Райдер холодно посмотрел на сына:

– Грин все еще дежурит в машине. Иди объясни ему, что к чему.

Джефф вышел, продолжая улыбаться.

* * *

Хили, Брамуэлл и Шмидт собрались в гостиной Барнетта после обеда, который был великолепен, как и вообще вся еда в Адлерхейме. Это была очередная мрачная трапеза в ряду других, и отсутствие Сьюзен, которая оставалась около своей раненой дочери, не способствовало улучшению царившей в зале атмосферы. Карлтон тоже отсутствовал, но на это никто не обратил внимания, потому что заместитель начальника охраны Сан-Руфино был по своей натуре человеком малообщительным, угрюмым и замкнутым. Все решили, что он переживает из-за того, что не смог организовать охрану станции должным образом. После обеда, съеденного быстро и в похоронном молчании, все тут же покинули зал. И вот теперь Барнетт твердой рукой раздавал своим гостям послеобеденное угощение – на сей раз великолепный мартель.

– Эта женщина ненормальная, – сказал, а точнее, провозгласил Барнетт.

Брамуэлл осторожно спросил:

– Которая из них?

– Которая из женщин? – Барнетт многое мог бы сказать на эту тему. – Естественно, я говорю о миссис Райдер.

Хили сложил пальцы домиком и рассудительно заметил:

– По-моему, она очаровательна.

– Очаровательна? Конечно, очаровательна. Более того, она настоящая красавица. Но психика у нее расстроена. – Он вяло взмахнул рукой. – Все это плохо влияет на женщин. После обеда я зашел к ней, чтобы засвидетельствовать свое почтение и выразить сочувствие по поводу ранения дочери. Чертовски милая девушка. Лежит там, вся израненная. – Слушая Барнетта, можно было подумать, что в Пегги Райдер стреляли чуть ли не из пулемета. – Я вообще-то довольно спокойный человек, – продолжал он, явно не зная о своей репутации, – но тут даже я не сдержался. Заявил, что этот Моро – в худшем случае хладнокровный монстр, которого нужно уничтожить, а в лучшем случае – опасный сумасшедший, которого нужно изолировать. И поверите ли, она со мной не согласилась! – Он замолчал, размышляя над полной неспособностью миссис Райдер правильно оценивать людей, затем печально покачал головой. – Заявила, что его действительно необходимо отдать под суд, но он, дескать, любезный, внимательный и временами даже чуткий к другим. А я-то думал, что она умная, даже весьма умная женщина. – Барнетт вновь покачал головой, то ли укоряя себя за то, что не смог правильно оценить ее характер, то ли придя к выводу, что от женской половины человечества ничего хорошего ожидать не приходится. Он залпом выпил бренди, даже не почувствовав вкуса. – Я поражен, господа. Я просто поражен.

– Он маньяк, никаких сомнений. Тут я полностью согласен с вами. – Брамуэлл по-прежнему был осторожен в выражениях. – Но не столь аморален, как мог бы быть настоящий безумец. Если бы он хотел ошарашить всех своим дебютом с атомной бомбой, в существовании которой никто из нас не сомневается, то взорвал бы ее без всякого предупреждения. И не в пустыне, а, скажем, на Уилширском бульваре.

– Вздор! Хитрость и коварство – характерные признаки полного сумасшествия, способ убедить всех, что они имеют дело с человеком, находящимся в здравом уме. – Барнетт изучил свой пустой стакан, встал и направился к бару. – Меня ему никогда не провести. Терпеть не могу избитые фразы, но вы еще вспомните мои слова.

Все молча сидели, вспоминая его слова, и продолжали молчать, когда в комнату вошел Моро в сопровождении Дюбуа. Моро либо не заметил, либо просто проигнорировал гнев на лице Барнетта и уныние на лицах других.

– Прошу прощения, господа, вынужден побеспокоить вас. Вечером здесь довольно скучно, и я подумал, что вы захотите увидеть нечто такое, что приятно возбудит ваше научное любопытство. Я не хочу выступать как цирковой зазывала, но вы будете поражены, можно даже сказать, онемеете от неожиданности увидев то, что я вместе с Абрахамом собираюсь показать. Не соблаговолите ли проследовать за нами? Барнетт не мог не воспользоваться возможностью поупражняться в агрессивности:

– А если мы откажемся?

– Ваше право. Я имею в виду лично вас, профессор. Но почему-то мне кажется, что ваших коллег мое приглашение заинтересует и потом они с удовольствием вам обо всем расскажут. Конечно, вы все можете отказаться. Оказывать давление я не собираюсь.

Хили встал.

– Я с детства любопытен. Кормите вы нас превосходно, а вот развлекать не развлекаете. По телевизору смотреть нечего – впрочем, там никогда ничего интересного, – если, конечно, не считать сообщений о мерах предосторожности, предпринимаемых властями, чтобы не допустить любопытных на равнину Юкка, а также ужасных спекуляций относительно побуждений, заставивших вас выступить с подобной угрозой. А действительно, каковы ваши побуждения?

– Об этом позднее. Господа, те из вас, кто желает...

Желание выразили все, даже Барнетт. В коридоре их сопровождали двое слуг в белых одеждах, что ничуть не встревожило физиков: в этом не было ничего нового, как и в уверенности, что в складках этих одежд спрятаны «ингрэмы». Действительно новым было то, что один из слуг держал в руках магнитофон. Первым это заметил, как и следовало ожидать, Барнетт.

– Ну и что за дьявольскую шутку вы придумали на сей раз, Моро? Зачем понадобился этот чертов магнитофон?

– Чтобы произвести запись, – терпеливо произнес Моро. – Я подумал, что вы, возможно, захотите первыми сообщить своим землякам о том, чем я владею и что им приготовил. Мы покончим с ужасными спекуляциями, о которых только что говорил доктор Хили, и дадим знать, как обстоят дела в действительности. Естественно, страх уступит место самой настоящей панике, невиданной доселе панике. Но это вполне оправданно, потому что позволит мне достичь цели, причем – что более важно с вашей точки зрения – без гибели миллионов людей. Если же вы не захотите сотрудничать со мной, человеческие потери будут именно такими.

Голос его звучал весьма убедительно, но когда разум сталкивается с непредставимым, он находит убежище в неверии и отрицании.

– Вы безумны, совершенно безумны. – Барнетт впервые не проявлял ни ярости, ни воинственности, а, наоборот, старался говорить так же убежденно, как Моро. – А если мы откажемся, как вы выразились, «сотрудничать», нас что, пытать будут? Или отыгрываться на женщинах?

– Миссис Райдер уже говорила вам, что женщины находятся в безопасности. Иногда вы становитесь ужасно занудным, профессор. Никаких пыток не будет, кроме угрызений вашей собственной совести. До конца жизни вас будет преследовать мысль о том, что вы могли спасти множество человеческих жизней, но не сделали этого.

– Иными словами, – заметил Хили, – вы даете нам понять, что люди ваше заявление воспримут скорее всего как блеф, а нам они наверняка поверят и поймут, что вы не блефуете.

Моро улыбнулся:

– Ваши слова задевают мое самолюбие, но вы правильно меня поняли.

– Тогда давайте пойдем и посмотрим, насколько сильно у него поехала крыша.

Лифт оказался весьма необычной конструкции. Сама площадка кабины была невелика, всего сто двадцать на сто восемьдесят сантиметров, а вот в высоту он достигал не менее четырех метров. На лицах физиков появилось замешательство. Когда лифт устремился вниз, Моро вновь улыбнулся.

– Действительно необычное сооружение. Но через несколько мгновений вы поймете, почему у него такая странная форма.

Лифт остановился, открылась дверь, и все восемь человек оказались в большом помещении площадью около тридцати пяти квадратных метров, вырубленном прямо в горной породе, с гладким бетонным полом. С одной стороны этой своеобразной комнаты вертикально стояли листы закаленной или нержавеющей стали – определить не было возможности; с другой – несомненно, листы алюминия. В остальном помещение напоминало хорошо оборудованный механический цех с токарными станками, автоматическими прессами, сверлильными аппаратами, мощными резаками, сварочными горелками и горами сверкающих инструментов. Моро взмахнул рукой:

– На автомобильном заводе такое помещение называется кузовным цехом. Здесь мы делаем корпуса. Этим все сказано.

По всей длине цеха под самым потолком проходили стальные балки транспортировочного устройства с блоками и цепями. Моро провел всех в следующее помещение, куда уходил транспортер. Во всю длину этого помещения тянулся рабочий стол, снабженный круглыми металлическими зажимами. Вдоль обеих стен находились складские отсеки, спереди затянутые проволокой, в которых хранились металлические цилиндры, размещенные на определенных расстояниях друг от друга.

– Плутоний – слева, уран-235 – справа, – не замедляя шага, пояснил Моро, направляясь в соседнее, меньшее по размерам помещение. – А вот тут, господа, наша электромастерская, хотя вряд ли вас это заинтересует. – Он продолжал идти дальше. – Зато следующее помещение, которое, если использовать язык автозаводчиков, можно назвать сборочным цехом, наверняка всех заинтригует.

Моро не ошибся. Физики действительно были потрясены как никогда в жизни. И дело тут было не в оборудовании сборочного цеха. Их взоры с недоверием и страхом были прикованы к стеллажу у правой стены. А точнее, к тому, что на нем стояло. Закрепленные в вертикальном положении, один за другим выстроились в ряд десять цилиндров высотой в три с половиной метра и диаметром в одиннадцать с четвертью сантиметров. Они были окрашены в матово-черный цвет, за исключением двух красных полос шириной в два сантиметра, нанесенных на каждом цилиндре на расстоянии одной трети и двух третей его длины. На дальнем конце этого ряда виднелось еще два крепления, которые пустовали.

Моро посмотрел на каждого из физиков по очереди. На всех лицах было одинаковое выражение глубочайшей тревоги, смешанной с ужасающей уверенностью. Лицо самого Моро не выражало ничего – ни сарказма, ни триумфа, ни удовлетворения. Казалось, тишина длится вечно, хотя на самом деле в безмолвии прошло лишь несколько секунд. Наконец Хили, выйдя из оцепенения, нарушил молчание. Он обратил свое мертвенно-бледное лицо в сторону Моро и выдавил из себя хриплым голосом:

– Это кошмар!

– Это вовсе не кошмар. От кошмара можно проснуться. А от этого – нет, потому что это ужасающая реальность. Если хотите, можно сказать, что это пробуждающий кошмар.

– "Тетушка Салли!" – так же хрипло, как Хили, воскликнул Барнетт.

Моро поправил его:

– "Тетушки Салли". Их тут десять штук. Вы, профессор, просто бесподобный проектировщик водородного оружия. Эти детища – воплощение вашей идеи. Конечно, лучше было бы увидеть их при более благоприятных обстоятельствах.

В глазах Барнетта горела настоящая ярость.

– Вы, Моро, злобный и мстительный ублюдок!

– Советую вам помолчать, профессор. Во-первых, ваше утверждение неверно, так как я не получаю от всего этого никакого злорадного удовольствия. А во-вторых, как вы уже заметили, я невосприимчив к оскорблениям.

Сделав над собой нечеловеческое усилие, Барнетт обуздал свой гнев и возмущение. С подозрением глядя на Моро, он медленно произнес:

– Должен признать, они выглядят как «Тетушка Салли».

– У вас возникли какие-то сомнения, профессор Барнетт?

– Да, возникли. Все это обман, блеф гигантских размеров. Думаю, что то чудесное оборудование, которое здесь имеется, стальные и алюминиевые листы, ядерное топливо, электрическая мастерская, так называемый сборочный цех – все мистификация на беспрецедентном уровне. С помощью своих трюков вы пытаетесь заставить нас поверить, а через нас и весь мир, что действительно обладаете ядерными снарядами, хотя на самом деле все это камуфляж. Ну, цилиндры можно было сделать, не вызывая никакого подозрения, в любом месте штата. А вот определенные компоненты, очень хитрые и сложные детали, нельзя сделать без подробных чертежей. Причем работа над такими деталями обязательно вызвала бы подозрения. Боюсь, Моро, что вы, не будучи инженером, не понимаете, что для создания их требуются высококвалифицированные и высокооплачиваемые специалисты: разработчики, чертежники и инженеры. Таких людей найти очень трудно, и вряд ли они станут портить свою карьеру, работая на преступников.

– Хорошо сказано, – заметил Моро. – Все это очень интересные, но, позвольте вам заметить, весьма поверхностные наблюдения. Вы уже закончили?

Поскольку Барнетт не потрудился ответить, Моро подошел к большой двери в стене и нажал на кнопку сбоку от нее. Дверь бесшумно отошла в сторону, и взору ученых открылось небольшое квадратное помещение, со всех сторон огороженное проволокой, за которой сидели шесть человек. Двое из них смотрели телевизор, двое читали, еще двое играли в карты. Лица у всех были бледные, исхудалые, выражавшие не ненависть и не страх, а нечто среднее.

– Видите этих людей, профессор? – И вновь в голосе Моро не чувствовалось ни удовлетворения, ни триумфа. – Среди них есть один разработчик, один чертежник, два специалиста по токарной обработке, один инженер и еще электрик, точнее, специалист по электронике. – Он взглянул на сидевших в комнате и сказал: – Может, вы подтвердите мои слова о том, что являетесь квалифицированными специалистами в перечисленных областях?

Шестеро мужчин посмотрели на него и ничего не ответили, но крепко сжатые губы и ненависть, написанная на их лицах, говорили сами за себя.

Моро пожал плечами.

– Ну что ж. Такое иногда бывает: раздражительность, нежелание сотрудничать. Иными словами, они так ничему и не научились.

Моро пересек комнату, вошел в небольшое помещение, напоминающее телефонную будку, и снял трубку. С такого расстояния его голос не был слышен. Он оставался в этой будке до тех пор, пока в комнату не вошел незнакомый физикам человек. Моро встретил его и вместе с ним подошел к ученым.

– Это Лопес, – представил он.

Лопес был низкорослым толстяком с круглым лицом, низким лбом, темными усами и добродушной на первый взгляд улыбкой. Пока Моро говорил, он только кивал головой и молча улыбался.

– Лопес, я несколько разочарован в вас. – Моро говорил серьезным тоном, но сиял не хуже Лопеса. – Подумать только, ведь я плачу вам бешеные деньги!

– Я в отчаянии, сеньор. – Лопес вовсе не выглядел удрученным, и улыбка прочно оставалась на его лице. – Если вы мне скажете, в чем я провинился...

Моро молча кивнул в сторону шестерых мужчин, сидевших в комнате за проволокой, на лицах которых появился страх.

– Не хотят со мной разговаривать, – пояснил Моро.

Лопес вздохнул.

– Я так стараюсь привить им хорошие манеры, сеньор Моро, но даже Лопес не волшебник. – Он нажал еще какую-то кнопку, и в колючей проволоке образовался проход. Лопес улыбнулся еще добродушнее и кивнул: – Пойдемте, Петерс. Немного поговорим у меня в комнате, хорошо?

Человек, которого он назвал Петерсом, поспешно произнес:

– Меня зовут Джон Петерс. Я специалист по токарной обработке.

На его лице был написан самый настоящий животный ужас, а голос дрожал. Физики переглянулись с неясным осознанием чудовищности происходящего.

– Я Конрад Броновский, электрик, – заявил второй мужчина.

Точно так же назвались все остальные.

– Благодарю вас, господа.

Моро нажал на обе кнопки и, пока двери закрывались, искоса посматривал на ученых. Но они не глядели на него; они уставились на Лопеса.

– Кто этот человек? – наконец спросил Шмидт.

– Лопес? Их наставник и руководитель. Видите, как люди быстро отреагировали на его дружелюбие, на его здоровый юмор. Спасибо, Лопес.

– Всегда к вашим услугам, сеньор Моро.

С большим трудом Барнетт оторвал свой взгляд от Лопеса и посмотрел на Моро.

– Люди, которых мы только что видели... Они похожи на заключенных в концлагере, где используется рабский труд. А этот человек – их караульный и мучитель. Я никогда еще не видел такого страха в глазах у людей.

– Вы несправедливы. Лопес проявляет большое участие к своим подопечным. Эти шестеро, вынужден признать, действительно находятся здесь как в заключении, но вскоре...

– Выходит, их похитили?

– Можно сказать и так. Но вскоре они будут отпущены домой. Целыми и невредимыми.

– Вы видите? – Барнетт повернулся к своим коллегам. – Точь-в-точь как говорила миссис Райдер: любезный, внимательный и заботливый к другим. Вот чертов лицемер!

– Вы опять за свое, профессор Барнетт. Ну а сейчас, может быть, займемся записью?

– Минутку, – раздался голос Хили. Замешательство на его лице сменилось отвращением. – Допустим, эти люди действительно те, за кого себя выдают или за кого их заставило выдать себя это чудовище...

Лопес как ни в чем не бывало продолжал улыбаться. По-видимому, он так же, как Моро, совершенно не реагировал на оскорбления.

– Тем не менее, они могли сконструировать совершенно не тот механизм. Подобными работами должен руководить первоклассный физик-ядерщик. Из чего я делаю вывод, что специалисты подверглись сильнейшему промыванию мозгов и в результате говорят то, что говорят.

– Вы необычайно проницательны, – заметил Моро, – но только отчасти. Если бы мне понадобилось, чтобы люди говорили то, что мне надо, я просто прибегнул бы к помощи моих товарищей. Тогда не понадобились бы ни уговоры, ни ограничение свободы. Как вы считаете, доктор Хили?

Судя по выражению лица, Хили погрузился в уныние.

– Лопес, – со вздохом произнес Моро, – будьте так любезны, займите кабинет.

Лопес улыбнулся, на этот раз как будто в предвкушении чего-то, и прошел в будку, из которой звонил его шеф. Моро с физиками прошел к другой стальной двери, нажал на кнопку, и перед ними открылась еще одна клетка.

Камера была едва освещена, но даже такого освещения оказалось достаточно, чтобы разглядеть старика, сидевшего на полуразвалившемся кресле. У него были спутанные седые волосы, изможденное, испещренное многочисленными морщинами лицо. Поношенная, изодранная в клочья одежда висела мешком на необычайно худом теле. Глаза были закрыты. По всей видимости, он спал. Если бы не едва заметное дрожание рук, можно было бы подумать, что он умер.

Моро жестом указал на спящего человека:

– Узнаете?

Четверо ученых уставились на старика. Наконец Барнетт презрительно сказал:

– И это ваш козырь? Творец вашего весьма сомнительного атомного оружия? Вы забыли, Моро, что я знаком со всеми ведущими физиками-ядерщиками в нашей стране. Я никогда раньше не видел этого человека.

– Люди меняются, – тихо заметил Моро.

Он потряс старика за плечо, тот встрепенулся и, подняв веки, открыл затуманенные красные глаза. Взяв мужчину под руку, Моро помог ему встать и выйти на свет в соседнее помещение – в сборочный цех.

– Возможно, теперь вы его признаете?

– Что за фокусы? – Барнетт внимательно всмотрелся в старика и покачал головой. – Повторяю, я никогда раньше не видел этого человека.

– Печально, как быстро вы забываете своих друзей, – произнес Моро. – А ведь вы его очень хорошо знаете, профессор. Представьте, что он весит на тридцать килограммов больше, что у него гладкая кожа без морщин, а волосы черные, а не белые, как сейчас. Думайте, профессор, думайте.

Барнетт задумался. Неожиданно его взгляд изменился, кровь отхлынула от лица. Он схватил старца за плечи.

– Иисус Всемогущий! Уилли Аахен! Уилли Аахен! Что они с тобой сделали?

– Мой старый друг Энди! – Голос соответствовал внешности: он был слабым и дрожащим, как у старика. – Как приятно снова тебя видеть.

– Что они с тобой сделали?

– Что? Ты же сам видишь. Похитили, – Он задрожал и попытался улыбнуться. – «Уговорили» меня работать на них.

Барнетт рванулся к Моро, но не успел сделать и шага, как огромные ручищи Дюбуа схватили его сзади за руки. Барнетт был мощным мужчиной, а ярость придала ему дополнительные силы, но высвободиться из этой чудовищной хватки он не сумел.

– Бесполезно, Энди, – печально произнес Аахен. – Бесполезно. Мы бессильны.

Барнетт прекратил бессмысленную борьбу. Тяжело дыша, он в третий раз спросил:

– Что они с тобой сделали? Как? Чьих рук дело? Неожиданно рядом с Аахеном, явно по незаметному сигналу Моро, появился Лопес. Увидев его, Аахен невольно отступил назад и взмахнул рукой, как бы защищая лицо, исказившееся от ужаса. Моро, все еще продолжавший держать его под локоть, с улыбкой посмотрел на Барнетта.

– Как вы наивны и неразумны, несмотря на весь свой интеллект! Профессор Барнетт, вы же знаете, что существуют только два экземпляра чертежей «Тетушки Салли», те, что сделаны вами вместе с профессором Аахеном и хранятся в Комиссии по атомной энергии. Можете не сомневаться, они до сих пор там. Следовательно, копии я мог получить только у двух человек, и оба сейчас находятся здесь. Вы меня понимаете?

Барнетт все еще дышал с трудом.

– Я знаю профессора Аахена. Знаю его лучше всех. Никто не сможет заставить его работать на себя! Никто!

Лопес расплылся в своей вечной улыбке.

– Сеньор Моро, а что, если я дружески поболтаю с профессором Барнеттом в моей комнате? Думаю, десяти минут хватит.

– Согласен. Этого вполне достаточно, чтобы он понял: я могу заставить работать на себя любого человека в мире.

– Не делайте этого, не делайте! – Аахен был близок к истерике. – Ради бога, Энди, поверьте Моро. – Он с ненавистью посмотрел на Лопеса. – Это не человек! Он применяет самые чудовищные, самые невероятные пытки, которые нормальному человеку даже не представить. Ради бога, Энди, не глупите. Этот выродок сломает вас, как сломал меня.

– Вы меня убедили. – Хили шагнул вперед и взял Барнетта за руку, как только Дюбуа ослабил хватку. Посмотрев на Шмидта и Брамуэлла, он снова повернулся к Барнетту. – Трое из нас верят. Безоговорочно. Какой смысл завозить и устанавливать современное оборудование для простого камуфляжа? Мы получили необходимое доказательство. Господи, Барнетт, вы не смогли узнать своего старого друга, которого видели в последний раз недель десять назад. Разве это не доказательство? А те шестеро зомби? Не доказательство ли? – Он посмотрел на Моро. – Наверняка есть и еще. Если эти «Тетушки Салли» подлинные, значит, где-то должен быть готов механизм приведения их в действие. Сделать его можно с помощью часовых или радиоуправляемых взрывателей. Вряд ли вы выбрали часовое устройство – тогда вы должны были бы принять окончательное решение, а это на вас не похоже. Поэтому я делаю вывод, что вы остановились на радиоуправляемом взрывателе.

– Прекрасно, – улыбнулся Моро. – На сей раз вы попали прямо в точку. Следуйте за мной, господа.

Он прошел в небольшую будку, из которой ранее звонил. В одной из ее стен виднелась стальная дверь, справа от нее – отполированная медная пластинка размером двадцать пять на пятнадцать сантиметров. Моро приложил к этой пластинке свою ладонь, и дверь бесшумно отошла в сторону.

За ней оказалась небольшая квадратная комната – два на два метра, У одной из стен стоял металлический столик с радиопередатчиком размером с небольшой чемоданчик. На его верхней крышке под пластиковым покрытием находилась красная пластмассовая кнопка. С одной стороны к столику был прикреплен цилиндр высотой двадцать сантиметров и диаметром вполовину меньше. На одном конце цилиндра была изогнутая ручка, на другом – изолированный провод, ведущий к передатчику. Кроме того, передатчик был подсоединен к аккумулятору, стоящему на полу, и к розетке в стене.

– Как видите, устройство чрезвычайно простое, – сказал Моро. – Самый обыкновенный радиопередатчик, предназначенный для совершенно уникальной цели. Он настроен на определенную радиоволну и, кроме того, защищен паролем. Мы также предусмотрели аварийную систему энергоснабжения на случай падения напряжения: у нас здесь имеются аккумулятор и динамо-машина. – Он коснулся пластикового покрытия красной кнопки. – Чтобы управлять прибором, нужно просто снять защитную пленку и нажать кнопку.

Вместе с учеными он вышел из помещения, вновь приложил ладонь к медной пластинке и подождал, пока дверь бесшумно закрылась.

– Здесь, как вы понимаете, кнопка не подойдет, иначе какой-нибудь беспечный человек может случайно нажать на нее.

– Выходит, только отпечаток вашей ладони может открыть дверь? – спросил Хили.

– Вы же не думаете, что эта пластинка – всего лишь усовершенствованная кнопка? Ну а теперь, господа, займемся записью.

– Последний вопрос, – подал голос Барнетт, кивая головой в сторону «Тетушек Салли». – Там есть два пустых держателя. Почему?

– Я так и думал, что вы спросите об этом, – с непонятной улыбкой сказал Моро.

* * *

Четверо физиков собрались вокруг стола в комнате Барнетта, размышляя с вполне понятной глубокой тоской о бренди и о будущем.

– Ну что, я ведь говорил? – сказал Барнетт. – Я говорил: «Вы еще вспомните мои слова». Разве я не предупреждал?

Никто ему не ответил. Сказать, по-видимому, было нечего.

– Даже комната с кнопкой может оказаться частью гигантской мистификации, – выдавил из себя Шмидт, готовый ухватиться за несуществующую соломинку.

Никто не отреагировал на это предположение.

– Подумать только, а мы еще говорили, что он не столь аморален, как мог бы быть настоящий безумец, – продолжил Барнетт. – Что если бы он на самом деле был чокнутым, то установил бы свою атомную бомбу на Уилширском бульваре.

И на это никто не произнес ни слова. Барнетт встал.

– Я скоро вернусь, – сказал он и вышел из комнаты.

* * *

Пегги все еще лежала в постели, но выглядела намного лучше, чем при появлении в Адлерхейме. По одну сторону от нее сидела ее мать, по другую – Барнетт со стаканом в руке. Свой он забыл у себя в комнате, поэтому, придя к Сьюзен, первым делом направился к бару. Он все еще стоял возле бара, облокотившись о прилавок, устремив на своих слушателей апокалиптический взгляд и пророчествуя апокалиптическим голосом. Армагеддон, ясное дело, не за горами, и темный ангел вот-вот вострубит об этом.

– Можете не сомневаться, дамы, мы пришли к единому заключению, что сидим на верхушке атомного арсенала огромной мощности, который может разнести мир на кусочки, а нас в распыленном состоянии отправить в космос. Здесь находятся снаряды, эквивалентные по мощности тридцати пяти миллионам тонн обычной взрывчатки. Представляете, какой может произойти взрыв?

Наступила ночь молчания, ночь вопросов без ответов. Барнетт мрачно уставился на Сьюзен.

– "Любезный, внимательный, человечный, понимающий" – вот что вы говорили о Моро. А в историю он войдет, скорее всего, как самое хладнокровное и расчетливое чудовище. У него в подземелье – семь сломленных человек, которых он подверг пыткам. Чудовищным пыткам. Вот вам и человечность, разумность. А знаете, где этот любезный господин установил водородную бомбу? Это усовершенствованная версия «Тетушки Салли», совсем пустяковой мощности, всего полторы мегатонны. В семьдесят пять раз мощнее бомб, уничтоживших Хиросиму и Нагасаки. Если такую бомбу взорвать на высоте тридцать пять километров, она уничтожит половину населения Южной Калифорнии, а остальные погибнут от радиации. Но поскольку бомба уже установлена, она может быть где-то на земле или под землей. Последствия будут настолько катастрофическими, что уму непостижимо. И вот я спрашиваю вас, где, по-вашему мнению, этот милый, христоподобный человек мог установить свою водородную бомбу, чтобы ни одна из тварей Божьих не пострадала?

Он продолжал испепелять взглядом Сьюзен, но она не смотрела на него. Не то чтобы избегала его взгляда; просто, как и у других, ее разум онемел от потрясения и непонимания. Она вообще ничего не видела.

– Так что, мне ответить за вас?

Да, это была ночь молчания.

– В Лос-Анджелесе.

Глава 9

На следующее утро количество прогулов на работе достигло высочайшего уровня за всю историю штата. То же самое почти наверняка наблюдалось и в других штатах, а также, хотя и в меньшей степени, в ряде цивилизованных стран мира, так как телевизионное сообщение о возможном атомном взрыве в долине Юкка транслировалось через спутник. Европу это сообщение взволновало не меньше, так как рабочий день уже закончился и большинство европейцев сидели дома перед телевизором.

Но в Калифорнии прогулы приняли тотальный характер. Даже в учреждениях сферы обслуживания, на транспорте и в полиции недосчитались большинства сотрудников. Этот день мог бы стать великим для преступников, в особенности для грабителей и воров, если бы они тоже не сидели дома, как законопослушные граждане.

По разным причинам: то ли из осторожности, то ли из лености, то ли зная о недосягаемости долины Юкка, то ли просто привыкнув следить за происходящим по телевизору, но большинство калифорнийцев в то утро решили ничего не предпринимать. Те же, кто все-таки отправился в горы (таковых оказалось не более двух тысяч), были остановлены армией, Национальной гвардией и полицией, которые нашли свою задачу – удерживать граждан на расстоянии пяти миль от эпицентра взрыва – до смешного легкой.

Среди присутствующих наблюдателей были крупнейшие ученые штата, главным образом те, кто занимался проблемами атомного оружия и землетрясений. Хотя, если говорить точнее, смотреть-то им было не на что, ведь еще за тридцать лет до этого события стали в точности известны все возможные последствия взрыва атомного заряда мощностью до восемнадцати килотонн – масштабы взрыва, сила ударной волны и воздействие радиации. Многие из них по вполне понятным причинам никогда ранее не видели атомного взрыва. Движимые благословенным (а может быть, проклятым) ненасытным любопытством, характерным для ученых всех времен, они просто хотели увидеть, как взорвется бомба. Конечно, можно было остаться дома, но истинный ученый должен быть на исследовательском полигоне, или он не ученый.

Среди тех, кто не страдал таким любопытством, были майор Данн, продолжавший работать у себя в конторе, и сержант Райдер, остававшийся дома. Даже на вертолете путь туда и обратно составлял восемьсот километров, что представлялось Данну потерей ценного времени, отпущенного на расследование. Для Райдера это представлялось потерей времени, отпущенного на размышления, и хотя он больше не считал это время таким уж ценным, все-таки это было лучше, чем совсем не думать. Джефф Райдер вначале собирался отправиться в долину Юкка, но, когда отец попросил не тратить время впустую из чистого любопытства, а лучше помочь своей семье, с готовностью согласился. Правда, позднее Джефф решил, что у его отца довольно странное представление о помощи, ибо сам он абсолютно ничего не делал. Джеффу было поручено напечатать на машинке подробный отчет о ходе расследования, со всеми деталями, даже самыми незначительными на первый взгляд, и с изложением содержания всех разговоров. Джефф, известный своей отличной памятью, попытался сделать это как можно лучше. Он лишь изредка с осуждением поглядывал на отца, который, казалось, только лениво перелистывал литературу по землетрясениям, полученную от профессора Бенсона.

Примерно без десяти десять Джефф включил телевизор. На экране появились голубоватые дали равнодушной однообразной пустыни. Зрелище было настолько непривлекательным, что телекомментатор попытался компенсировать это воодушевленным рассказом о том, что здесь сейчас происходит, – героическая, но обреченная попытка, потому что ничего особенного не происходило. Он проинформировал зрителей, что камера установлена в долине Француза, на расстоянии примерно восемь километров к юго-западу от объявленного места взрыва, – как будто кого-то волновало, где установлена камера. Он сказал, что, поскольку атомное устройство почти наверняка находится на значительной глубине, не стоит слишком надеяться на появление огненного шара, – об этом говорили уже не раз за последние часы. Присутствующие, продолжал он, должны использовать светофильтры – это было понятно последнему дальтонику. Наконец телекомментатор сообщил, что уже без девяти минут десять, как будто он единственный в Калифорнии имел часы. Похоже, он еще много чего мог сказать, но это был бы всего лишь земной разбег к событию, претендующему на вселенский масштаб.

Джефф сердито посмотрел на отца. Райдер не глядел на экран и, возможно, даже не слышал, что там говорится. Он больше не листал книги, а каким-то невидящим, немигающим взглядом уставился на одну-единственную страницу. Наконец положил бумаги на стол и направился к телефону.

– Ты что, забыл? – сказал Джефф. – До взрыва осталось всего тридцать секунд.

– Ах, да.

Райдер вернулся на свое место и равнодушно уставился на экран.

Телеведущий теперь говорил напряженно-истерическим, задыхающимся голосом, столь характерным для комментаторов на скачках, когда они пытаются к концу забега окончательно завести публику. В данном случае был бы уместнее спокойный, ровный голос: предстоящее событие было настолько значимым, что возбуждать к нему интерес представлялось излишним. Комментатор приступил к обратному отсчету, начав с тридцати. По мере уменьшения чисел его голос звучал все более драматично, как вдруг что-то нарушилось. Атомное устройство взорвалось на четырнадцать секунд раньше назначенного срока. Видимо, у комментатора и у Моро часы шли по-разному.

У людей, привыкших видеть атомный взрыв на экране, дома или в кино, людей пресыщенных и уставших наблюдать за ракетами, взлетающими с мыса Канаверал к Луне, визуальный эффект этой последней демонстрации научных достижений вызвал разочарование. Правда, огненный шар оказался больше, чем предсказывали: бело-голубая вспышка была такой интенсивной, что многие тотчас зажмурили глаза. Но столб дыма, огня и пыли, взметнувшийся в небо Невады (голубизну которого подчеркивали светофильтры телекамер) и постепенно принимавший грибообразную форму, точно следовал предписанному сценарию. Для жителей бассейна центральной Амазонки подобное титаническое содрогание наверняка возвещало бы конец света. Для более просвещенных жителей Запада подобные суждения остались в прошлом, а многие, прежде всего жители отдаленных тихоокеанских атоллов, даже не удосужились наблюдать за происходящим.

Но все это происходило не на тихоокеанском атолле, и Моро отнюдь не преследовал цель устроить для калифорнийцев развлекательное зрелище, чтобы разогнать скуку повседневной жизни. Это было хладнокровное предупреждение, зловещая угроза, еще более страшная из-за неопределенности, неотвратимости и невообразимости несчастья, которое может случиться по прихоти того, кто разместил и задействовал ядерное устройство. Собственно говоря, это было намерение показать, что есть человек, у которого слова не расходятся с делом, что он не шутит и имеет не только желание, но и средства для осуществления своей угрозы. Как бы там ни было, Моро добился того, что страх заполз в сердца большинства рационально мыслящих калифорнийцев, и с этого момента весь штат говорил, по существу, только об одном: когда и где этот непредсказуемый сумасшедший собирается нанести очередной удар и каковы его мотивы. Если уж быть точными, эта тема была у всех на устах только в течение девяноста минут. Для того чтобы привести эту часть Калифорнии в состояние панической тревоги, нужно было бы предъявить им что-то более определенное и конкретное.

Райдер встал.

– Что ж, сомнений нет – он человек слова. Надеюсь, ты не жалеешь, что сэкономил кучу времени, не поехав на это шоу? Потому что это, собственно говоря, все. Ну, правда, люди какое-то время не будут думать о налогах и о последних вашингтонских дрязгах.

Джефф ничего не ответил. Вряд ли он вообще что-либо слышал. Он неотрывно следил за тем, как расползается грибовидное облако над пустыней, и вслушивался в слова комментатора, который с почти благоговейным страхом описывал происходящее во всех деталях, хотя и без него все было прекрасно видно. Райдер покачал головой и поднял телефонную трубку. На его звонок ответил Данн.

– Что-нибудь есть? – коротко спросил Райдер. – Не забывайте, линия прослушивается.

– Появилась кое-какая информация.

– Из Интерпола?

– Появилась кое-какая информация, – повторил Данн.

– Давно?

– Полчаса назад.

Затем Райдер позвонил Паркеру и договорился с ним встретиться в конторе Данна через полчаса. Повесив трубку, он сел и немного поразмышлял над тем фактом, что и Данн, и Паркер настолько верили в реальность угрозы Моро, что даже не сочли нужным обменяться мнениями о происшедшем. Наконец Райдер вернулся к своему чтению.

Прошло не менее пяти минут, прежде чем Джефф выключил телевизор. С некоторым раздражением посмотрев на отца, он сел за стол, отпечатал несколько слов, а затем ехидно спросил:

– Надеюсь, я тебе не мешаю?

– Вовсе нет. Сколько страниц ты уже напечатал?

– Шесть.

Райдер протянул руку и взял напечатанное.

– Через пятнадцать минут мы направляемся на встречу с Данном. Поступила какая-то новая информация.

– Какая?

– Ты, кажется, забыл, что один из прихвостней Моро подключился к нашему телефону?

Разобиженный Джефф продолжил печатать, а Райдер начал читать его отчет.

* * *

Заметно посвежевший после хорошего ночного отдыха Данн сидел вместе с Делажем и Лероем, когда появились Райдер, Джефф и Паркер. Делаж и Лерой выглядели не столь свежими: видимо, им некогда было отдыхать. Данн подтвердил это, кивнув в сторону своих помощников:

– Вот двое преданных агентов, которые думают, что их босс уже на пределе. И это чертовски верно. – Он хлопнул ладонью по стопке бумаг, лежащих перед ним. – Всю ночь по крохам собирали информацию. Кое-что представляет определенный интерес. Кстати, что вы думаете о спектакле, устроенном нашим приятелем Моро?

– Впечатляет. Что там у вас нового?

Данн вздохнул:

– Вы правы, сержант Райдер, радости светской болтовни сейчас не для нас. Есть сообщение от Деймлера. Помните такого?

– Начальник охраны на атомной станции в Иллинойсе?

– Да. У вас отличная память.

– У Джеффа она еще лучше. Я просто прочитал его отчет. Ну так что?

– Деймлер сообщает, что Карлтон связан с какой-то группировкой. Кажется, я уже говорил, что мы предпочитаем получать информацию из первых рук, так что наш агент допросил сына домохозяйки Карл-тона. Нельзя сказать, чтобы парень очень нам помог: сам он посетил всего одно или два собрания – терпеть не может подобной болтовни.

– И как они себя называют?

– "Дамасские апостолы". Больше ничего о них не известно. Как религиозная организация они не регистрировались. Самораспустились всего через шесть месяцев.

– Они придерживались какого-то религиозного учения? В смысле, была ли у них какая-нибудь идея и проводились ли богослужения?

– Богослужений не проводили, а вот идея у них действительно была. Грозили вечными муками христианам, иудеям, буддистам, синтоистам – то есть, насколько я понял, всем, кто не с ними.

– Короче говоря, ничего оригинального. Кстати, мусульмане в этом перечне есть?

Данн взглянул на лист с отчетом.

– Как ни странно, нет. А что?

– Любопытно. Этот парень смог бы узнать кого-нибудь из них?

– Сильно сомневаюсь. Дело в том, что «дамасцы» ходили в плащах, масках и остроконечных ведьминских колпаках, как у куклуксклановцев, только черного цвета.

– Видимо, у них есть что-то общее. Насколько я помню, Ку-клукс-клан не проявляет особой любви к евреям, католикам и чернокожим. Больше они ничем не выделяются?

– Нет. Правда, мальчишка сказал нашему агенту, что среди них есть самый высокий человек, какого ему когда-либо приходилось видеть, настоящий гигант, ростом около двух метров, с грудью, как у ломовой лошади.

– Не заметил ли он чего-нибудь особенного в их речи?

– Судя по тому, что сообщает наш агент, этот парнишка – настоящий идиот.

– Но Карлтона идиотом не назовешь. Интересно, правда? А что слышно о Моро?

– Кое-что насчет его акцента. Мы получили ответы от этих, как их там, лингвистов со всего штата. Пришло уже тридцать восемь писем, и они все прибывают и прибывают. И каждый специалист обязательно ссылается на свою репутацию. Что самое главное, двадцать восемь из них решительно высказываются за то, что он родом из Юго-Восточной Азии.

– Вот как? И никто не может более точно указать место его рождения?

– Нет. Это самое большее, на что они способны.

– Но все равно интересно. А что слышно из Интерпола?

– Ничего.

– У вас есть сведения о городах, с которыми контактировали «дамасцы»?

Данн бросил взгляд на Лероя. Тот кивнул.

– Филиппин там случайно нет?

Лерой просмотрел список.

– Нет.

– Попробуйте обратиться в Манилу. Попросите их проверить район Котабато на Минданао.

– Это еще что такое?

– Минданао – большой южный остров в составе Филиппин. Котабато – приморский город. Правда, Манила вряд ли интересуется тем, что происходит в Котабато, – дотуда почти девятьсот километров по прямой линии и почти полторы тысячи, если ехать по дорогам и на паромах. И все-таки попытайтесь.

– Хорошо. – Данн сделал паузу. – Вам известно что-то такое, о чем не знаем мы?

– Нет. Просто смутные догадки, основанные на абсурдной предпосылке, и мне не хотелось бы выставлять себя законченным дураком. Что насчет Левинтера?

– Только две вещи, причем одна из них необычайно странная. Если помните, в его записной книжке есть телефонные номера самых разных людей, с которыми он вряд ли стал бы поддерживать личные или профессиональные отношения вне зала суда. Инженеры, токари, бурильщики на нефтяных вышках. В общей сложности сорок четыре человека. Барроу по причинам, известным только ему самому, – он так же скрытен, как и вы, – поручил с каждым из них побеседовать агенту ФБР.

– Сорок четыре агента? Это очень много.

– В ФБР всего примерно восемь тысяч сотрудников, – терпеливо объяснил Данн. – Если Барроу решил подключить к какому-либо делу полпроцента своих сотрудников, это его право. Он может выделить и четыреста сорок человек, если захочет. Главное-то в том, что двадцать шесть из этих агентов сделали удивительное, я бы даже сказал, поразительное открытие: двадцать шесть человек из списка как в воду канули. И ни жены, ни дети, ни родственники, ни друзья исчезнувших понятия не имеют о том, где они могут быть. Никто из пропавших не собирался уезжать. Что вы на это скажете?

– Что ж, это тоже интересно.

– Все время только интересно да интересно! И это все, что вы можете сказать?

– Ну, как вы сами сказали, это чертовски странно.

– Послушайте, Райдер, если у вас есть какое-то предположение, если вы что-то утаиваете...

– То есть препятствую осуществлению правосудия?

– Вот именно.

– Знаете, Данн, мне казалось, я законченный дурак. Теперь я вижу, что вы тоже.

Наступило молчание, недолгое, но весьма неприятное.

– Ну ясное дело, я препятствую осуществлению правосудия. Сколько членов вашей семьи Моро держит в заложниках?

Вновь последовало молчание.

– Я собираюсь потолковать с нашим другом Левинтером. Точнее, он будет говорить со мной. Ясно как день, что именно он предоставил Моро этот список и что Моро либо купил этих людей, либо захватил силой. Ваши двадцать шесть агентов могли бы принести пользу, выяснив, нет ли у кого-то из этих двадцати шести людей преступного прошлого. Левинтер заговорит, как пить дать.

Холодную ярость, прозвучавшую в сдержанном голосе Райдера, почувствовали все присутствующие. Джефф облизал губы и посмотрел на отца – таким он его еще не видел. Паркер уставился в потолок. Делаж и Лерой повернулись к Данну. Данн взглянул на свою руку, затем провел тыльной стороной ладони по лбу и произнес:

– Возможно, я был немного не в себе. Возможно, мы все тут немного не в себе. Впрочем, сейчас не время для извинений. В следующий раз вы обвините нас в том, что мы кучка никчемных трусов. Но, черт побери, сержант, никто не имеет права переступать рамки закона. Верно, у Левинтера был список, включавший двадцать шесть человек, которые исчезли. Но подобные списки могли быть и у многих других людей, причем по вполне безобидным причинам. Вы действуете на основе предположений, у вас нет никаких улик, ни прямых, ни косвенных, связывающих Левинтера и Моро.

– Мне не нужны улики.

Данн снова уставился на свою руку.

– Вы только что в присутствии троих представителей власти заявили о том, что собираетесь прибегнуть к насилию, чтобы заполучить необходимую вам информацию.

– Разве кто-нибудь упоминал о насилии? Все будет похоже на сердечный приступ. Кстати, вы говорили, что хотите сообщить мне две вещи о Левинтере. Какая вторая?

– Господи Иисусе! – Данн вытер рукой пот со лба. – Делаж, расскажите лучше вы. Мне необходимо подумать.

– Ладно. Э-э... – Делаж выглядел не лучше своего начальника. – Мисс Айвенхоу, если это ее настоящее имя... ну, секретарша Левинтера... она заговорила. В общем, связь с Женевой действительно имеется.

Все это сильно смахивает на научную фантастику, но если хотя бы половина из этого правда, то становится страшно. Наверное, это все-таки правда, если большинство стран мира – а точнее, тридцать самых главных – сидят сейчас в Женеве на конференции по разоружению и обсуждают эту проблему.

– У меня все утро свободно, – заметил Райдер.

– Простите. В общем, дамочка заговорила, а поскольку в ее словах не было никакого смысла, мы связались с УЭИР, а те – с одним из помощников доктора Дюррера. Просмотрев запись разговора с мисс Айвенхоу, тот сразу понял, в чем дело. Он специалист по этому вопросу.

– Утро у меня свободно, однако день занят.

– Намекаете, что пора переходить к делу? Короче, он написал рапорт.

– Секретный?

– Нет. Немного формальный, но... В общем, вот он: «В течение длительного времени считалось, что любая ядерная война, даже в ограниченном масштабе, приведет к гибели миллионов людей. Примерно два года назад Агентство по контролю над вооружениями и разоружению пришло к выводу, что причиной миллионов смертей может стать не сама ядерная война, а другой фактор. В результате большого количества ядерных взрывов, исчисляемого в мегатоннах, может начать разрушаться озоновый слой, защищающий Землю от смертельного ультрафиолетового излучения Солнца. Большинство людей полагают, что озон – это то, чем они дышат на морском берегу. Озон – это аллотропное состояние кислорода, молекула которого состоит из трех атомов вместо двух. Озон может ощущаться на морском побережье вследствие электролиза воды, а также после грозы в результате электрических разрядов в атмосфере. Но в своем естественном состоянии этот газ существует почти исключительно в нижних слоях стратосферы, на высоте от пятнадцати до пятидесяти километров. Интенсивное тепло, выделяющееся в результате ядерного взрыва, приводит к соединению в атмосфере молекул кислорода и азота. Атомное облако выбрасывает эти окислы азота вверх. Они реагируют с озоновым слоем, и в результате хорошо известной химической реакции трехатомные молекулы озона превращаются в двухатомные, то есть в обычный кислород, который абсолютно не защищает от ультрафиолетового излучения. В озоновом слое образуется дыра, через которую прямые солнечные лучи достигают поверхности Земли. Два эффекта остаются невыясненными. Во-первых...»

Зазвонил телефон, и Делаж прервал чтение. Лерой снял трубку, молча выслушал, поблагодарил звонившего и положил трубку на место.

– Не понимаю, зачем я его поблагодарил. Звонили с местной телестанции. Похоже, Моро кует железо, пока горячо. Собирается сделать новое заявление в одиннадцать часов, то есть через восемь минут. Оно будет передаваться всеми теле– и радиостанциями штата. Не удивлюсь, если и в других штатах тоже.

– Что ж тут удивительного? – произнес Данн. – Это утро все хорошо запомнят. Интересно, почему сперва не согласовали с ФБР? Разве нам не должны сообщать?

Райдер хмыкнул:

– Вы их упрекаете? И это после того, что сделало ФБР, чтобы остановить сегодняшний атомный взрыв в Неваде? Теперь это вопрос общенационального значения, а не только ФБР. С каких это пор вы заимели право объявлять военное положение? Наверное, не только телевизионщики, но и все жители этой страны считают, что ФБР может идти куда подальше. – Он перевел взгляд на Делажа. – Итак, что там насчет первого «невыясненного эффекта»?

– Вы хладнокровный ублюдок, Райдер, – вырвалось у Данна.

Делаж нерешительно посмотрел на Данна, но тот сидел опустив голову. Делаж вернулся к своим записям:

– "Мы не знаем точно, что может произойти. Последствия могут быть незначительными, но могут быть и катастрофическими. Либо мы всего лишь получим возможность сильно загореть, либо ультрафиолетовые лучи уничтожат все живое на земле. Подземные и водные формы жизни могут выжить". – Делаж поднял голову. – Веселый парень, правда?

– Смеяться будем потом, – сказал Райдер. – Давайте перейдем ко второму эффекту.

– Ладно. Он пишет: «Пока не ясно, будет ли эта дыра в стратосфере оставаться локализованной и вращаться вместе с планетой. Хуже то, что мы не знаем, будет ли дыра распространяться на остальную часть озонового слоя. Химические реакции на этом уровне стратосферы нам не известны и совершенно непредсказуемы. Вполне вероятно, что возникнет что-то вроде цепной реакции, и в этом случае огромные пространства земли опустеют. Не стоит сбрасывать со счетов возможность того, что некоторые страны уже провели соответствующие эксперименты в отдаленных и необитаемых районах...»

– В Сибири? – перебил его Паркер.

– Конкретно он не говорит. «...В отдаленных и необитаемых районах, в результате чего такая дыра действительно могла образоваться в озоновом слое, причем довольно стойкая по своим размерам и местоположению. Однако это только предположения. Отсюда мы приходим к Женеве. Не далее как 3 сентября 1976 года тридцать стран – участниц конференции по разоружению направили в Генеральную Ассамблею ООН проект договора о запрещении изменения окружающей среды в военных целях. Данный проект, как и следовало ожидать, все еще находится на рассмотрении в ООН. Как говорится в преамбуле, цель договора – предотвратить искусственное провоцирование в военных целях таких явлений, как землетрясения...»

Райдер так и подскочил:

– Землетрясения!

– Да, землетрясения. Потом он пишет: «...приливная волна...»

– Приливная волна? – Казалось, Райдер начинает что-то понимать.

– Так у него сказано. И далее: «...нарушение экологического равновесия, изменение погоды и климата, изменение океанских течений, состояния озонового слоя и ионосферы (слои Эплтона и Хевисайда – Кеннеди)». Помощник Дюррера сообщает, что представитель Соединенных Штатов в Женеве, некто мистер Джозеф Мартин, высказал мнение, что это должен быть очень серьезный договор, запрещающий враждебное отношение к окружающей среде и ее изменение посредством так называемых модификационных технологий. Правда, мистер Мартин забыл или проигнорировал следующий факт: единственным результатом договоров об ограничении стратегических вооружений стало то, что русские под маркой «разрядки напряженности» начали разворачивать широкомасштабную программу создания нового поколения межконтинентальных баллистических ракет. – Делаж пробежал глазами по странице. – Боюсь, что дальше его научная беспристрастность уступает место некоторой иронии и язвительности. Наверное, из-за того, что мисс Айвенхоу весьма неясно выражает свои мысли.

– Включите вон тот телевизор, – сказал Данн. – Осталась примерно минута. Сержант Райдер, шестидесяти секунд вам хватит, чтобы высказать свои соображения?

– Все это ерунда. Или, выражаясь понятнее...

– Куда уж понятнее. И что, никаких красных под кроватью? – Данн недоверчиво поднял правую бровь.

– Я этого не говорил. Как не говорил и того, что не верю в рассказ – в теорию, если угодно, – об образовании дыры в озоновом слое. Я не ученый. Могу сказать только одно: я не верю, что эта теория имеет отношение к нашей ситуации. Что касается русских шифров... – В тех редких случаях, когда Райдер выказывал презрение, он делал это очень откровенно. – Неужели вы думаете, что русские – или кто угодно другой – поручат молоденькой девчонке, обычной нюне, которая тут же расколется, стоит на нее чуть-чуть нажать, – что они поручат ей заниматься шифровкой так называемых секретных сведений, которые, кстати, уже более двух лет публикуются в открытой печати? Такое предположение нелепо.

– Вы хотите сказать, что нас направили по ложному следу?

– И да, и нет.

– Вы забыли слово «возможно».

– Вот именно. Возможно, Моро преследует какую-то другую цель. А возможно, и нет. Может быть, он думает так: эта идея настолько смехотворна, что мы ее моментально отбросим и у него будет возможность ее использовать. А может быть, он так не думает. Может быть, русские действительно участвуют в этом деле. А может, и нет. Знаете старую историю о трех ковбоях? Они преследуют конокрада, который скрылся в каньоне. На полпути от каньона отходит ответвление. Первый ковбой считает, что конокрад помчался сломя голову в самый конец каньона. Второй, уверенный в том, что он умнее первого, полагает, что конокрад, догадавшись, как будут думать его преследователи, свернет в сторону. А третий ковбой, уверенный в том, что он умнее всех, думает, что конокрад догадался о решении второго ковбоя и убежал в конец каньона. Можно сколько угодно продолжать в том же духе.

Он сделал паузу.

– Конечно, возможно, что впереди есть еще одно ответвление, о котором мы не имеем никакого представления. Впрочем, мы ничего не знаем и о первом ответвлении.

– Это редкая привилегия – наблюдать за работой аналитического ума, – съязвил Данн.

Райдер не пожелал его услышать.

– Еще одна интересная вещь, – продолжал он. – Я говорю об этом эксперте из УЭИР. Как я понял, он физик-ядерщик. Возьмем его размышления об образовании дыры в озоновом слое. Если бы русские – или кто-то другой – проводили такие эксперименты, им пришлось бы взорвать бог знает сколько водородных бомб и нам или нашим союзникам наверняка стало бы об этом известно. Газеты всего мира пестрели бы огромными заголовками на эту тему. Но нигде ни слова, или я не прав?

Ему никто не ответил.

– Значит, таких экспериментов не было. Не исключено, что русские – или кто-то другой – боятся последствий подобных экспериментов не меньше нас. Возможно, ядерной войны на земле никогда не будет. Некоторые считают, что она произойдет в космосе, а наш друг из УЭИР предполагает подземное или подводное использование ядерных зарядов. Неужели нам все-таки придется замочить ноги?

– Хотите сказать, пора мчаться в магазин за болотными сапогами? – Данн повернулся в сторону телевизора. – Думаю, наш друг Моро вот-вот ответит на наш вопрос.

Ведущим новостей на этот раз оказался пожилой, даже болезненный на вид мужчина. Что еще хуже, он был одет в траурный темный костюм – нормальных калифорнийских журналистов видели в подобной одежде лишь на их собственных похоронах. Но что еще хуже того, на лице его была печать страдания, обычно приберегаемая для случаев, когда местная футбольная команда подвергалась сокрушительному разгрому со стороны каких-нибудь выскочек из других штатов. Интонации голоса вполне соответствовали одежде и выражению лица.

«Мы получили очередное сообщение от преступника по имени Моро. – Ведущий явно питал отвращение к фундаментальному принципу англосаксонского правосудия, согласно которому человек считается невиновным, пока его вина не доказана в суде. – Это прямое предупреждение, беспрецедентная угроза всем гражданам Калифорнии. К нему нельзя относиться легкомысленно в свете того, что произошло сегодня утром в долине Юкка. У нас здесь в студии несколько экспертов, которые позднее подробно прокомментируют заявление Моро. Но сперва выслушаем самого Моро».

Как и прежде, Моро говорил спокойным, уравновешенным голосом, как будто обсуждал незначительное колебание котировок на валютной бирже.

"Добрый вечер. Мое заявление записано заранее. Я сделал эту запись, потому что был абсолютно уверен в результатах своего небольшого эксперимента в долине Юкка. К тому времени когда вы услышите меня, вы уже будете знать, что я не обманулся.

Состоявшаяся небольшая демонстрация моих ядерных ресурсов не причинила никому неудобств и вреда. Следующая демонстрация будет более крупной по масштабу, затронет миллионы людей и, вполне возможно, окажется гибельной для многих из них, если они окажутся настолько тупы, что не отнесутся со всей серьезностью к моему предупреждению. Впрочем, я уверен, что вы прежде всего хотите получить научное подтверждение, причем на самом высоком уровне, о наличии у меня всех необходимых средств для реализации задуманного. Профессор Барнетт, пожалуйста".

«У этого мерзкого ублюдка есть все необходимое, это точно. – Для человека с блестящим интеллектом Барнетт был удивительно беспомощен в подборе подходящих эпитетов. – Мне претит использовать слово „умоляю“ в присутствии этого чудовищного маньяка, но я умоляю вас поверить мне: он действительно обладает всеми ресурсами. Теперь ни я, ни мои коллеги-физики нисколько не сомневаемся. У него не менее одиннадцати водородных устройств, каждое из которых может превратить Южную Калифорнию в такую же безжизненную пустыню, как Долина Смерти. Мощностью они в три с половиной мегатонны, то есть взрывная сила каждой из них соответствует трем с половиной миллионам тонн тринитротолуола. Думаю, вы поймете значение моих слов, если я скажу, что каждая такая бомба в двести раз мощнее той, что уничтожила Хиросиму. А у него одиннадцать таких монстров. Точнее, здесь в наличии только десять. Одиннадцатая, по-видимому, уже установлена для взрыва. Где этот сумасшедший мерзавец задумал его...»

Голос Моро прервал профессора:

«Рассказать о местоположении заряда – это привилегия, которую я оставляю за собой. Доктор Шмидт, доктор Хили, доктор Брамуэлл, не будете ли вы так любезны подтвердить заявление вашего коллеги?»

Ученые выступали с различной силой убедительности и ярости, не оставляя у слушателей никаких сомнений в истинности угрозы. Когда Брамуэлл закончил, вновь заговорил Моро:

«А теперь самое весомое подтверждение. Вы услышите профессора Аахена, вероятно самого крупного в стране специалиста по разработке ядерного оружия. Он лично наблюдал за каждым этапом в создании бомб. Если вы помните, профессор Аахен исчез примерно семь недель назад. С того момента он работал на меня».

«Работал на вас? Работал на вас? – дрожащим старческим голосом воскликнул Аахен. – Да вы просто чудовище! Вы... Вы... Я никогда не работал на вас...».

Он зарыдал, а затем наступила тишина.

«Его пытали! – раздался крик Барнетта. – Пытали, говорю вам! Он и еще шесть похищенных технических работников были подвергнуты самым...»

Голос оборвался, и раздался хрип, как будто кого-то душили. По-видимому, так оно и было.

«Может быть, продолжим, профессор Барнетт? – Голос Моро звучал примирительно. – Пожалуйста, профессор Аахен, что вы можете сказать по поводу этих бомб?»

«Они сработают», – тихим, все еще дрожащим голосом отозвался тот.

«Почему вы так считаете?»

«Потому что я их создал. – Судя по голосу, Аахен смертельно устал. – Здесь находится полдесятка физиков-ядерщиков, и если я дам характеристики...»

«В этом нет необходимости».

Наступило короткое молчание. Затем Моро продолжил:

«Итак, вы получили все необходимые подтверждения, которые удовлетворят любого, кроме разве что самых умственно отсталых. Одна небольшая поправка. Хотя оставшиеся здесь десять бомб имеют мощность три с половиной мегатонны, мощность одиннадцатой, уже установленной и готовой к взрыву, всего полторы мегатонны. Дело в том, что я, откровенно говоря, не совсем уверен в последствиях взрыва бомбы в три с половиной мегатонны. Такой взрыв может привести в действие силы, которые я не хотел бы затрагивать, по крайней мере сейчас».

На этом он сделал паузу.

– Он абсолютно сумасшедший! – убежденно сказал Данн.

– Может быть, может быть, – произнес Райдер. – Одно несомненно: он чертовски талантливый актер. Сделал эффектную паузу и выжидает.

Вновь раздался голос Моро:

"Эта бомба, размерами пятьдесят на сто сантиметров – ее можно поместить в багажник автомобиля, – покоится на дне Тихого океана недалеко от Лос-Анджелеса, на границе залива Санта-Моника. По моим расчетам, при взрыве возникнет цунами, приливная волна высотой в пять-шесть метров, хотя ее высота может вырасти вдвое на узких улицах города, идущих с запада на восток. Последствия взрыва будут ощущаться на севере вплоть до мыса Аргуэлло, а на юге – до Сан-Диего. Жителям прибрежных островов, в частности острова Санта-Каталина, придется искать спасения в горах. Боюсь, никому не известно, скажется ли это на разломе Ньюпорт-Инглвуд. Если да, то придется эвакуировать весь город.

Должен серьезно предостеречь всех от глупых попыток определить местонахождение заряда. Бомба может быть взорвана в любое время, и она будет взорвана при любом поползновении помешать мне. Если это произойдет до эвакуации всего населения, последствия окажутся катастрофическими. Я хочу сказать, что любой человек, решивший послать самолеты или суда обследовать район между островами Санта-Крус и Санта-Каталина, станет непосредственным виновником гибели несчетного количества людей.

У меня есть определенные требования, которые я доведу до вашего сведения в час дня. Если к полуночи они не будут удовлетворены, завтра в десять утра я взорву водородную бомбу. Если же и после этого мои требования останутся без ответа, остальные бомбы – не одна бомба, а все оставшиеся в моем распоряжении бомбы – будут взорваны в субботу ночью, между закатом и рассветом".

На этой жизнерадостной ноте Моро закончил свое послание. Ведущий стал представлять своих экспертов, но Данн выключил телевизор, заметив, что если Моро и сам не знает, каковы могут быть последствия взрыва, то что толку слушать так называемых экспертов.

– Ну что, Райдер, можете по праву считать себя пророком. Вы угадали. Похоже, мы действительно промочим ноги. Вы ему верите?

– Естественно. А вы разве нет?

– Верю. И что нам делать?

– Пусть этим займутся соответствующие власти. Что касается меня, то я собираюсь в горы.

– Поверить в это не могу! – возмутился Делаж.

– Браво, – сказал Данн. – Чую дух покорителей Дикого Запада. Я тебе вот что скажу: оставь мне данные на своих ближайших родственников и отправляйся завтра на прогулку в Лонг-Бич. А еще лучше, прокатись на пароме до острова Санта-Каталина. – Он бросил холодный взгляд на пристыженного Делажа, а затем обернулся к Райдеру. – Вы считаете, что жители Лос-Анджелеса всю оставшуюся часть дня не будут думать ни о чем другом?

– Смотрите на проблему шире. Лучшей встряски для самого психованного города в мире и не придумаешь. Отличный повод отпустить поводья и дать выход скрытым фобиям и неврозам. Для фармацевтических магазинов наступит горячая пора.

– Судя по всему, – сказал Паркер, – этот тип не уверен, что его второго предупреждения достаточно, иначе он не стал бы упоминать о чертовых бомбах. Господи Иисусе, представляю себе, какие требования он выдвинет!

– А мы вот не представляем, каковы могут быть эти требования, – вздохнул Данн. – Целых два часа ждать! Чертов ублюдок. Хорошо знает, как довести всех до психоза. – Он ненадолго задумался. – Интересно, а почему он не стер упоминания о пытках? Ведь это портит его имидж, как вы считаете?

– Вы ему поверили? – спросил Райдер.

Данн кивнул.

– В том-то и дело. Это была не игра, это была реальность. Убедительность и достоверность. Меня больше интересует, действительно ли Моро становится беспечным или просто он настолько самоуверен, что позволил себе сказать так много. Почему он запретил Аахену сообщать характеристики бомб, а позднее сам любезно довел до нашего сведения, что одна из них размером пятьдесят на сто сантиметров? Это не в его стиле. Обычно он говорит мало, к тому же в этой информации не было необходимости. Если бы он позволил Аахену сообщить нам детали, они были бы более точными. Допустим, Моро ничего особенного нам не сообщил, но у меня есть легкое подозрение, что названные им размеры далеки от действительных. И если это так, зачем ему понадобилось нас обманывать?

– Я за вами не поспеваю, – сказал Данн. – К чему вы клоните?

– Если бы я знал к чему. Неплохо бы выяснить, какого типа бомбы обычно проектировал Аахен. Не мог же он не знать, как выглядят бомбы, если осуществлял контроль за их созданием? Было бы славно, если бы вам удалось выяснить.

– Я позвоню директору и попытаюсь узнать, хотя особых надежд не питаю. Это сверхсекретная информация, и есть организации, относительно которых ФБР имеет лишь ограниченное право на расследование. К ним относится и Комиссия по атомной энергии.

– Даже в случае общенациональной угрозы?

– Я же сказал, сделаю все, что в моих силах.

– А вы бы могли разузнать о прошлом шерифа Хартмана? Только не по полицейским материалам. Думаю, Левинтер и Донахью сделали все возможное, чтобы материалы, имеющиеся на него в полиции, были подправлены.

– Тут мы вас опередили, сержант. Все уже сделано.

– Что ж, спасибо. А теперь, в свете услышанного, как вы относитесь к моему намерению нарушить гражданские права Левинтера?

– Левинтера? А кто такой Левинтер?

– Вот именно, – сказал Райдер и вышел из кабинета в сопровождении Паркера и Джеффа.

* * *

Они остановились у здания, где располагалась редакция газеты «Экземинер». Райдер поднялся к Аарону, издателю, быстро с ним переговорил и через несколько минут вышел из здания с плотным конвертом в руке. Внутри машины он вынул из конверта фотографию и показал ее Паркеру и Джеффу. Паркер изучал ее с интересом.

– Красавица и чудовище? Рассвет и закат? Как ты думаешь, сколько нам отвалит «Глоб» за этот шедевр?

* * *

Левинтер сидел дома и, судя по всему, никуда не собирался выходить. Если он и испытывал теплые чувства к своим посетителям, то умело скрывал это. Напротив, он выразил явное неудовольствие, когда трое полицейских втолкнули его в его же собственную шикарно обставленную гостиную. Паркер заговорил первым:

– Мы из центрального управления. Нам нужно задать вам несколько вопросов.

– Я судья. – Прежнее холодное высокомерие исчезло из голоса Левинтера. – Где ваш ордер?

– Вы были судьей. Впрочем, были вы судьей или все еще являетесь им, в любом случае вы болван. Для вопросов не нужно ордера. И это приводит нас прямо к первому вопросу: почему вы предоставили Донахью подписанные пустые бланки ордеров на обыск? Разве вы не знали, что это нарушение закона? А еще судья! Или будете все отрицать?

– Конечно, буду.

– Это очень глупо для такого опытного судьи. Неужели мы стали бы вас обвинять без достаточных оснований? Они у нас имеются. Вы сможете ознакомиться с ними в управлении. Ну что ж, начало положено. Мы установили, что вы лжец. Впредь каждое ваше заявление будет автоматически подвергаться сомнению, пока мы не получим независимого подтверждения. Вы по-прежнему будете все отрицать?

Левинтер ничего не ответил. Паркер великолепно умел устрашать и запугивать.

– Мы обнаружили ордера в сейфе у Донахью, – продолжал Паркер, – когда обыскивали его дом.

– На каком основании?

– Вы больше не судья. А Донахью арестован.

Левинтер, похоже, забыл, что он больше не судья.

– На каком основании?

– Взяточничество и коррупция. Ну, вы знаете, шантаж и отмывание грязных денег с помощью продажных полицейских. Впрочем, большую часть сумм он удерживал в свою пользу. – Паркер укоризненно посмотрел на Левинтера. – Вам следовало научить приятеля основным вашим трюкам.

– О чем, черт побери, идет речь?

– Об умении хранить незаконные деньги. Знаете ли вы, что у него на восьми счетах полмиллиона долларов? Ему следовало быть умнее, правда? Этот идиот разместил деньги в местных банках. Другое дело Швейцария, номерной счет, как у вас в Цюрихе. Кстати, мы его знаем, банк пошел с нами на сотрудничество. Притворный гнев во взгляде Левинтера тут же сменился на патетику.

– Если вы намекаете на то, что я, главный судья штата Калифорния, замешан в каких-то финансовых махинациях...

– Заткнитесь и оставьте эти словесные построения для настоящего судьи. Мы ни на что не намекаем. Мы знаем. Может быть, вы объясните, каким образом на десяти тысячах долларов, обнаруженных у Донахью, появились отпечатки ваших пальцев?

Левинтер ничего не стал объяснять. Глаза у него забегали из стороны в сторону, но не потому, что в его мозгу зашевелилась мысль о бегстве; просто он боялся встретиться с холодными, осуждающими взглядами трех пар полицейских глаз.

Паркер поймал Левинтера на крючок и не собирался его отпускать.

– Причем это не единственное, в чем обвиняется Донахью. К несчастью для вас, не единственное. Ему придется понести наказание за попытку убийства и совершение убийства. Свидетели и соответствующее признание имеются. В деле об убийстве вы будете проходить в качестве соучастника.

– Убийство? Убийство!

За свою долгую судебную практику Левинтер слышал это слово тысячи раз, но, как ни странно, только теперь вдруг осознал его значение.

– Вы ведь друг шерифа Хартмана?

– Хартмана? – Левинтер начал терять нить разговора.

– Именно так его зовут. В конце концов, вы провели сигнализацию от своего сейфа в его кабинет.

– А, Хартман!

– Да, Хартман. Когда вы видели его в последний раз?

Левинтер нервно облизнул губы, точно так же, как это делали сотни подсудимых, прошедших через его руки за многие годы.

– Не помню.

– Надеюсь, вы хотя бы помните, как он выглядел. Потому что никогда больше не сможете его увидеть. Поверьте мне на слово. Ему оторвало полголовы. Как нехорошо с вашей стороны так поступать с друзьями!

– Да вы сошли с ума! Совсем рехнулись! – Даже новоиспеченному студенту медицинского колледжа не понравился бы странный цвет лица Левинтера, которое приобрело здоровую бледность трупа. – У вас нет никаких доказательств!

– А вы не оригинальны. «Нет доказательств» – именно так говорят все, кто виноват. Кстати, где ваша секретарша?

– Что еще за секретарша? – Последний поворот разговора совсем парализовал мыслительные способности судьи.

– Господи, помоги нам! – Паркер обратил взгляд к небесам, словно взывая о помощи. – Точнее, Господи, помоги вам. Я говорю о Беттине Айвенхоу. Где она?

– Извините, – сказал Левинтер.

Он направился к бару, налил себе бурбона и выпил одним глотком. Однако легче ему от этого не стало. Паркер сказал:

– Думаю, вам действительно нужно было выпить, но вы не поэтому пошли за выпивкой, а чтобы выиграть время на размышление. Так где она?

– Я дал ей выходной.

– Виски вам явно не помогло. Ответ неверный. Когда вы в последний раз разговаривали с ней?

– Сегодня утром.

– Опять ложь. Она со вчерашнего вечера находится под охраной. Оказывает помощь полиции, отвечает на все вопросы. Так что дать ей выходной вы не могли. – Паркер бил без всякой жалости. – Похоже, это у вас выходной. Почему вы не сидите в суде и не вершите правосудие в вашей обычной беспристрастной манере?

– Я плохо себя чувствую, – ответил Левинтер. Его вид соответствовал заявлению.

Джефф посмотрел на отца, надеясь, что он остановит безжалостный допрос, но Райдер взирал на Левинтера с глубочайшим безразличием.

– Плохо себя чувствуете? Ну, по сравнению с тем, что вы почувствуете довольно скоро, когда вам в вашем же суде придется отвечать за убийство, вы сейчас в добром здравии. А дома вы остались потому, что один из ваших преступных сообщников, один из ваших хозяев, если хотите, позвонил из Бейкерсфилда и приказал лечь на дно. А теперь скажите мне, насколько хорошо вы знаете мисс Айвенхоу? Вам, конечно, известно, что ее настоящая фамилия Иванова?

Левинтер вновь устремился к бару с напитками. Усталым голосом отчаявшегося человека он спросил:

– Сколько еще будет продолжаться этот... эта инквизиция?

– Недолго. Если вы скажете правду. Так я жду ответа на свой вопрос.

– Насколько хорошо... Она моя секретарша, вот и все.

– И не более того?

– Конечно.

Райдер шагнул вперед и показал Левинтеру фотографию, которую взял в редакции «Экземинера». Левинтер уставился на нее как загипнотизированный, затем снова облизал губы.

– Милая малютка, – обыденным тоном произнес Райдер. – Конечно, ее шантажировали. Она нам все рассказала. Шантажировали не из-за того, что изображено на фотографии, – это так, побочный продукт. Главным образом, как нам известно, ее использовали для перевода поддельных русских документов.

– Поддельных?

– А! Значит, документы подлинные. Интересно, зачем Моро понадобились от вас списки инженеров, бурильщиков и других специалистов? А еще интереснее, почему двадцать шесть из них пропали?

– Бог знает о чем вы говорите.

– Вы тоже знаете. Смотрели сегодня утром телевизор?

Левинтер озадаченно покачал головой.

– Значит, вы еще не слышали, что завтра в десять часов утра Моро собирается взорвать водородную бомбу где-то в районе залива Санта-Моника?

Левинтер не произнес ни слова, и на его лице не отразилось никаких чувств. Наверное, уже нечему было отражаться.

– У такого известного судьи – и такие странные друзья, Левинтер.

Понимание происходящего с трудом пробилось в сознание судьи. Он спросил тусклым голосом:

– Это вы были здесь вчера вечером?

– Да. – Райдер кивнул на Джеффа. – А это Перкинс. Помните Перкинса? На самом деле это патрульный Райдер, мой сын. Если вы не совсем глухи и слепы, то должны знать, что ваш дружок Моро держит в заложниках двух членов нашей семьи. Одна из них, моя дочь и сестра моего сына, ранена. Догадываетесь, каковы наши чувства к вам? Да, Левинтер, кроме того, что вы насквозь продажны, что вы похотливый старый козел, предатель и соучастник убийства, вы еще и ничтожество, кровопийца, мерзавец и мошенник. Вас загнали в угол точно так же, как вы сами загнали в угол Донахью, мисс Иванову и Хартмана. Вас использовали как подсадную утку, чтобы направить нас по несуществующему русскому следу. Меня интересуют только две вещи: кто платил вам и кому поставляли сведения вы? От кого вы получали деньги, шифровальную книгу, инструкции о найме мисс Ивановой и о составлении списка, двадцать шесть человек из которого теперь исчезли? И кому вы сами вручили этот список?

Наконец-то на лице Левинтера появилось выражение: он крепко сжал губы. Джефф не успел моргнуть, как его отец с совершенно бесстрастным лицом шагнул вперед и замахнулся пистолетом. Левинтер закрыл глаза, вскинул вверх руку, как бы защищаясь, и быстро отступил назад, но зацепился пяткой за коврик и рухнул на пол, ударившись затылком о стул. Секунд десять судья лежал неподвижно, затем медленно сел. Он ошеломленно огляделся, явно испытывая трудности в установлении взаимосвязи между собой и окружающей его обстановкой. Видно было, что он не притворяется.

– У меня больное сердце, – хрипло произнес он. Глядя на него и слыша этот голос, нельзя было ему не поверить.

– Плакать об этом я буду завтра. Кстати, как вы думаете, ваше сердце протянет достаточно долго, чтобы позволить вам встать на ноги?

Медленно, дрожа и опираясь на стул и стол, Левинтер поднялся на нетвердые ноги и остался стоять, вцепившись в стол. Райдер даже не двинулся с места.

– Человек, от которого вы получили все эти вещи, и человек, которому вы передали списки, – это один и тот же человек?

– Позвоните моему врачу, – простонал Левинтер, хватаясь за грудь. – Ради бога, помогите. Я перенес уже два сердечных приступа.

Его лицо исказилось от страха и боли. Он чувствовал – и был недалек от истины, – что его жизни угрожает смертельная опасность, и умолял сохранить ему жизнь. Райдер взирал на него с безразличием средневекового палача.

– Рад это слышать, – отозвался он. Джефф с ужасом посмотрел на отца, но тот не отводил взгляда от Левинтера. – Моей совести будет легче, если вы умрете и при этом на вашем теле не будет следов, когда за вами приедет машина из морга. Так это был один и тот же человек?

– Да, – раздался едва слышный шепот.

– Тот же самый, что звонил вам из Бейкерсфилда?

– Да.

– Как его фамилия?

– Не знаю.

Райдер приподнял свой пистолет. Левинтер со страхом и отчаянием уставился на него и несколько раз повторил:

– Не знаю, не знаю.

Джефф не вытерпел и впервые вмешался в разговор, твердо сказав:

– Он действительно не знает.

– Я ему верю. – Райдер не спускал взгляда с Левинтера. – Опишите мне этого человека.

– Не могу.

– Или не хотите?

– Он был в капюшоне. Как перед Богом клянусь, он был в капюшоне.

– Если Донахью получил десять тысяч долларов, то вы получили значительно больше. Вероятно, во много раз больше. Расписку ему давали?

– Нет. – Левинтер вздрогнул. – Он просто сказал, что если я нарушу слово, то он сломает мне позвоночник; И он может это сделать – такой громадины я еще в жизни не видел.

– Вот как! – Райдер на мгновение остановился, слегка улыбнулся и продолжил свою не слишком обнадеживающую речь: – Он все еще может появиться и выполнить обещание. В свете всех этих неприятностей гораздо безопаснее отдаться в руки правосудия и врачей тюремной больницы.

Он достал пару наручников и защелкнул их на запястьях Левинтера. Голос судьи прозвучал слабо и неубедительно:

– У вас нет ордера на арест.

– Не будьте таким тупым и не смешите меня. Я не хочу никаких переломов позвоночника, никаких ненужных звонков по телефону, никаких попыток бегства и уж конечно никаких самоубийств. – Он посмотрел на фотографию, которую все еще держал в руке. – Вы долго будете меня помнить. Я хочу, чтобы вы сгнили в Сан-Квентине.

Райдер подвел Левинтера к двери, остановился и посмотрел в сторону Паркера и Джеффа.

– Обратите внимание, я до него и пальцем не дотронулся.

– Майор Данн никогда в это не поверит. Так же, как и я, – отозвался Джефф.

Глава 10

– Вы нас использовали! – Лицо Барнетта побелело и исказилось. Он так дрожал от неудержимого гнева, что «Гленфиддиш» выплескивался из его стакана на пол кабинета Моро, но Барнетт даже не замечал этого возмутительного расточительства. – Вы обманули нас! Мерзкий ублюдок! Прекрасная работа, ничего не скажешь, – склеить наши записи и свое собственное обращение!

Моро предостерегающе поднял палец.

– Перестаньте, профессор. Это не поможет. В самом деле, вы должны научиться сдерживать себя.

– А на кой черт это ему нужно?! – Шмидт был в не меньшей ярости, чем Барнетт, хотя лучше контролировал себя. Все пятеро физиков, а также Дюбуа и двое охранников собрались в кабинете Моро. – Мы беспокоимся не за свои репутации и не за свои имена. Мы думаем о жизнях тысяч людей, и если эти жизни погаснут, мы будем нести за это ответственность. По крайней мере, моральную. Каждый зритель, каждый слушатель, каждый читатель в нашем штате убежден, что мощность водородной бомбы, которую вы установили на дне, действительно полторы мегатонны. А ведь нам хорошо известно, что она в три с половиной мегатонны. Но если люди поверят – а с чего бы им не поверить? – что это часть все той же единой записи, то они будут считать, что все сказанное вами произнесено с полного нашего согласия. Вы чудовище! Зачем вы это сделали?

– Чтобы добиться нужного воздействия, – невозмутимо ответил Моро. – Самая элементарная психология. Детонация устройства мощностью в три с половиной мегатонны приведет к весьма впечатляющим последствиям, и я хочу, чтобы люди говорили себе: «Если это была бомба в полторы мегатонны, то что же будет, если взорвать все тридцать пять мегатонн?» Это придаст весомости моим требованиям, верно? В атмосфере террора все возможно.

– Я поверю чему угодно насчет вас, – заявил Барнетт. Он бросил взгляд на развалину, некогда бывшую Уилли Аахеном. – Чему угодно. Даже тому, что вы готовы подвергнуть риску тысячи жизней, чтобы добиться психологического эффекта. Вы понятия не имеете о том, какой характер примет цунами, какой высоты может достичь приливная волна и произойдет или нет землетрясение в районе разлома Ньюпорт-Инглвуд. И вам на все это наплевать, лишь бы добиться нужного эффекта.

– Вы преувеличиваете, профессор. Если говорить о высоте приливной волны, то люди наверняка сделают значительный запас безопасности между уровнем подъема воды, о котором я говорил, и худшими своими опасениями. Что же касается разлома Ньюпорт-Инглвуд, то лишь безумец останется в том районе после десяти часов утра. Не могу представить, чтобы толпы людей направились завтра в Голливудский парк на скачки. Думаю, ваши страхи в основном необоснованны.

– В основном! В основном! То есть утонет несколько тысяч – и ладно?

– У меня нет причин любить американцев. – Моро по-прежнему сохранял каменное спокойствие. – Они не были особенно добры ко мне.

Наступило молчание, а затем Хили тихо произнес:

– Это даже хуже, чем я предполагал. Расовые проблемы, религия, политика... Этот человек изувер, фанатик.

– Он просто спятил, – подытожил Барнетт и потянулся за бутылкой.

* * *

– Судья Левинтер желает сделать добровольное признание, – сказал Райдер.

– Неужели? – Данн пристально посмотрел на дрожащую от страха фигуру, бледную тень того, кто так долго властвовал в суде. – Дело обстоит именно так, судья?

– Конечно, так, – нетерпеливо перебил его Райдер.

– Послушайте, сержант, я задал вопрос судье.

– Мы с Джеффом были там, – сказал Паркер. – Никакого принуждения или насилия. Сержант Райдер прикоснулся к судье лишь один раз – когда надевал на него наручники. Мы не стали бы лжесвидетельствовать, майор Данн.

– Надеюсь. – Данн обратился к Делажу: – Отведи его в соседний кабинет. Я приму у него заявление через минуту.

– Подождите уводить его, – попросил Райдер. – О Хартмане что-нибудь слышно?

Впервые с начала разговора Данн позволил себе улыбнуться:

– Наконец-то повезло. Сообщение пришло только что. Оказывается, Хартман жил несколько лет в доме своей овдовевшей сестры, вот почему его имени не оказалось в телефонной книге. До последнего времени он редко бывал там. Много путешествовал. Вы ни за что не догадаетесь, чем он занимался.

– Буровыми вышками.

– Черт побери, Райдер, так испортить удовольствие человеку! – с легкой досадой произнес Данн. – Вы правы, он был бригадиром подсобных рабочих на буровой вышке. Самые лучшие характеристики. А как вы узнали?

– Я не знал. Кто был его поручителем?

– Два известных местных бизнесмена, а что?

– Донахью и Левинтер.

– Угадали.

Райдер посмотрел на Левинтера.

– Вместе с Хартманом вы составили тот список бурильщиков и инженеров: вы – воспользовавшись данными, полученными во время судебных расследований, и сообщениями нефтяных компаний, а Хартман – на основе личного опыта. Верно?

Левинтер ничего не ответил.

– Ну, по крайней мере, он этого не отрицает. Скажите, Левинтер, это ведь Хартман нанимал тех людей?

– Не знаю.

– Это он занимался их похищением?

– Не знаю.

– Однако он так или иначе контактировал с ними?

– Да.

– И доставлял их?

– Думаю, что да.

– Отвечайте «да» или «нет».

Левинтер собрал остатки своего достоинства и повернулся к Данну:

– На меня оказывают давление.

– Если вам угодно так это называть, – без всякого сочувствия ответил Данн. – Продолжайте, сержант.

– Так да или нет?

– Да, черт побери, да.

– Итак, он должен был знать, куда доставят людей после найма, добровольного или принудительного.

Если предположить, что именно Моро несет ответственность за их исчезновение, то у Хартмана была прямая связь с Моро или он знал, как с ним связаться. Вы должны признать это.

Левинтер опустился на стул. Он стал еще больше походить на труп.

– Ну, если вы так говорите...

– И конечно, вы с Донахью пользовались той же связью.

– Нет! – закричал Левинтер.

– Ну ладно, – согласился Райдер, – это вполне правдоподобно.

– Вы ему верите? – спросил Данн. – Верите, что у него не было прямой связи с Моро?

– Конечно. Будь у него такая связь, он был бы уже мертв. Милый парень этот Моро. Так хорошо хранит секреты, что его левая рука не знает, чем занимается правая. Только Хартман обо всем знал. Моро считал, что Хартман совершенно чист. Кто бы мог подумать, что я выйду на него благодаря системе сигнализации, связывающей сейф Левинтера и контору Хартмана? Моро, разумеется, ничего об этом не знал. Если бы он знал, то никогда не подставил бы Левинтера и Донахью, подбрасывая с их помощью улики, уводящие нас на ложный путь. Но Моро рисковать не любит. Он отдал строгий приказ Левинтеру и Донахью, что если кто-нибудь выйдет на Хартмана, единственного человека, связанного непосредственно с ним, то Хартмана следует устранить. Как видите, все очень просто. – Он задумчиво посмотрел на Левинтера, а затем на Данна. – Уведите, пожалуйста, этот столп правосудия. Меня от него тошнит.

Когда Левинтера увели, Данн сказал:

– Честная работа! Я недооценил вас, сержант Райдер. В смысле, что вы не сломали ему шею. Я начинаю сомневаться, что смог бы поступить так же.

– Уж таким благородным я родился. Кстати, нет ли чего от вашего босса – Барроу, кажется, – относительно типа бомб, проектированием которых занимался профессор Аахен, когда Моро похитил его?

– Я позвонил Барроу. Он обещал связаться с Комиссией по атомной энергии и перезвонить. Такие люди времени даром не теряют. Но пока ответа от него не было. Он интересовался, зачем нам это нужно.

– Да я и сам толком не знаю. Я уже говорил, что, по-моему, Моро пытается сбить нас со следа. Кстати, о Моро: что-нибудь слышно из Манилы?

Данн посмотрел на часы, а затем, с легким раздражением, на Райдера.

– Вы вышли отсюда ровно час и пять минут назад. Манила, должен напомнить, все-таки не в двух кварталах отсюда. Что-нибудь еще?

– Ну, раз вы предлагаете...

Данн моментально закрыл глаза.

– Друг Карлтона, проживающий в Иллинойсе, упоминал о каком-то гигантском мужчине, входившем в группу религиозных фанатиков, с которыми заигрывал Карлтон. Левинтер тоже говорил, причем весьма испуганным голосом, о похожем человеке, который грозился сломать ему позвоночник. Возможно, это один и тот же тип. Вряд ли найдется много людей ростом в два метра.

– Два метра?

– Вот именно. Думаю, нетрудно проверить, не был ли когда-нибудь в нашем штате обвинен или осужден человек такого роста и не является ли он членом одной из этих дурацких организаций. Такого великана не скроешь, да скорее всего он и не станет скрываться. И еще – вопрос о вертолете.

– Да?

– Не просто о вертолете, а о конкретном вертолете. Было бы славно, если бы вы его разыскали.

– Пустяки, – саркастически бросил Данн. – Во-первых, в Калифорнии вертолетов больше, чем в любом другом районе мира. Во-вторых, ФБР растянется во все стороны...

– Растянется во все стороны! Послушайте, майор, сегодня утром мне не до шуток. Восемь тысяч агентов растянулись во все стороны, и чего они добились? Ничего. Я могу спросить, чем они занимаются, и ответ будет такой же – ничем. Когда я говорил о конкретном вертолете, то имел в виду один очень конкретный вертолет. Тот самый, который доставил атомную бомбу в долину Юкка. Или ваши восемь тысяч агентов уже занялись этой мелочью?

– Ну-ка объясните.

Райдер повернулся к своему сыну.

– Джефф, ты говорил, что знаешь тот район. Долины Юкка и Француза.

– Да, я был там.

– В той местности колеса могут оставлять следы?

– Конечно, только не везде. Там кругом скалы, но есть и камни, и галька, и песок. В общем, шансы есть.

– Так вот, майор, не мог бы кто-нибудь из этих восьми тысяч агентов заняться проверкой следов, оставленных транспортом – грузовиками, машинами, багги – в районе кратера? То есть тех следов, которые эти агенты не уничтожили в своем бешеном броске к месту преступления?

– Сам я там не был. Делаж? – Делаж уже поднял телефонную трубку. – Вертолеты? По-твоему, интересная мысль?

– Думаю, что да. Если бы я был на месте Моро, то именно таким способом опустил бы водородную бомбу на дно Тихого океана. Это сразу исключает необходимость достаточно сложной и к тому же привлекающей внимание доставки бомбы к берегу на грузовике, а затем лодкой в море.

Данн продолжал сомневаться:

– И все-таки в Калифорнии чертовски много вертолетов.

– Ограничьте круг поиска организациями всяких фанатиков, ненормальных, разочарованных и так далее.

– При нашей развитой системе дорог кому придет в голову...

– Ограничьтесь горами. Если помните, мы более или менее согласились, что Моро и его друзья скрываются в горах.

– Вообще-то, чем более экстремистски настроена группа, тем выше она забирается в горы. А из такого места только на вертолете куда-нибудь и доберешься. Однако вертолет – дорогостоящая штука. Его, конечно, могли нанять с почасовой оплатой, но вряд ли наемный пилот согласится везти за своей спиной водородную бомбу.

– А может быть, пилота не нанимали, да и вертолет тоже. Тогда это грузовик. Точнее, грузовики. Пригодные для транспортировки компонентов оружия, например материалов, украденных из Сан-Руфино.

– Уловили мысль, Лерой? – спросил Данн.

Лерой кивнул и, подобно Делажу, потянулся к телефону.

– Спасибо, – сказал Райдер и немного подумал. – Пока это все. Увидимся позже.

Джефф взглянул на часы.

– Не забудь, через сорок пять минут Моро выйдет в эфир со своими условиями, требованиями, угрозами или чем там еще.

– Вряд ли стоит его слушать. В любом случае ты сможешь пересказать мне то, что он говорил.

– А ты куда?

– В библиотеку. Займусь современной историей. Нужно заполнить пробелы в образовании.

– Понятно. – Джефф посмотрел на дверь, захлопнувшуюся за Райдером, и обернулся к Данну. – На самом деле ничего не понятно. Как вы считаете, с ним все в порядке?

– Если уж с ним не все в порядке, – задумчиво произнес Данн, – то что тогда говорить о нас?

* * *

Когда Райдер через полтора часа вернулся домой, Джефф и Паркер пили пиво, сидя перед телевизором. Райдер был в приподнятом настроении. Правда, он не улыбался во весь рот, не смеялся и уж тем более не зубоскалил – это было не в его характере. Но для человека, у которого два члена семьи находятся в заложниках и которому угрожает реальная возможность утонуть или испариться, он был на удивление собранным и спокойным. Райдер взглянул на экран телевизора: сотни небольших судов, некоторые с поднятыми парусами, сбились в кучу в безнадежной попытке отплыть от берега, беря направление явно наугад и все время налетая друг на друга. Гавань была небольшая, и выходу в море мешали с полдюжины пирсов. Площадь для маневра оказалась слишком мала, и царил абсолютный хаос.

– Ну и ну! – воскликнул Райдер. – Это нечто! Прямо-таки Трафальгарское или Ютландское сражение. Тоже были очень суматошные морские битвы.

– Папа, – с нечеловеческим терпением произнес Джефф, – это Марина-дель-Рей в Лос-Анджелесе. Яхтсмены пытаются выбраться из бухты.

– Знаю я это место. Мальчики из Калифорнийского яхт-клуба и клуба Дель-Рей проявляют свое обычное морское хладнокровие, если не сказать стоицизм. При такой скорости им понадобится неделя, чтобы выбраться из бухты. К чему так спешить? Между прочим, это создает для Моро проблему, ведь то же самое происходит, наверное, во всех гаванях Лос-Анджелеса. Он предупреждал, что если хоть одно судно появится в районе между островами Санта-Крус и Санта-Каталина, то он взорвет бомбу. Еще пара часов – и на воде будет не одна тысяча суденышек. Да, Моро совершил промашку, хотя должен был это предвидеть.

– Согласно сообщению комментатора, – сказал Паркер, – никто и близко не собирается туда подходить. Они хотят воспользоваться проливами Санта-Барбара и Сан-Педро и уйти вдоль берега как можно дальше на юг или север.

– Берут пример с леммингов. Даже небольшие лодки в открытом море могут благополучно преодолеть приливную волну как обычное легкое волнение. Только на мелководье или в дельте она начинает представлять угрозу для людей. И все же чем вызвана эта суета?

– Паникой, – ответил Паркер. – Владельцы маленьких суденышек пытаются транспортировать их с помощью трейлеров, число которых ограниченно. Они уже настолько перегружены, что все время ломаются. Запасы бензина и солярки на исходе, а те, у кого есть топливо, зажаты в тиски ищущими топливо, так что не могут сдвинуться с места. Кроме того, уже были случаи, когда суда на полной скорости устремлялись вперед, забыв сняться с якоря. – Паркер грустно покачал головой. – Похоже, все калифорнийцы по природе своей горожане и никогда моряками не станут.

– Это еще что, – заметил Джефф. – Считается, что мы автомобильная нация, а только посмотрите, что происходит на улицах Санта-Моники и Венис. То же самое, что и здесь, разве что на земле. Повсюду громадные пробки. Машины прут напролом, как танки, водители выскакивают из машин и с кулаками бросаются друг на друга. Просто уму непостижимо.

– И такое, наверное, везде, – сказал Райдер. – Готов поспорить, что Моро в экстазе прильнул к экрану. И все, конечно, устремляются на восток. Какие-нибудь распоряжения со стороны городских властей были?

– Мы не слышали.

– Будут. Дайте им время. Они, как все политики, ждут, пока большая часть населения придет в движение, наблюдают за их действиями, а потом выходят на авансцену и говорят, что надо делать. В этом доме есть какая-нибудь еда?

– Что? – Джефф на мгновение утратил равновесие духа. – А, да. На кухне есть сэндвичи.

– Отлично.

Райдер направился было на кухню, но внезапно остановился – что-то на экране привлекло его внимание.

– Какое поразительное совпадение! Можно только надеяться, что этот добрый знак предназначен для нас, а не для Моро.

– Ну да, как же, жди, – проворчал Джефф.

– Видишь причал в нижнем правом углу экрана? На юго-востоке, широкий такой? Или я ошибаюсь, или это и есть источник всех наших тревог.

– Этот причал? – недоверчиво воззрился Джефф.

– Это название. «Минданао».

Минутой позже Райдер удобно расположился в кресле с сэндвичем в одной руке и пивом – в другой, вполглаза наблюдая за экраном. Вдруг он уставился на экран и сказал:

– Интересно...

На экране действительно происходило кое-что интересное. Столкнулись три частных двухмоторных самолета. Кусок крыла одного из них упал на землю. Шасси второго рухнули вниз, а за третьим тянулся шлейф дыма.

– Земля, море и воздух. – Райдер покачал головой. – Знаю я это место. Клеверное поле в Санта-Монике. Выскажу предположение, что авиадиспетчер очень торопился удрать в горы.

– Честное слово, папа! – Джефф едва сдерживался. – Иногда так и хочется тебя треснуть! Лучше скажи, что ты думаешь по поводу ультиматума Моро?

– А ничего.

– Господи Иисусе!

– Спокойнее. Я ничего не знаю об ультиматуме. Ничего не видел, не слышал и не читал.

– Господи Иисусе! – повторил Джефф и впал в молчание.

Райдер вопросительно взглянул на Паркера, который взял на себя труд рассказать о том, что произошло.

– Моро, как всегда, появился в назначенное время. На сей раз он был скуп на слова. Я бы даже сказал, чрезвычайно скуп. Ультиматум его очень прост: дайте мне местонахождение и длину рабочей волны всех радарных установок на Восточном и Западном побережьях, всех стратегических бомбардировщиков США и НАТО, а также всех ваших шпионских спутников, или я нажимаю на кнопку.

– Он действительно так сказал?

– Ну, может, чуть больше, но смысл именно такой.

– Чушь собачья. Я же говорил вам, что не стоит его слушать. Я был о нем лучшего мнения. Ребятки на Потомаке и в Пентагоне, наверное, закрутились, как на высокоскоростной центрифуге.

– Ты что, не веришь этому? – сказал Джефф.

– Если ты пришел к такому выводу, исходя из моей реакции, то ты прав.

– Но послушай, папа...

– Слушать-то нечего. Все это ерунда. Возможно, конечно, что мне придется пересмотреть это суждение о Моро. Возможно, он сам осознает, что выдвинул непомерные требования. Возможно, он прекрасно понимает, что приняты они не будут. Возможно, он и не хочет, чтобы они были приняты. Но попробуйте-ка убедить в этом американский народ, особенно ту его часть, что находится на службе у государства. Для этого требуется время, много времени, которого у нас просто нет.

– Непомерные требования? – осторожно произнес Джефф.

– Дай мне подумать. – Райдер жевал сэндвич и пил пиво, все время думая о чем-то своем. – Тут есть три вещи, и ни одна из них не имеет смысла. Надеюсь, в Пентагоне это тоже сообразят, там сидят отнюдь не тупицы, как считают газетчики Нью-Йорка и Вашингтона. Во-первых, что мешает им скормить Моро вполне убедительную на первый взгляд информацию? Откуда он узнает, что это фальшивка? Но даже если до него дойдут какие-то слухи, как он сможет их проверить? У него такой возможности нет. Во-вторых, Пентагон с радостью махнет рукой на Калифорнию, лишь бы не касались его первой линии обороны при ядерной атаке. И в-третьих, если Моро в состоянии стереть с лица земли Лос-Анджелес и Сан-Франциско – а мы должны признать, что он в состоянии, – тогда что помешает ему проделать то же самое с Нью-Йорком, Чикаго, Вашингтоном и другими городами, пока в конце концов он не добьется прямым путем того, чего смог бы добиться косвенным путем, выводя из строя наши радары? Короче, во всем этом нет никакого смысла. Но все совпадает.

Джефф молча переваривал сказанное. Паркер медленно произнес:

– Конечно, ты можешь сидеть здесь и разглагольствовать с... как там называют это спокойствие?..

– Олимпийское, – услужливо подсказал Райдер.

– Вот именно. Ты можешь сидеть здесь и разглагольствовать с олимпийским спокойствием, но ведь ты заранее настроил свой могучий ум на то, что не поверишь ни единому слову Моро, и к тому же ты уверен, что он не скажет того, что, по твоему убеждению, он не хочет говорить.

– Очень проницательно, сержант Паркер. Правда, несколько путано, но все равно проницательно.

– И еще ты сказал, что все совпадает.

– Да, сказал.

– Значит, тебе известно что-то такое, чего не знаем мы?

– Я знаю то же, что и ты, плюс к тому почерпнул из книжек кое-какие сведения о землетрясениях и современной истории, в результате чего Джефф решил, что я нуждаюсь в услугах психиатра.

– Я вовсе не говорил...

– Иногда и не нужно говорить, чтобы сказать что-то.

– До меня дошло, – сказал Паркер. – У всех хороших детективов есть своя версия. У тебя она имеется?

– Ну, со всей должной скромностью...

– Скромностью? Наверное, солнце теперь садится на востоке! У меня даже нет времени на многозначительную паузу. Это Минданао?

– Да, Минданао.

* * *

Когда Райдер закончил, Паркер сказал Джеффу:

– Ну, и что ты думаешь?

– Я пока что пытаюсь усвоить все это, – пробормотал Джефф. – Мне надо поразмышлять.

– Конечно, конечно, мой мальчик. Но первые впечатления?

– Вроде бы все логично. И чем больше я размышляю – то есть если бы мне дали больше времени на размышления, – тем более логичным это кажется. Наверное, так и есть.

– Посмотри на своего старика, – сказал Паркер. – Разве на его лице видна хотя бы тень сомнения?

– Ничего, кроме самодовольной ухмылки. Вообще-то я не вижу никаких проколов в его версии. – Джефф еще немного подумал и наконец решился: – По-моему, в этом есть смысл.

– Ну вот, Джон, – весело заметил Паркер, – большей похвалы из твоего сына не выжмешь. Я присоединяюсь к его мнению. Пойдемте, господа, посмотрим, как среагирует на эту версию майор Данн.

* * *

Данн даже не стал задумываться, есть ли в предложенной версии какой-то смысл. Он тут же обратился к Лерою:

– Соедините меня с мистером Барроу. И держите вертолет наготове. – Он энергично потер руки. – Так-так. Похоже, вы собираетесь навести шороху в Лос-Анджелесе, сержант.

– Не я, а вы. Высшее начальство вызывает у меня раздражение. Ваш шеф почти похож на человека, а вот в отношении Митчелла я этого сказать не могу. Теперь вы знаете об этом деле столько же, сколько и я, тем более что это всего лишь мои догадки. Кого мне действительно хотелось бы видеть, так это профессора Бенсона. Если вы сможете это устроить, буду признателен.

– Договорились, но только если слетаете со мной на север.

– Шантаж? – не особенно протестуя, спросил Райдер.

– Ну а как же. – Данн сложил пальцы домиком и поверх них посмотрел на Райдера. – Нет, я серьезно. Для этого есть несколько причин. Во-первых, таким образом мы одним ударом убиваем двух зайцев: Пасадена всего в десяти минутах полета от нашего тамошнего офиса. Во-вторых, если вы будете отсутствовать, то Барроу и Митчелл автоматически придут к выводу, что у вас не хватает мужества отстаивать свою точку зрения. К тому же вы единственный, кто может позволить себе разговаривать с ними в таком тоне, из-за которого меня бы тут же уволили. Они начнут копать и задавать вопросы, на которые мне не ответить. Вы, конечно, можете возразить, что рассказали мне обо всем существенном, но ведь есть детали, в тот момент казавшиеся вам несущественными. Какой смысл оставаться здесь? Все равно здесь больше ничего не удастся сделать. Вы же прекрасно понимаете, что самое трудное – это убедить чиновников в правильности вашей версии. – Данн улыбнулся. – Неужели вы будете настолько бессердечны, что лишите меня радости лицезреть эту встречу?

– Он просто боится больших злых волков, – усмехнулся Джефф.

* * *

Как и все помещения подобного рода, предназначенные для придания его обитателям значимого веса и важного вида, конференц-зал производил должное впечатление. Только здесь стены были покрыты панелями из красного дерева, на которых висели портреты разных людей, очень похожих на лица со стендов «Их разыскивает полиция», хотя на самом деле это были прежние и нынешние директора и высшие руководители ФБР. Именно здесь стоял единственный в здании овальный стол из красного дерева, сверкавший тем великолепием, какое редко увидишь у столов, которые честно трудятся изо дня в день. Вокруг стола размещались двенадцать стульев, обтянутых кожей, прибитой медными гвоздями, единственные стулья подобного рода во всем здании. На столе перед каждым стулом лежали письменные принадлежности: пресс-папье, подставка для ручек и карандашей, а также бутылка с водой и стакан. Богато оснащенный бар стоял у стены, рядом со скользящей деревянной дверью. Общее впечатление несколько портили два места для стенографисток, являвшие целый ряд красных, белых и черных телефонных аппаратов. В этот день стенографистки отсутствовали, поскольку совещание по серьезнейшей проблеме национальной безопасности носило сверхсекретный характер. Выражение лиц всех двенадцати его участников лишний раз подтверждало это.

Место во главе овального стола пустовало – Барроу и Митчелл уселись на равном удалении от него, чтобы не было обвинений в их стремлении претендовать на роль председателя. Мир вот-вот готов был провалиться в тартарары, но тем не менее ему приходилось ждать, пока не будет подписан протокол. У обоих начальников имелось по трое помощников, в общей сложности шесть человек, вооруженных важными бумагами и журналами. Сам факт созыва такого совещания свидетельствовал о никчемности всех этих бумаг, но для присутствующих они были необходимы, поскольку придавали значимость – без них те были ничто. Встречу открыл Митчелл, которого выбрали путем подбрасывания монеты.

– Для начала, – заявил он, – я должен в самой вежливой форме предложить сержанту Паркеру и патрульному Райдеру покинуть совещание.

– Почему? – спросил Райдер.

Никто никогда не оспаривал приказов Митчелла. Он окинул Райдера холодным взглядом.

– Если это необходимо, сержант, я готов объяснить. Это – совещание по проблемам национальной безопасности на самом высшем уровне. Названные лица к присяге не приводились, более того, они по своему положению являются – точнее, являлись, поскольку вышли в отставку, – младшими офицерами полиции. К тому же не имеют официальных полномочий: им даже не вменялось в обязанность вести данное расследование. Так что, полагаю, основания вполне очевидны.

Райдер несколько мгновений сверлил Митчелла взглядом, а затем посмотрел на Данна, сидевшего напротив, и произнес тоном величайшего недоверия:

– И меня притащили сюда только для того, чтобы выслушивать всю эту напыщенную, высокомерную галиматью?!

Данн уставился на свои ногти. Джефф уставился в потолок. Барроу уставился в тот же потолок. А Митчелл в бешенстве уставился на Райдера. Его голос мог бы заморозить ртуть:

– Мне кажется, я плохо расслышал вас, сержант.

– В таком случае освободите место для того, кто хорошо слышит. По-моему, я выразился предельно ясно. Я не хотел сюда приезжать. Ваша репутация хорошо известна, но мне на нее наплевать. Если вы собираетесь выкинуть отсюда мистера Паркера и моего сына, можете то же самое проделать и со мной. Вы говорите, что они не имеют официальных полномочий. Но вы их тоже не имеете, поскольку только что подключились к делу. Они имеют гораздо большее право приказать вам выйти, чем вы – приказать выйти им: в пределах Соединенных Штатов вы не обладаете никаким официальным статусом. Если вы этого не поймете и не перестанете третировать людей, которые действительно занимаются делом, то вам лучше уступить свое кресло другому.

Райдер неторопливо оглядел сидящих за столом. Никто не пытался возражать ему. Лицо Митчелла превратилось в маску. Барроу взирал на происходящее абсолютно бесстрастно – этот человек прекрасно владел собой. Если бы он сейчас подслушивал под дверью, то, наверное, покатывался бы со смеху.

– Итак, после того как мы установили, что здесь по крайней мере семь человек без официальных полномочий, давайте обратимся к расследованию. Оно осуществлялось в значительной степени мистером Паркером и моим сыном, что может подтвердить майор Данн. Они раскрыли убийство шерифа округа, по обвинению в убийстве засадили за решетку коррумпированного начальника полиции, а за соучастие в убийстве арестовали судью, которого уже считали будущим председателем Верховного суда штата. Все трое преступников, включая убитого, имели самое прямое отношение к интересующему нас делу. В ходе расследования их преступлений была получена весьма ценная информация.

Митчелл от удивления даже раскрыл рот. Барроу продолжал сидеть с бесстрастным видом. Очевидно, он уже имел возможность переговорить с Данном. Очевидно было и то, что он не потрудился поделиться с Митчеллом полученной информацией.

– А чего добилось ЦРУ? Я скажу вам. Оно выставило себя и своего директора на посмешище, уж не говоря о выброшенных на ветер деньгах налогоплательщиков, когда послало своих агентов в Женеву в поисках так называемой секретной информации, уже в течение двух лет не сходящей со страниц газет и журналов. Чего еще добилось ЦРУ? Нетрудно догадаться: ничего.

Барроу кашлянул и сказал:

– Вам не кажется, что вы чересчур прямолинейны? – Он мог бы произнести эти слова с большей укоризной, если бы приложил чуть-чуть больше усилий.

– Если люди не понимают иначе, приходится быть прямолинейным.

Голос Митчелла напоминал треск сталкивающихся льдин:

– Ваша позиция ясна, сержант. Вы приехали сюда учить нас, как надо работать.

Но Райдер не собирался так просто отставать от Митчелла.

– Я не сержант. Я простой гражданин и как таковой никому не обязан. Я ничему не могу научить ЦРУ, потому что понятия не имею о том, как вести подрывную деятельность в других государствах или убирать их президентов. Ничему не могу научить и ФБР. Единственное, чего я хочу, – это чтобы меня внимательно выслушали, хотя, в общем-то, мне безразлично, поймут меня здесь или нет. – Он бросил взгляд на Митчелла. – Закройте рот и дайте мне сказать то, ради чего меня сюда привезли, против моего желания, кстати. Я хотел бы поскорее уйти отсюда, так как нахожу эту атмосферу неприятной, даже враждебной. Майор Данн обладает всеми необходимыми полномочиями и знает обстоятельства дела.

– Мы дадим вам возможность высказаться, – бесцветным голосом произнес Митчелл.

– Это выражение мне тоже не нравится.

Барроу поморщился. Было нетрудно догадаться, что, несмотря на свою антипатию к Митчеллу, он на какое-то мгновение представил себя на его месте.

– Это выражение, – продолжал Райдер, – использует обычно председатель суда, когда дает осужденному право произнести последнее слово перед казнью.

Барроу повернул руки ладонями вверх и обратился к Райдеру:

– Послушайте, мы уже поняли, что вы человек прямой и откровенный. Пожалуйста, поймите и вы, что мы не считаем ваш приезд бесполезным. Мы внимательно слушаем.

– Благодарю вас. – Райдер не стал тратить время на вступление. – Вы все видели, что творится вокруг на улицах. Когда мы сели на вертолетную площадку у вас на крыше, то увидели сотни таких же улиц. Дорога забиты машинами. Толкотня и давка. Ничего подобного не было уже очень давно. Люди в страхе бегут отсюда. И я их не виню. Если бы я жил здесь, то, наверное, тоже пустился бы в бегство. Они верят, что завтра утром Моро взорвет бомбу. Я тоже не сомневаюсь в этом. Я также уверен, что он собирается взорвать остальные десять атомных бомб, как и обещал. Зато я ни на минуту не поверил в его требования. Это полная ерунда, и он прекрасно об этом знает. Мы должны относиться к его требованиям так, как они того заслуживают: это пустые, бессмысленные требования, которые не могут быть удовлетворены.

– Возможно, вам следует кое-что знать, – сказал Барроу. – Прямо перед вашим приездом прошел слух, что Кремль и Пекин через свои посольства в Вашингтоне заявили протест по этому вопросу. Они клятвенно заверяют, что невинны, как свежевыпавший снег, что выдвинутые против них чудовищные обвинения не имеют абсолютно никаких оснований (правда, никто их ни в чем не обвинял) и что все это – часть разветвленного капиталистического заговора. Впервые на моей памяти они совершенно согласны друг с другом.

– То есть это нельзя назвать обычным официальным отрицанием?

– Вот именно. Они просто сходят с ума.

– Не считайте их виновными в нашем деле. Подобное предположение смехотворно.

– Вы уверены, что на ваше суждение не повлиял тот факт, что вы уже отвергли свидетельства, указывающие на коммунистический след?

– Да, уверен. Впрочем, как и вы.

Митчелл заявил:

– А вот я не уверен.

– Ничего удивительного. Наверное, вы каждую ночь, ложась спать, заглядываете под кровать.

Митчелл скрипнул зубами.

– А если нет, то что?

Сами слова были достаточно безобидны, но их тон не оставлял сомнений, что этот человек готов продолжать упорствовать в своем недоверии ко всему, что скажет Райдер.

– Ну, я как-нибудь это переживу. Все началось, по-видимому, с Филиппин. Вероятно, вы знаете, какая там обстановка. Я, конечно, не специалист по внешней политике, но в последние несколько часов мне пришлось прочитать довольно много литературы по этому вопросу. Сделаю небольшое резюме. На Филиппинах – полная финансовая неразбериха. Огромные амбициозные планы развития, быстро растущие внутренние и внешние долга, гигантские военные расходы – в общем, им приходится туго. Но как и многие другие страны, они прекрасно знают, что надо делать, когда в кошельке пусто, – обратиться к Дядюшке Сэму. И они находятся в выгодном положении, поскольку могут оказывать на нас давление. Филиппины – ключевой пункт военной стратегии США в Тихом океане. Базирование огромного Седьмого флота в Субик-Бэй и стратегически важная авиабаза в том же районе рассматриваются Пентагоном как необходимые и вполне стоящие тех денег, которые выплачиваются за аренду, хотя многим эта сумма представляется чем-то средним между выкупом и вымогательством.

На юге Филиппин, на острове Минданао, проживают мусульмане. Это общеизвестно. В отличие от христианства, в исламе нет нравственных запретов на уничтожение человечества в целом. Правда, были времена, когда запрещались убийства мусульман. Концепция священной войны является составной частью их жизни. Именно это они сейчас и реализуют – ведут священный поход против президента Маркоса и его правительства, которое состоит в основном из католиков. Свои действия они считают религиозной войной угнетенного народа. Справедлива та война или нет, не мое дело. Во всяком случае, война очень жестокая. Мне кажется, что это всем хорошо известно. Зато вряд ли известно, что они с такой же ненавистью относятся к Соединенным Штатам. Почему – понять нетрудно. Хотя конгрессмены с ужасом наблюдают за тем, как Маркое ведет борьбу против гражданских свобод, они, я бы сказал, с радостью платят за аренду земель, на которых располагаются наши базы, до семисот миллионов долларов в год. Значительная часть этой суммы расходуется филиппинским правительством на подавление мусульман. Еще меньше известен тот факт, что исламисты с такой же ненавистью относятся к России, Китаю и Вьетнаму. Какого-либо вреда эти страны им не причиняли, но они установили хорошие дипломатические отношения с филиппинским правительством. Поэтому филиппинские исламисты автоматически причислили их к вражескому лагерю. Но сторонникам ислама отчаянно не хватает оружия. Если бы они были вооружены так же хорошо, как восемьдесят правительственных батальонов, оснащенных благодаря любезности Дядюшки Сэма, то представляли бы собой весьма значительную силу. До последнего года они получали вооружение из Ливии. Но Имельда Маркое слетала туда и уговорила полковника Каддафи и его министра иностранных дел Али Туреки перекрыть последний источник снабжения экстремистов с Минданао. И что же им остается делать? Достать оружие или производить свое собственное на Филиппинах невозможно. Даже если бы они не испытывали никакой ненависти к Америке, американцы все равно не стали бы вооружать мятежников. Не обратиться им и к коммунистам, которых они объявили своими врагами. Так что у этих мятежников остается только один выход – покупать. Любая фирма в мире будет поставлять оружие кому угодно, если ей заплатят, – деньги не пахнут. Так почему бы им не воспользоваться этим? Тем более что многие правительства, такие как американское, французское, британское, постоянно занимаются продажей оружия. Единственная проблема – где найти деньги. Решение оказалось простым: пусть сам противник это оружие и поставит. К несчастью, выбор пал на Дядю Сэма. Лучше всего было бы наносить удар за ударом: сперва неожиданно ограбить, затем задеть его чувства и одновременно – одним ударом убить двух зайцев – дискредитировать СССР и Китай, прикрывшись ими как дымовой завесой. Именно это, как мне кажется, и происходит сейчас в Калифорнии. Самое ужасное заключается в том, что Коран оправдывает любого мусульманина, убившего иноверца, и тот не испытывает при этом никаких угрызений совести. А если ваша совесть чиста, то какая разница между одним человеком и миллионом людей? Если все свободны в проявлении любви и ненависти, то справедлива и священная война?

– Интересная гипотеза, – сказал Митчелл, показывая своим тоном, что он вежливый человек и терпеливо выслушал разглагольствования оппонента о всяких небылицах. – У вас, конечно, есть доказательства в ее подтверждение?

– Ничего такого, что вы сочли бы прямыми доказательствами. Но лучше косвенные доказательства, чем совсем ничего. Во-первых, следует подчеркнуть, что это единственная версия, которая полностью объясняет ситуацию, в которой мы оказались.

– Но вы только что сказали, что им нужны деньги. Если все так, почему же они не потребовали у нашего правительства именно денег?

– Не знаю. У меня забрезжила одна идея, но мне известно, как вы относитесь к подобным озарениям. Во-вторых, эксперты-лингвисты считают, что Моро родом из Юго-Восточной Азии, в которую, кстати, входят и Филиппины. В-третьих, и в этом нет никаких сомнений, он находится в преступной связи с Карлтоном, заместителем начальника охраны Сан-Руфино, якобы похищенным преступниками. Не вызывает сомнений и то обстоятельство, что Карлтон неоднократно посещал Манилу. В-четвертых, Моро, похоже, имеет одну слабость – любовь к шифрам, к псевдонимам. Первый этап операции, которую он проводит, был связан с добычей ядерного топлива, вот почему он намеренно взял себе псевдоним по названию атомной станции, расположенной в заливе Моро, одной из первых ограбленных им. В-пятых, это имя имеет отношение и к другому названию – к заливу Моро на Филиппинах. В-шестых, этот залив находится на острове Минданао и является центром восставших мусульман. В-седьмых, в прошлом году в заливе Моро произошло крупнейшее в истории Филиппин стихийное бедствие: землетрясение в устье залива – он имеет форму полумесяца – вызвало гигантскую приливную волну, унесшую пять тысяч жизней и оставившую без крыши над головой еще семьдесят тысяч жителей. Кстати, подобную волну нам обещают завтра. Я даже готов поспорить, что на субботу пообещают землетрясение. Думаю, тут ахиллесова пята Моро. Видимо, само имя тешит его самолюбие. Ему приятна игра слов, за которой прячутся хищение ядерного топлива, приливные волны и землетрясения.

– И вы называете это доказательствами? – спросил Митчелл мерзким тоном (но все-таки не слишком мерзким).

– Согласен, это не доказательства. Скорее указатели, но очень важные. В полицейской работе вы не можете приступить к делу, пока у вас нет никаких зацепок. Вы начинаете охоту, как ищейка, вставшая в стойку. Можно выразиться иначе. Предположим, я ищу магнитный железняк и пользуюсь компасом. Стрелка вертится и наконец устанавливается в определенном положении, возможно указывая направление, в котором надо искать магнитный железняк. Я беру второй компас – стрелка опять показывает в том же направлении. Это может быть только совпадение, но весьма показательное. Я беру еще несколько компасов, и все они указывают в том же направлении. И я уже перестаю думать о том, что это только совпадение. У меня есть семь стрелок, и все они указывают в одном направлении – Минданао. – Райдер сделал паузу, – Я больше не сомневаюсь, хотя, конечно, понимаю, что вам, господа, нужны конкретные доказательства.

Барроу сказал:

– Я готов поверить в это хотя бы потому, что не вижу ни одной стрелки, указывающей в каком-нибудь другом направлении. Но иметь конкретные доказательства было бы неплохо. Что, по-вашему, можно считать доказательством, мистер Райдер?

– Для меня доказательством послужит ответ на один из семи вопросов. – Райдер вынул из кармана листок бумаги. – Откуда родом Моро? Где находится двухметровый гигант, по всей видимости главный помощник Моро? Какого типа бомбы проектировал профессор Аахен? Мне кажется, Моро солгал о ее размерах, по той простой причине, что вообще не было нужды сообщать о них. – Он укоризненно посмотрел на Барроу и Митчелла. – Я прекрасно понимаю, что Комиссия по атомной энергии никого не допускает к таким материалам. Но если вы вдвоем не можете заставить их пойти нам навстречу, то кто другой в состоянии это сделать? Затем, мне хотелось бы знать, располагаются ли в горах какие-нибудь религиозные или иные организации, имеющие в своем распоряжении вертолеты, а также грузовики. Этими двумя проблемами занимается майор Данн. Кроме того, мне хотелось бы знать, будет ли Моро угрожать нам землетрясением в субботу. Как вы уже слышали, я уверен, что будет. И наконец, мне хотелось бы знать, существует ли радиотелефонная связь между Бейкерсфилдом и местом, которое называется Адлерхейм?

– Адлерхейм? – В голосе Митчелла больше не чувствовалось непримиримости. Вполне разумно было предположить, что он стал директором ЦРУ совсем не благодаря знакомству двоюродного брата его тетки со стенографисткой из машинописного бюро ЦРУ. – Что это за место?

– Я его знаю, – раздался голос Барроу. – Находится в Сьерра-Неваде. Его еще называют «капризом фон Штрайхера», если не ошибаюсь.

– Да. Мне кажется, именно там мы и найдем Моро. Вы не возражаете, если я закурю?

Никто не возражал. Никто, похоже, даже не услышал его слов. Все были заняты: кто-то, закрыв глаза, вглядывался в свой внутренний мир, кто-то изучал лежащие перед ним бумаги, кто-то уставился в бесконечность. Райдер успел выкурить почти всю сигарету, прежде чем вновь заговорил Барроу:

– А это мысль, мистер Райдер. Мне представляется, что вы ничего не упустили из виду. – Он старался не смотреть на Митчелла. – Как вы считаете, Сассун?

– Я услышал вполне достаточно и, думаю, не выставлю себя дураком, если скажу, что ваши стрелки вас не обманывают, мистер Райдер, – с улыбкой ответил Сассун, впервые за все это время подавший голос.

– В том числе и та, о которой вы еще не знаете. В зашифрованной записке, которую оставила моя жена, когда ее похитили, она пишет о том, что Моро упоминал о свежем воздухе и о местечке, где они не промочат ноги. То есть о горах. В горах базируется группа мусульман, причем совершенно открыто, что вполне характерно для самоуверенного и наглого Моро. Называется она «Храм Аллаха» или что-то в этом роде. Полиция официально защищает ее неприкосновенность – факт, говорящий об извращенном чувстве юмора у Моро. Адлерхейм находится неподалеку от Бейкерсфилда, с которым у Левинтера были телефонные контакты. У них наверняка имеется и вертолет, о чем мы скоро узнаем. Вы скажете, что все это только предположения, и к тому же уж слишком очевидные. Таким очевидным фактам умный следователь не придал бы особого значения. А я, дурак, хватаюсь за них, и как раз этого Моро от нас, по-видимому, не ожидает.

– Вы случайно не знакомы с Моро? – спросил Барроу.

– К счастью, нет.

– Однако в его психологии вы разобрались неплохо. Остается только надеяться, что ваши выводы верны.

Паркер вполголоса заметил:

– Вообще-то он прекрасно разбирается в людях. И это не просто слова. Сержанту Райдеру удалось засадить за решетку больше преступников, чем любому другому детективу в нашем штате.

– Будем надеяться, удача не изменит ему и на сей раз. У вас все, мистер Райдер?

– Да. Только две мелочи. Во-первых, когда все закончится, вам придется выписать наградные документы на мою жену. Если бы она не заметила, что у преступника на глазу черная повязка, и не почувствовала, что что-то не так с его руками, мы бы до сих пор бродили в потемках. Мы даже сейчас не совсем уверены, права она или нет. И во-вторых, есть кое-что забавное и не относящееся к делу, но касающееся своеобразного чувства юмора у Моро. Кто-нибудь из вас знает, почему фон Штрайхер построил Адлерхейм высоко в горах?

Никто не ответил.

– Готов спорить, что Моро это знал. Фон Штрайхер смертельно боялся приливной волны.

На какое-то мгновение все лишились дара речи. Наконец Барроу встрепенулся и дважды нажал на кнопку звонка. Дверь открылась, и в комнату вошли две девушки.

– Нам нужно выпить, – сказал Барроу.

Девушки подошли к одной из стен комнаты и отодвинули в сторону скользящую деревянную панель.

Несколько минут спустя Барроу поставил стакан на стол.

– На самом деле я вовсе не хотел пить. Мне просто надо было время, чтобы подумать. Но ни передышка, ни виски мне не помогли.

– Займемся напрямую Адлерхеймом? – Судя по тону голоса, Митчелл решил на время отказаться от своей агрессивности.

– Нет, – решительно покачал головой Райдер. – Я уверен, что прав. Не мог ошибиться. В любом случае, я меньше всего думаю о доказательствах и законности, но меня заботит кое-что другое. Это физический фактор. Штурмовать замок нельзя. Я уже говорил вам, что он неприступен. Если Моро действительно находится там, то замок охраняется не хуже Форт-Нокса[12]. Если мы устроим штурм и нам окажут вооруженное сопротивление, то мы убедимся, что он там, и что тогда? Использовать танки или артиллерию в горах нельзя. Прибегнуть к самолетам с ракетами и бомбами? Лучше не придумаешь, если учесть тридцать пять мегатонн водородных бомб, которые там находятся.

– Вот это был бы взрыв! – воскликнул Митчелл. Теперь он вел себя почти как нормальный человек. – Да еще какой взрыв! Сколько будет погибших? Десятки тысяч? Сотни? Миллионы? Радиоактивные осадки выпадут во всех западных штатах. Да, скорее всего, миллионы.

– Не говоря уже об образовании дыры в озоновом слое, – заметил Райдер.

– А это что еще такое?

– Не важно.

– Как бы то ни было, это предложение отпадает, – сказал Барроу. – Только главнокомандующий может дать разрешение на подобный штурм. И чем бы он ни руководствовался, политическим цинизмом или любовью к человечеству, ни один президент не решится войти в историю в качестве человека, ответственного за гибель миллионов своих сограждан.

– Это лишь часть проблемы, – возразил Райдер. – Боюсь, мы упускаем из виду самое главное: бомбы настроены на определенную радиоволну, и Моро может нажать на кнопку в любую минуту. Если бомбы уже подготовлены к взрыву, а это вполне допустимо, ему остается только нажать на кнопку. Даже если он сидит на этих бомбах, он все равно завершит задуманное. Это будет превосходный способ отомстить американцам за военную помощь и предоставление миллионов долларов правительству Маркоса в его борьбе с мусульманами. Для исламистов жизни американцев ничего не значат, как, впрочем, и свои собственные. Когда объявлена священная война, они ничего не теряют – врата рая для них широко раскрыты.

Наступила длинная пауза. Наконец Сассун сказал:

– Что-то здесь похолодало. Никто не желает виски, бурбона или чего-то еще?

Похоже, все заметили, что температура понизилась. Последовала еще одна пауза, более длинная. Митчелл спросил чуть ли не жалобным голосом:

– И как же нам добраться до этих атомных бомб?

– Вы до них не доберетесь, – ответил Райдер. – У меня было достаточно времени подумать об этом. Бомбы под постоянной охраной и наблюдением. Стоит подойти к одной из них – и она взорвется прямо у вас перед глазами, а я бы не хотел, чтобы у меня перед глазами взорвалась бомба в три с половиной мегатонны. – Он закурил очередную сигарету. – Впрочем, не знаю. По крайней мере, тогда ни о чем не надо будет волноваться. В распыленном состоянии я все равно не смог бы ничего сделать. Забудем пока о бомбах. Нам нужно добраться до кнопки раньше, чем Моро нажмет до нее.

– То есть проникнуть туда? – спросил Барроу.

– А что же еще?

– Как?

– Воспользовавшись его самоуверенностью и колоссальной самонадеянностью.

– Но как?

– Как? – Райдер проявил первые признаки раздражения. – Вы, кажется, забыли, что я занимаюсь этим делом неофициально.

– Что касается меня – а во всех Соединенных Штатах я действительно единственный, кого это касается, – то отныне вы зачислены в штат ФБР как полномочный и высокооплачиваемый сотрудник.

– Что ж, огромное вам спасибо.

– Так как?

– Господи, если бы я только знал!

Наступила гробовая тишина. Барроу медленно повернулся в сторону Митчелла.

– Ну, что будем делать?

– С ФБР всегда так! – прорычал Митчелл, не обращаясь ни к кому персонально. – Всегда стремятся подставить нам подножку. Я как раз хотел задать вам тот же вопрос.

– Кажется, я знаю, что мне делать. – Райдер поднялся, отодвинув стул назад. – Майор Данн, надеюсь, вы не забыли, что обещали подбросить меня до Паса-дины?

В дверь постучали, и в зал вошла девушка с конвертом в руке.

– Кто здесь майор Данн? – спросила она.

Данн протянул руку, взял конверт, достал из него листок бумаги и прочитал написанное, затем посмотрел на Райдера.

– Котабато, – произнес он.

Райдер вновь пододвинул стул к столу и сел. Данн передал письмо Барроу, который, ознакомившись с его содержанием, передал Митчеллу. Дождавшись, пока тот закончит читать, он вновь взял письмо и вслух прочитал его.

– Письмо из Манилы, от начальника полиции. Подписано также генералом Сельва, с которым я хорошо знаком. Тут сказано: «Описание человека по фамилии Моро полностью совпадает с внешностью хорошо известного нам разыскиваемого преступника. Подтверждаем, что у него сильно повреждены руки и потерян один глаз. Эти ранения получены во время попытки одной из групп заговорщиков, состоящей из трех человек, взорвать загородную резиденцию президента. Второй участник группы, человек огромных размеров, известный как Дюбуа, не пострадал. Третьему члену группы, невысокому человеку, отстрелило руку».

Он сделал паузу и посмотрел на Райдера, который заметил:

– Мир тесен. Снова наш огромный друг. А третий, вероятно, тот тип с протезом, что участвовал в похищении моей дочери в Сан-Диего.

– Очень похоже. «Подлинное имя Моро – Амарак. Осведомители подтверждают наше предположение, что он находится в вашей стране. Вынужденная эмиграция. За его голову обещан миллион долларов. Уроженец местечка Котабато, центра исламских мятежников Минданао. Амарак – глава НОДМ, то есть Национального освободительного движения Моро».

Глава 11

– Иногда просто теряешь веру в людей, – пожаловался профессор Алек Бенсон. – Мы здесь находимся в тридцати километрах от океана, а они все-таки продолжают упорно идти на восток – ведь если машина движется со скоростью два километра в час, то она все равно что идет. Приливная волна угрожает им здесь в той же мере, как если бы они жили в Колорадо, но они не остановятся, пока не разобьют лагерь на вершине гор Сан-Габриель.

Он отвернулся от окна, взял указку и нажал на кнопку. На стене осветилась большая карта Калифорнии.

– Ну а теперь, господа, о нашей Программе предотвращения землетрясений, или, как мы обычно говорим, ППЗ. Где мы выбрали места для бурения и почему – это в принципе один и тот же вопрос. Как я объяснял во время нашей последней встречи, существует теория, согласно которой с помощью жидкости, закачанной в определенные участки разломов, можно уменьшить трение между тектоническими плитами, и таким образом они будут скользить относительно друг друга с минимальным напряжением, вызвав несколько слабых толчков через небольшие промежутки времени, что позволит избежать мощных землетрясений, происходящих через значительные временные интервалы. Если коэффициент трения бесконтрольно растет до тех пор, пока горизонтальное давление не становится недопустимым, то что-то происходит и одна из плит дергается вперед примерно на семь метров по отношению к другой. И тогда мы имеем сильное землетрясение. Наша единственная задача и, возможно, единственная надежда – постепенно уменьшать коэффициент трения.

Он постучал указкой по карте.

– Начнем снизу, с юга. Здесь мы начали бурить первую нашу скважину, одну из так называемых скважин закачки. Находится она в долине Импириал, точнее, между Импириал и Эль-Сентро, где в 1915 году было землетрясение мощностью 6,3 балла по шкале Рихтера, другое достаточно крупное, силой 7,6 балла, произошло в 1940 году, и еще одно незначительное отмечено в 1966 году. Это единственная часть разлома Сан-Андреас, проходящая вдоль американо-мексиканской границы.

Он передвинул указку.

– А вот здесь мы сделали скважину около города Хемет. Тут, в районе ущелья Кайон, было очень мощное землетрясение в 1899 году, но, к сожалению, о нем нет никаких сейсмологических данных. Другое произошло в 1918 году, мощностью 6,8 балла, в той же самой трещине. Именно тут проходит разлом Сан-Хасинто. Третья скважина расположена ближе всего к нам, в районе Сан-Бернардино. Последнее землетрясение мощностью всего 6 баллов было зарегистрировано семьдесят лет назад. У нас есть сильное предчувствие, что дремлющее здесь землетрясение вот-вот проснется; но, возможно, это потому, что мы живем слишком близко к этой чертовой штуке.

– Каковы последствия таких землетрясений, если они происходят? – спросил Барроу. – Я имею в виду крупные землетрясения.

– Любой из этих трех районов принесет жителям Сан-Диего немало неприятностей. Что же касается второго и третьего районов, то здесь прямая угроза для Лос-Анджелеса. – Он вновь передвинул указку. – Следующая скважина – в разломе, где ничего не происходило до 1971 года. Тогда отмечались толчки мощностью 6,6 балла в долине Сан-Фернандо. Мы надеемся, что уменьшение давления в этом районе в какой-то степени может снять напряжение в разломе Ньюпорт-Инглвуд, который, как вам известно, проходит прямо под Лос-Анджелесом, где в 1933 году было землетрясение силой 6,3 балла. Я говорю «мы надеемся», потому что точно ничего утверждать нельзя. Мы, например, даже не знаем, каким образом разломы связаны между собой, и вообще, связаны ли они. Нам очень многое не известно, и поэтому зачастую мы в своих действиях руководствуемся только догадками. Одно несомненно: землетрясение, происходившее в этом районе, существенно сказалось на Лос-Анджелесе. В конце концов, округ Силмар, наиболее сильно пострадавший во время землетрясения, находится в границах Лос-Анджелеса.

Указка вновь передвинулась.

– Ущелье Тиджон. Оно у нас вызывает сильные опасения. Здесь давно уже не наблюдалось никакой сейсмической активности. Последнее землетрясение отмечено сто двадцать лет назад. Самое сильное землетрясение в истории Южной Калифорнии, хотя оно не было таким разрушительным, как землетрясение 1873 года в долине Оуэнса, – кстати, крупнейшее во всей истории Калифорнии. Мы отделены узким ущельем, поэтому долина Оуэнса не относится к Южной Калифорнии. Но сильный толчок в этом районе невольно заставит жителей Лос-Анджелеса призадуматься. Лично я, если бы узнал о возможности подобного толчка заранее, поспешил бы покинуть город. Ущелье Тиджон располагается на разломе Сан-Андреас. Поблизости отсюда, в районе Фрейзиер-Парка и Форт-Тиджона, пересекаются разломы Сан-Андреас и Гарлок. В районе Гарлока, насколько известно, крупных землетрясений не наблюдалось. Последние небольшие толчки могли быть вызваны нашим другом Моро, хотя не исключено, что он не имеет к этому никакого отношения. Во всяком случае, никаких толчков там мы не ожидали. Но и в Сан-Фернандо в 1971 году тоже никто не ожидал землетрясения.

Указка передвинулась дальше.

– А здесь у нас, дайте-ка подумать, шестая скважина. Находится она на разломе «Белый волк». Именно здесь...

Его прервал телефонный звонок. Трубку взял один из его помощников и оглядел присутствующих:

– Кто из вас майор Данн?

Данн взял трубку, выслушал, поблагодарил звонившего и повесил ее.

– В Адлерхейме самый настоящий транспортный парк. У них не один, а целых два вертолета, два грузовика без опознавательных знаков и джип. – Он с улыбкой посмотрел на Райдера, – Вот вам еще две стрелки на заметку, сержант.

Райдер кивнул. Если он и испытывал удовлетворение, то никак этого не показал, скорее всего потому, что Данн лишь подтвердил то, в чем Райдер и без того был убежден.

– Что это за стрелки? – спросил Бенсон.

– Обычная проверка в ходе расследования, профессор.

– Ах так. Ну хорошо. Как я понимаю, не моего ума дело. Так о чем я говорил? Да, о разломе «Белый волк». Мощность 7,7 балла, 1952 год, крупнейшее землетрясение в Калифорнии после 1857 года. Эпицентр был где-то между Эрвином и Техачапи... – Он сделал паузу и посмотрел на Райдера. – Вы нахмурились, сержант, и довольно сильно, должен заметить.

– Ничего страшного, профессор. Просто мелькнула одна мысль. Прошу вас, продолжайте.

– Так вот, очень каверзный район, хотя это только подозрения. Что бы ни случилось в районе «Белого волка», это может сказаться на разломах Гарлок и Сан-Андреас в ущелье Тиджон. Но мы опять-таки ничего не знаем. Может существовать какая-то связь между разломами, проходящими через острова Санта-Инес, Меса и Ченел. Весьма привлекательный район в смысле землетрясений. Сведения о них имеются чуть ли не с начала XIX века, причем самое крупное было в Ломпоке в 1927 году. Впрочем, все данные очень приблизительные. Одно не вызывает сомнений: мало-мальски крупные толчки в районе Санта-Инес вызовут серьезные разрушения в Лос-Анджелесе. – Бенсон покачал головой, неизменная улыбка исчезла с его лица. – Бедный старый Лос-Анджелес! Вокруг него, можно сказать, сплошные центры землетрясений, не говоря уже о том, что он сам был в эпицентре одного из них. Во время нашей последней встречи я говорил вам о мощных, чудовищных землетрясениях. Если подобное землетрясение затронет Сан-Хасинто, Сан-Бернардино, Сан-Фернандо, «Белого волка», ущелье Тиджон или остров Санта-Инес, я уж не говорю о Лонг-Биче в Лос-Анджелесе, то западное полушарие недосчитается одного крупного города. Если наша цивилизация исчезнет и возникнет другая, то она будет говорить о Лос-Анджелесе точно так же, как мы об Атлантиде.

Барроу заметил:

– Вы сегодня, кажется, склонны шутить, профессор.

– Увы, происходящие вокруг меня события и люди, постоянно задающие мне вопросы, невольно навевают печаль, вы уж меня простите. Далее, вот здесь, в центральной части разлома Сан-Андреас, мы проводим очень интересное бурение. Это между Чоламе и Паркфилдом. В том месте прямо-таки чувствуется влияние Сан-Андреаса. Очень активная область. Постоянно идут сотрясения почвы, хотя, как ни странно, мощные землетрясения в этом районе никогда не фиксировались. Было, правда, где-то в 80-х годах одно достаточно крупное, немного западнее, близ города Сан-Луис-Обиспо. Но оно могло быть вызвано не только Сан-Андреасом, но и разломом Насимиенто, проходящим параллельно Сан-Андреасу, к западу от него. – Бенсон невесело улыбнулся. – Если эпицентр сильного землетрясения окажется в одном из этих разломов, атомная станция в заливе Моро окажется на дне моря. Далее на север мы пробурили скважину между Холлистером и городом Сан-Хуан-Баутиста, расположенным в нескольких милях к западу. Это еще один «дремлющий» район, лежащий чуть южнее Хейвордского разлома, ответвления которого от залива Сан-Франциско идут прямо на восток и проходят вблизи Хейворда, Окленда, Беркли и Ричмонда, а затем ныряют под залив Сан-Пабло. В Беркли разлом пролегает прямо под университетским футбольным полем – вряд ли это понравится тысячам постоянных болельщиков. Вдоль данного разлома произошло два крупных землетрясения – в 1835 и 1868 годах. А вот в 1906 году здесь было не просто крупное, а огромное, по мнению жителей Сан-Франциско, землетрясение с эпицентром в районе озера Темескал. Вот тут мы и решили пробурить нашу девятую скважину. Десятую скважину заложили у Орехового ручья в разломе Калаверас, который идет параллельно Хейворду. Мы с большим подозрением относимся к этому разлому по одной простой причине – нам о нем вообще ничего не известно.

Барроу сказал:

– Таким образом, получается десять скважин. Вы несколько минут говорили о нашем бедном старом Лос-Анджелесе, а как насчет нашего бедного старого Сан-Франциско?

– Его придется бросить на съедение волкам. Сан-Франциско и в геологическом, и в сейсмическом плане – город, которому суждено умереть. Откровенно говоря, мы боимся там вообще к чему-либо прикасаться. В районе Лос-Анджелеса было семь, можно сказать, исторических землетрясений, о которых есть информация. В районе залива Сан-Франциско их было шестнадцать, но мы понятия не имеем о том, где произойдет очередное, по всей видимости чудовищное. Было предложение – откровенно признаюсь, с ним выступил я – сделать скважину около озера Серсвиль, которое находится рядом со Стэнфордским университетом. В этом районе в 1906 году произошло весьма сильное землетрясение, и, что более важно, там же проходит ответвление разлома Пиларситос от Сан-Андреаса. Пиларситос, тянущийся в Тихий океан на расстояние шести миль от Сан-Андреаса, является на самом деле прародителем разлома Сан-Андреас, проходившего здесь несколько миллионов лет назад. Ну, как бы то ни было, землетрясение 1906 года коснулось главным образом незаселенных холмистых местностей. С того времени бездумные земельные собственники понастроили вдоль разломов множество городов. Даже представить невозможно, какими могут быть последствия землетрясения силой, скажем, 8 баллов в этом районе. Я предложил пробурить скважину рядом с Менло-Парком, но мое предложение натолкнулось на сопротивление со стороны определенных кругов, и идея была загублена на корню.

– Определенных кругов, говорите? – спросил Барроу.

– Да, – со вздохом ответил Бенсон. – В 1966 году здесь был основан Национальный геологический научно-исследовательский центр. Боюсь, землетрясения для них – больная тема.

– Насчет этих скважин, – вступил в разговор Райдер. – Какого диаметра буры использовались?

Бенсон посмотрел на него пристальным взглядом и еще раз вздохнул:

– Это должно было стать первым вопросом. Именно поэтому вы здесь, верно?

– Ну так как?

– Можно применять буры любого размера. Конечно, в пределах разумного. В Антарктиде, например, чтобы пробурить ледовый шельф, пользуются бурами диаметром тридцать сантиметров. Мы же используем буры меньшего диаметра. Двенадцать – пятнадцать сантиметров, точно не знаю. Выяснить это не составит труда. Как я понимаю, вы считаете, что скважины, пробуренные в рамках ППЗ, оказались своего рода палкой о двух концах? Разрушительный эффект приливной волны все-таки ограничен, зато это район землетрясений, так почему бы не использовать потенциальные силы природы и не вызвать мощное землетрясение, использовав для этой цели бурильные площадки ППЗ? Я угадал?

– Это возможно? – спросил Барроу.

– Более чем.

– А если учитывать... – Барроу замолчал. – Десять бомб, десять площадок. Знаменательное совпадение. Неужели так и произойдет?

– Давайте поговорим о чем-нибудь другом, хорошо?

– А если все-таки?

– Столько неизвестных факторов...

– Сделайте теоретическое предположение, профессор.

– Прощай, Калифорния! Вот что я могу предположить. Во всяком случае, значительная часть Калифорнии и половина населения в придачу. Либо она опустится на дно Тихого океана, либо просто будет разрушена серией чудовищных землетрясений – именно этого можно добиться, если взорвать в разломах водородные бомбы. Прибавьте к этому радиацию, которой не бывает ни при подземных, ни при подводных землетрясениях. Да, идея немедленного отъезда на восток внезапно становится необыкновенно заманчивой.

– Вам придется идти пешком, – заметил Сассун. – На дорогах скопление машин, аэропорты в осаде. Авиалинии выслали все самолеты, какие оказались в наличии, но это вряд ли помогло: они забили все воздушное пространство, ожидая возможности приземлиться, а когда самолет наконец приземляется, на каждое место находится сотня желающих.

– Завтра все может измениться к лучшему. Не в природе человека постоянно пребывать в паническом состоянии.

– И не в природе самолетов взлетать из-под семиметрового слоя воды, а именно на такой глубине может завтра оказаться аэропорт.

Телефон снова зазвонил. На сей раз трубку поднял сам Сассун. Выслушав и поблагодарив звонившего, он положил трубку.

– Две новости, – объявил он. – Во-первых, в Адлерхейме действительно есть радиотелефон. Все совершенно законно. На почте не знают ни имени, ни адреса человека, отвечающего на телефонные звонки. Во-вторых, в Адлерхейме находится очень крупный мужчина. – Он посмотрел на Райдера. – Похоже, вы оказались правы не только в этом, но и в том, что они потрясающе самоуверенны. Он даже не потрудился сменить свое имя – Дюбуа.

– Значит, все сходится, – произнес Райдер, не выразив никакого удивления или радости. – Моро похитил двадцать шесть бурильщиков и инженеров – короче, специалистов по нефтедобыче. Предположим, шесть из них привлечены к работам в самом Адлерхейме. Значит, на каждую буровую вышку приходится по два человека, которые работают под дулом пистолета, – Моро требовались опытные люди для того, чтобы опустить эти чертовы атомные штуковины. Думаю, нет необходимости беспокоить Комиссию по атомной энергии, чтобы выяснить размеры бомбы, разработанной профессором Аахеном. Какой бы снаряд ни был сконструирован, его диаметр не должен быть больше тринадцати сантиметров. Скажите, – обратился он к Бенсону, – а бурильные команды во время уик-эндов работают на вышках?

– Не знаю.

– Готов поспорить, что Моро знает.

Бенсон повернулся к одному из своих помощников.

– Вы слышали? Выясните, пожалуйста.

– Что ж, – сказал Барроу, – теперь мы наверняка знаем, что Моро лгал относительно размеров бомбы. Нельзя впихнуть вещь диаметром пятьдесят сантиметров в скважину диаметром всего тринадцать сантиметров. Приходится с вами согласиться, этот человек самоуверен до крайности.

Митчелл мрачно заметил:

– У него есть для этого все основания. Ну ладно, мы знаем, что он живет в своем фантастическом замке, и знаем, а точнее, почти уверены, что ядерные устройства находятся там. Все это замечательно. Но вот как нам до них добраться?

Помощник доложил Бенсону:

– Относительно бурильной команды, сэр. По уик-эндам они не работают. Ночью дежурит охранник, всего один. Как выразился тот, с кем я сейчас разговаривал, никто не сможет увезти буровую вышку на тачке. Наступившая тишина была достаточно красноречива. Митчелл, чья былая самонадеянность растаяла без следа, жалобно спросил:

– Так что же мы будем делать?

Опять повисло молчание, которое нарушил Барроу:

– Не думаю, что мы можем сделать что-нибудь еще. Я имею в виду присутствующих здесь. Не говоря уже о том, что наша задача – в первую очередь расследование, мы не обладаем властью принимать решения на государственном уровне.

– Вы хотите сказать, на международном, – поправил его Митчелл. – Если они способны делать это с нами, то могут проделать то же самое и с Лондоном, и с Парижем, и с Римом. – Он слегка оживился. – И даже с Москвой. Но я согласен: решение должны принимать Белый дом. Конгресс, Пентагон. Лично я предпочел бы Пентагон. Я убежден, что на угрозу силой – а если это не угроза силой, то что же тогда? – следует отвечать только силой. Я также убежден, что из двух зол нужно выбирать меньшее. По-моему, самое время начать атаку на Адлерхейм. По крайней мере, разрушения, пусть даже катастрофические, будут локализованы. То есть мы не допустим уничтожения половины штата.

Он на мгновение задумался и вдруг стукнул кулаком по столу.

– Господи, кажется, меня осенило! И как это мы не подумали? Нам бы тут не помешал физик-ядерщик, специалист по водородным бомбам и снарядам. Мы ведь в этом деле профаны. Что мы знаем о взрывных механизмах подобных устройств? Насколько нам известно, они могут быть свободны от этой, как там ее... ах да, ответной детонации. Если это тот случай, то достаточно послать бомбардировщик или два с тактическими ядерными ракетами, и – пуф! – вся жизнь там немедленно прекратится. Мгновенное уничтожение всех, кто находится в Адлерхейме!

Архимед в своей ванне и Ньютон со своим яблоком вряд ли выражали восторг более откровенно.

Райдер медленно произнес:

– Что ж, премного вам благодарен.

– О чем это вы?

Ему ответил Данн:

– Отсутствие энтузиазма у мистера Райдера вполне понятно, сэр. Неужели вы забыли, что его жену и дочь держат там в заложниках, не говоря уже о восьми других, среди которых пять выдающихся физиков-ядерщиков нашей страны?

– О господи! – Восторженный пыл Митчелла угас. – Простите меня, я совершенно забыл об этом. И тем не менее...

– И тем не менее, хотите вы сказать, из двух зол нужно выбирать меньшее. Но ваше предложение почти наверняка приведет к противоположному результату – к гибели множества людей.

– Докажите это, мистер Райдер. – Митчелл бережно лелеял плоды своего разума, и никто не мог просто так отобрать у него эту скороспелую идею.

– С легкостью. Вы предлагаете использовать ядерные ракеты. Южная часть долины Сан-Хоакин густо заселена. Вы хотите уничтожить всех этих людей?

– Нет, конечно. Мы их эвакуируем.

– Господи, пошли мне силы! – устало произнес Райдер. – Неужели вам не приходило в голову, что из Адлерхейма долина видна как на ладони и что у Моро повсюду есть шпионы и информаторы? Как вы считаете, что он подумает, когда увидит полное исчезновение жителей долины? Он скажет себе: «Ага! Я их раскусил», – а мы ни в коем случае не должны допустить, чтобы он это понял, иначе он решит: «Я должен преподать им урок, так как, судя по всему, они готовятся к атомной атаке на меня». И тогда он пошлет один из своих вертолетов на юг, в район Лос-Анджелеса, а другой – на север, к заливу Сан-Франциско. Шесть миллионов погибших, и это по самым скромным подсчетам. Неужели такова ваша военная тактика сведения потерь до минимума?

Судя по удрученному выражению на лице Митчелла, он так не думал, как, впрочем, и все остальные.

Райдер продолжал:

– Вот что я думаю, господа, и таково мое личное мнение, пусть даже оно недорого стоит. Я думаю, что ядерные неприятности нам не грозят, если, конечно, мы не будем настолько глупы и сами их не спровоцируем. – Он посмотрел на Барроу. – Совсем недавно в вашем кабинете я говорил о том, что верю в обещание Моро взорвать завтра бомбу в заливе. Я продолжаю верить ему. Еще я сказал тогда, что верю в его намерение взорвать или подготовить к взрыву остальные десять бомб в субботу ночью. Вот здесь нужно внести поправку. Я по-прежнему верю, что, если его спровоцировать, он взорвет устройства. Но теперь я не верю, что он сделает это в субботу ночью. Более того, я готов поспорить, что он этого не сделает.

– Как странно, – задумчиво заметил Барроу. – Я ведь и сам почти поверил Моро. Похищение физиков-ядерщиков и кража ядерных материалов, поступившие к нам сведения о наличии у него ядерных снарядов, его постоянные угрозы, взрыв бомбы в долине Юкка, а также наша убежденность в том, что завтра утром он взорвет очередную бомбу в заливе Сан-Франциско, – все это просто загипнотизировало нас, зачаровало, заставило поверить в неизбежность дальнейших ядерных ударов. Бог свидетель, у нас были причины прислушиваться к словам этого чудовища, но все же...

– Умелое промывание мозгов. Первоклассный пропагандист может заставить вас поверить во что угодно. Возможно, наш друг в его лучшие годы встречался с Геббельсом. Они могли бы быть братьями по крови.

– По-видимому, он не хочет, чтобы мы догадались о чем-то действительно важном?

– Кажется, так и есть. Всего час назад я сказал мистеру Митчеллу, что у меня забрезжила одна идея, но мне известно, как он относится к подобным озарениям. Сейчас это уже не озарение, а яркий свет маяка. По-моему, Моро сделал бы следующее, – точнее, так поступил бы я, окажись я на его месте. Во-первых, направил бы свою подводную лодку в...

– Подводную лодку?! – Было заметно, что Митчелл немедленно вернулся к своему первоначальному мнению о Райдере.

– Пожалуйста, помолчите. Так вот, я прошел бы на своей подлодке под мостом Золотые Ворота и встал на стоянку у одного из пирсов в Сан-Франциско.

– В Сан-Франциско? – снова перебил его Митчелл.

– Тамошние пирсы удобнее, погрузочное оборудование лучше, а воды спокойнее, чем, скажем, в Лос-Анджелесе.

– Но почему именно подводная лодка?

– Чтобы доставить меня домой, – с поразительным терпением объяснил Райдер. – Причем не только меня, но и моих соратников и мой груз.

– Груз?

– Ради бога, заткнитесь и слушайте. Мы сможем совершенно свободно и безнаказанно передвигаться по пустынным улицам Сан-Франциско. Там не должно быть ни единой души, ведь конкретный час взрыва водородной бомбы в течение ночи не указан и поэтому в радиусе ста километров никого не останется. Храбрый пилот, пролетая на высоте десяти километров, ничего не увидит ночью, и даже если он с безрассудной смелостью опустится пониже, то все равно ничего не увидит, поскольку мы знаем расположение всех выключателей всех трансформаторов и электростанций в городе. Затем прикатят наши грузовики. Три из них я направлю по Калифорния-стрит и остановлю возле Банка Америки, как вам известно, крупнейшего банка в мире, где хранится такая привлекательная добыча, как хранилища федерального правительства. Остальные грузовики отправятся к другим банкам – к Трансамериканскому, Федеральному резервному и прочим любопытным зданиям. Этой ночью будет совершенно темно примерно в течение десяти часов. По нашим расчетам, нам необходимо не менее шести часов. Обычно крупные кражи со взломом, например знаменитое ограбление банка в Ницце года два назад, совершаются на протяжении всего уик-энда, но преступникам приходится испытывать серьезные затруднения, поскольку они вынуждены действовать в полной тишине. Мы же сможем использовать столько взрывчатки, сколько понадобится, а в особо сложных случаях применять стодвадцатимиллиметровую танковую пушку, которая в состоянии пробить любую броню. Можно даже взорвать здание и вообще без всяких опасений производить любой шум, ведь вокруг ни души и никто нас не услышит. Мы загрузим наши грузовики, доедем до пирса, перегрузим все на подлодку и отправимся в обратный путь.

Райдер сделал паузу.

– Как я говорил ранее, преступникам необходимы средства для закупки вооружения, а в хранилищах Сан-Франциско денег больше, чем у всех королей Саудовской Аравии и магараджей Индии, вместе взятых. И как я уже говорил, мой простой, лишенный воображения ум способен видеть только очевидное, а в данном случае, по крайней мере для меня, все настолько очевидно, что я не вижу здесь никаких изъянов. Ну, как вам мой сценарий?

– Он ужасен, – произнес Барроу. – То есть ужасен в своей неизбежности. Вероятно, все так и есть, во-первых, потому что это правильно, а во-вторых, потому что иного и быть не может. – Он оглядел присутствующих. – Вы согласны?

Все, кивнули за одним-единственным исключением. Исключение, как и следовало ожидать, представлял Митчелл:

– А что, если вы ошибаетесь?

– Вам обязательно быть таким упрямым и придирчивым? – воскликнул доведенный до белого каления Барроу.

Райдер никак не отреагировал, он только пожал плечами и сказал:

– Значит, я ошибаюсь.

– Да вы просто сошли с ума! Неужели вы возьмете на себя ответственность за смерть бесчисленного количества ваших сограждан?

– Вы начинаете утомлять меня, Митчелл. Собственно говоря, если забыть о вежливости, вы уже давно меня утомили. Я даже думаю, что вам самому следует проверить свою психику. Неужели вы думаете, что я проговорюсь о сделанных нами выводах – выводах, которые вы не разделяете, – за пределами этой комнаты? Или что я попытаюсь убедить кого-либо оставаться в своих домах в субботу вечером? Как только Моро увидит, что люди проигнорировали его угрозу, и узнает, по какой причине они это сделали, – а именно потому, что его планы оказались раскрыты, – то он, обуреваемый яростью и разочарованием, может зайти слишком далеко и действительно нажать кнопку.

* * *

Кафе с неудачным названием «Клеопатра» было просто отвратительной забегаловкой, но в тот лихорадочный, беспокойный и удушливый вечер оно обладало тем несомненным достоинством, что оказалось единственным открытым заведением неподалеку от офиса Сассуна. Вокруг находились десятки других кафе, но их двери были тщательно заперты владельцами, которые перетаскивали свои драгоценные пожитки на верхние этажи, если у них была такая возможность. Те же, у кого такой возможности не было, бежали в горы вместе с толпой паникеров.

Повсюду царил страх. Все умы и сердца были охвачены безумной спешкой, но только не физической: машины и люди практически не могли сдвинуться с места на запруженных улицах. Это был вечер эгоизма, злобы, зависти, ругани и антиобщественного поведения, проявляющегося в широких пределах от обычной грубости до откровенной агрессивности. Жители «королевы побережья» забыли про свою флегматичность.

Это был вечер тех, кого следовало бы классифицировать по нисходящей шкале от злонамеренных до имеющих преступные наклонности, судя по тому, как они проявляли сочувствие, христианское милосердие и братскую любовь к своим согражданам в часы испытаний: вступали в бешеные препирательства, осыпали окружающих проклятиями, размахивали кулаками, шарили по сумочкам, крали бумажники, били витрины крупнейших магазинов и универмагов. Люди беспрепятственно совершали все эти прегрешения, поскольку полицейские машины были неспособны сдвинуться с места.

Это была ночь пироманьяков. По всему городу вспыхивали маленькие пожары, зачастую по вине самих домохозяев, которые в спешке забывали выключить плиту, духовку или обогреватель. Пожарные бригады тоже оказались совершенно бессильны, и их единственным утешением оставалась слабая надежда, что значительное количество мелких возгорании будет мгновенно погашено завтра в десять часов утра.

Это была ночь не для больных и немощных. Пожилых дам, вдов и сирот отпихивали к стенам домов, а то и попросту сталкивали в сточные канавы их здоровые собратья, продолжавшие упорно стремиться в горы. Несчастные в инвалидных креслах вдруг поняли, что чувствовал возница на арене древнеримского цирка Максима, когда видел, как на первом же круге внутреннее колесо его колесницы отваливается. Хуже всего обстояло дело с безрассудными пешеходами: их сбивали машины, владельцы которых думали только о спасении своей семьи и въезжали на тротуар, чтобы обогнать менее предприимчивых, предпочитавших оставаться на дороге. Попавшие под колеса продолжали лежать там, где их переехали, потому что врачи «скорых» не могли добраться до них. Едва ли это зрелище можно было назвать поучительным.

Райдер взирал на все происходящее с отвращением и чуть ли не ненавистью к людям, хотя, по правде говоря, он находился в достаточно плохом настроении еще до того, как окунулся в сомнительные сибаритские удовольствия, предоставляемые кафе «Клеопатра». Возвращаясь вместе со всей группой из Калтеха, он равнодушно выслушивал бесконечные пререкания по поводу того, как лучше действовать, чтобы положить конец преступным деяниям Моро и его сподвижников. В конце концов, разочарованный и раздраженный, он объявил, что вернется через час, и ушел в сопровождении Паркера и Джеффа. Никто не пытался его отговорить. Было в Райдере что-то такое, что исключало саму мысль об уговорах, – Барроу и Митчелл со всеми их помощниками почти сразу поняли это. К тому же Райдер никому ничего не был должен и никому не подчинялся.

– Скоты, – с великолепным презрением бросил Луиджи, владелец кафе.

Он только что принес свежее пиво троим посетителям и теперь взирал на столпотворение, происходившее за его немытым окном. Луиджи называл себя космополитом в истинном смысле слова, проживающим в городе космополитов. Неаполитанец по рождению, он выдавал себя за грека и кое-как управлял своим кафе, которое считал египетским заведением.

– Canaille![13]– Луиджи наивно полагал, что владение несколькими французскими словами усиливает его ауру космополита. – Все за одного, и один за всех! Дух покорителей Дикого Запада! Вот уж точно. Калифорнийская золотая лихорадка какая-то. Или Клондайк. Каждый за себя, и к черту всех остальных. Увы, боюсь, им не хватает афинского духа. – Он эффектно взмахнул рукой и чуть не свалился при этом на пол. – Сегодня здесь – прекрасное заведение, а завтра – потоп. А что Луиджи? Луиджи смеется над богами, потому что они всего лишь манекены, обряженные в одежды богов, иначе они не допустили бы катастрофы, постигшей этих глупых детей. – Немного помолчав, Луиджи задумчиво произнес: – Мои предки сражались при Фермопилах, – и наконец, побежденный собственным красноречием и земным тяготением вкупе с алкоголем, рухнул на ближайший стул.

Сержант Райдер обвел взглядом «прекрасное заведение» Луиджи, самой характерной чертой которого была невероятная обветшалость: потрескавшийся линолеум с полустертым узором, покрытый пятнами пластик на поверхности столов, дряхлые плетеные стулья, грязные оштукатуренные стены, увешанные дагерротипами барельефов с профилями египетских фараонов, у каждого из которых было по два глаза на одной стороне лица, – изображениями настолько ужасными, что единственным желанием при взгляде на них было содрать их с непривлекательных стен, которые они оскверняли, и вернуть этим стенам первозданную непорочность.

– Ваши чувства делают вам честь, Луиджи, – сказал Райдер. – Страна нуждается в таких людях, как вы. А теперь, пожалуйста, оставьте нас одних. Мы должны обсудить очень важные вопросы.

У них действительно было что обсудить, но обсуждение ни к чему не привело. Проблема проникновения в неприступный Адлерхейм казалась непреодолимой. Строго говоря, дискуссия свелась к диалогу между Райдером и Паркером – Джефф не принимал в ней участия. Он сидел, откинувшись на спинку стула, не притрагиваясь к пиву и закрыв глаза, как будто крепко спал или просто потерял интерес к решению неразрешимого. Похоже, он мог бы подписаться под изречением астронома Дж. Аллена Хайнека: «В науке не принято задавать вопросы, когда нет возможности получить ответ». Стоявшая перед ними проблема не была научной, но правило Хайнека вполне годилось.

Неожиданно Джефф зашевелился и сказал:

– Добрый старый Луиджи.

– Что? – уставился на него Паркер. – Что ты хочешь сказать?

– Да и Голливуд всего в пяти минутах ходьбы отсюда.

– Послушай, Джефф, – осторожно начал Райдер, – я знаю, ты пережил трудный период. Мы все...

– Папа!

– Да?

– Я, кажется, нашел выход. Манекены, обряженные в одежды богов.

* * *

Пять минут спустя Райдер приканчивал третью кружку пива, но уже в офисе Сассуна. Остальные девять участников совещания все еще оставались там, словно бы даже не шелохнулись с тех пор, как Райдер, Паркер и Джефф ушли прогуляться. Воздух в зале был пропитан табачным дымом, сильным запахом шотландского виски и, что самое тревожное, почти осязаемым ощущением поражения.

Райдер приступил к делу:

– Предлагаемый нами план чрезвычайно опасен. Его даже можно назвать отчаянным, но у отчаяния есть разные уровни, и наш план далеко не такой отчаянный, как обстоятельства, в которых мы сейчас находимся. Успех или провал всецело зависит от степени взаимодействия всех граждан нашей страны, как тех, кто по долгу службы следит за строгим соблюдением законов, так и тех, кто не имеет прямого отношения к закону, и даже – если понадобится – тех, кто находится вне закона. – Он посмотрел на Барроу и Митчелла. – Это не так существенно, господа, но вы рискуете своими должностями.

– Мы это учтем, – отозвался Барроу.

– Мой сын объяснит, в чем состоит план. Это целиком его идея. – Райдер еле заметно улыбнулся. – Чтобы спасти вас от лишней головной боли, господа, он проработал все детали.

Изложение плана заняло у Джеффа не более трех минут. Когда он закончил, на лицах сидевших за столом людей сменилась целая гамма чувств: ошеломление, недоверчивость, затем напряженное обдумывание и наконец, у Барроу, робкие проблески надежды, которая, казалось, была уже окончательно потеряна. Барроу прошептал:

– Господи! А ведь это вполне можно сделать!

– Это нужно сделать, – сказал Райдер. – Необходимо постоянное и полное взаимодействие всех офицеров полиции, а также всех офицеров ФБР и ЦРУ в стране. Необходимо произвести поиски в каждой тюрьме страны, и даже если нужный нам человек окажется убийцей-рецидивистом, ожидающим смертной казни, его придется помиловать. Сколько времени это займет?

Барроу посмотрел на Митчелла.

– Давайте пошлем к черту топоры войны и заключим мир. Согласны?

В его голосе прозвучало настойчивое убеждение. Митчелл ничего не ответил, но кивнул. Барроу продолжил:

– Самое главное – это организация, и мы просто рождены для этого.

– Так сколько же? – повторил Райдер.

– Один день?

– Шесть часов. А мы пока займемся подготовкой.

– Шесть часов? – Барроу усмехнулся. – В годы войны в инженерно-строительных частях ВМС любили говорить, что на невозможное требуется немного больше времени, чем на возможное. Получается, что в нашем случае потребуется немного меньше времени. Вам, конечно, известно, что у Малдуна только что был третий сердечный приступ и его отправили в больницу «Бетшеба»?

– Мне все равно, даже если вы воскресите его из мертвых. Без Малдуна ничего не выйдет.

* * *

Тем же вечером, в 20.00, все теле– и радиостанции США объявили о том, что в десять часов вечера по западному стандартному времени – время для других поясов было уточнено – президент обратится к нации по вопросу чрезвычайной важности, который касается беспрецедентных событий в истории страны. В соответствии с инструкцией объявление не содержало никаких конкретных деталей. Это короткое и загадочное сообщение не могло не вызвать жадного интереса у всех граждан страны, кто был способен видеть и слышать.

В Адлерхейме Моро и Дюбуа посмотрели друг на друга и улыбнулись. Моро потянулся за бутылкой «Гленфиддиша».

В Лос-Анджелесе Райдер не проявил никаких чувств, и это было вовсе не удивительно, если учесть тот факт, что он сам помогал составлять текст сообщения. Райдер попросил у майора Данна разрешения воспользоваться его вертолетом и отправил Джеффа к себе домой, чтобы тот привез нужные ему статьи. Затем он представил Сассуну короткий список других необходимых ему статей. Сассун взглянул на список и ничего не сказал. Он просто поднял телефонную трубку.

* * *

Ровно в 22.00 президент появился на всех телеэкранах страны. Даже первая высадка на Луну не привлекла такой огромной зрительской и слушательской аудитории.

В студии кроме президента присутствовали еще четыре человека, которые были представлены им как начальник генерального штаба, госсекретарь, министр обороны и министр финансов – фигуры, хорошо известные не только в Соединенных Штатах, но и за их пределами. Всеобщее внимание привлек Малдун, министр финансов. По цветному телевизору было хорошо видно, что этот человек серьезно болен. Его лицо было мертвенно-бледным и, как ни странно, почти осунувшимся – странно потому, что при сравнительно невысоком росте Малдун был невероятно толст: когда он сидел, его огромный живот почти касался коленей. Говорили, что министр финансов весит чуть ли не сто пятьдесят килограммов. Самое примечательное было даже не то, что он перенес три инфаркта, а то, что он сумел выжить после каждого из них.

«Граждане Америки! – Глубокий, звучный голос президента дрожал, но не от страха, а от великого гнева, который он не пытался сдерживать. – Вы все знаете об огромном несчастье, которое постигло или вот-вот постигнет наш любимый штат Калифорния. Хотя правительство Соединенных Штатов никогда не уступит насилию и не поддастся на угрозы или шантаж, совершенно ясно, что мы должны использовать все имеющиеся в нашем распоряжении средства – а ресурсы величайшей страны в мире почти неисчерпаемы, – чтобы предотвратить неминуемую гибель, ужасающую катастрофу, которая нависла над нашим Западом».

Даже в моменты величайшего напряжения президент не мог изменить своей обычной президентской манере речи.

«Я надеюсь, что безнравственный творец этого чудовищного плана слышит меня, ибо, несмотря на неутомимые усилия сотен лучших сотрудников наших спецслужб, его местонахождение продолжает оставаться загадкой и я не знаю, каким еще способом можно связаться с ним. Хочу верить, Моро, что вы видите и слышите меня. Я понимаю, что не в моем положении предлагать вам сделку или угрожать... – тут голос президента оборвался, словно от удушья, и ему пришлось сделать несколько глотков воды, – потому что вы представляетесь мне чрезвычайно безжалостным преступником, совершенно лишенным всяких признаков человечности. Однако мне кажется, что это в наших общих интересах – прийти к взаимоприемлемому соглашению, и поэтому я предлагаю вам встретиться со мной и моими четырьмя коллегами по правительству и попытаться найти какой-то выход из этой беспрецедентной ситуации. Хотя это идет вразрез со всеми принципами, которыми руководствуюсь не только я, но и любой гражданин нашей великой страны, я предлагаю встретиться на ваших условиях, в том месте и в то время, которое вы назовете, но желательно как можно скорее».

Президент добавил еще несколько громких фраз в ура-патриотическом духе, на которые могли клюнуть только умственно отсталые без малейшей надежды на выздоровление. В общем, он сказал все, что счел необходимым сказать.

* * *

В Адлерхейме славившийся своей бесстрастностью и невозмутимостью Дюбуа вытирал выступившие на глазах слезы.

– Никогда не уступит насилию и не поддастся на угрозы или шантаж! Не в его положении предлагать нам сделку или угрожать. Взаимоприемлемое соглашение! Может быть, для начала пять миллиардов долларов? А затем мы, конечно, продолжим действовать по нашему первоначальному плану?

Он наполнил «Гленфиддишем» еще два стакана и один из них передал своему вождю.

Моро сделал глоток виски. Он тоже улыбался, но, когда заговорил, в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение:

– Надо замаскировать наш вертолет. Позаботься об этом, Абрахам, друг мой дорогой. Мечта всей нашей жизни становится явью. Америка поставлена на колени.

Он сделал еще один глоток, свободной рукой взял микрофон и начал диктовать очередное послание.

* * *

Барроу сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Я всегда утверждал, что удачливым политиком можно стать, только будучи хорошим актером. Но чтобы стать президентом, нужно быть величайшим актером. Мы должны найти какой-то способ, чтобы изменить правила, царящие в мире кино. Этот человек должен получить «Оскара».

– И «Пальмовую ветвь», – подхватил Сассун.

* * *

В 23.00 по радио и телевидению было объявлено, что через час будет передаваться очередное обращение Моро.

* * *

В полночь Моро вновь вышел в эфир. Он старался говорить своим обычным спокойным и внушительным тоном, но за этой сдержанностью скрывались интонации человека, сознающего, что весь мир лежит у его ног. Его обращение оказалось на удивление кратким.

«Я обращаюсь к президенту Соединенных Штатов. Мы, – это „мы“, возможно по чистой случайности, прозвучало с царственным величием, – принимаем ваше предложение. Условия встречи, назначенные нами, будут объявлены завтра утром. Посмотрим, чего удастся достичь, когда два разумных человека сядут за стол переговоров».

Моро создавал впечатление искренности, прекрасно осознавая, что лжет самым бессовестным образом. Он продолжал зловещим тоном:

«Наша предполагаемая встреча не повлияет на мое намерение завтра утром взорвать в океане водородное устройство. Все, включая и вас, господин президент, должны быть абсолютно уверены, что я обладаю безграничными возможностями для выполнения своих обещаний. Возвращаясь к моим обещаниям, должен сообщить вам, что заряды, которые я по-прежнему собираюсь взорвать в субботу вечером, вызовут серию катастрофических землетрясений, далеко превосходящих все природные катаклизмы в истории человечества. Это все».

* * *

– Черт бы побрал вашу проницательность, Райдер, – сказал Барроу. – Вы опять оказались правы. Я имею в виду, насчет землетрясений.

Райдер сдержанно ответил:

– Теперь это вряд ли имеет значение.

В 0.15 пришло сообщение из Комиссии по атомной энергии о том, что водородная бомба под кодовым названием «Тетушка Салли», которую проектировали профессора Барнетт и Аахен, имела в диаметре 11,8 сантиметра.

Это тоже уже не имело никакого значения.

Глава 12

На следующее утро, в 8.00, Моро вновь установил контакт с встревоженным и – такова уж присущая человеку нездоровая страсть к чужим несчастьям и катастрофам – сильно заинтригованным миром. Свое сообщение он сделал намеренно сжатым:

«Моя встреча с президентом и его советниками состоится сегодня в одиннадцать часов вечера. Однако я настаиваю, чтобы президентская команда прибыла в Лос-Анджелес (или, если аэропорт не функционирует, в Сан-Франциско) в шесть часов вечера. Место встречи я не могу и не буду уточнять. Распорядок движения будет объявлен позднее. Надеюсь, население низинных районов Лос-Анджелеса, прибрежных районов к северу до Пойнт-Аргелло и к югу до мексиканской границы, а также островов эвакуировано. Если нет, я снимаю с себя ответственность. Как я и обещал, ядерное устройство будет взорвано через два часа».

* * *

Сассун закрылся в своем кабинете с бригадным генералом ВВС Калвером. Далеко внизу на совершенно пустынных улицах Лос-Анджелеса царила мертвая тишина. Низинные районы города действительно были эвакуированы, в огромной степени благодаря Калверу и двум тысячам подчиненных ему солдат армии и национальной гвардии, призванных помочь выбившейся из сил полиции восстановить порядок. Генерал действовал беспощадно и без всяких колебаний вызвал танки в количестве, приближающемся к батальону, что оказало удивительно отрезвляющее воздействие на горожан, которые до этого, словно одержимые, стремились не к самосохранению, а к самоуничтожению. Развертывание танков производилось во взаимодействии с полицией, частями береговой охраны и армейскими вертолетами, которые точно указывали места основных дорожных пробок. Пустые улицы были загромождены брошенными машинами, многие из которых, судя по внешнему виду, побывали в крупных авариях, причем танки были совершенно не причастны к такому положению дел: горожане устроили все это безобразие сами.

Эвакуация завершилась к полуночи, но уже задолго до этого на улицах города появились пожарные бригады, машины скорой помощи и полицейские автомобили. Пожары, в основном незначительные, были потушены, раненые отправлены в больницы, а полиция произвела рекордное количество арестов грабителей, которые спешили воспользоваться этой беспрецедентной ситуацией, совсем позабыв о чувстве самосохранения: они с веселой бесшабашностью продолжали тащить награбленное, в то время как полицейские с обнаженными пушками взирали на их деятельность чуть ли не с отеческим интересом.

Сассун выключил телевизор и спросил Калвера:

– И что вы об этом думаете?

– Приходится только удивляться колоссальной самонадеянности этого человека.

– Точнее сказать, самоуверенности.

– Если вам так угодно. Понятно, что он хочет провести встречу с президентом под покровом темноты. Очевидно, «распорядок движения», как он это называет, тесно увязан с прибытием самолета. Моро хочет быть уверен в том, что президент прилетит до того, как он даст инструкции.

– А это значит, что у него есть наблюдатели, размещенные в аэропортах Сан-Франциско и Лос-Анджелеса. Что ж, в Адлерхейме имеются три независимые телефонные линии, и мы прослушиваем их все.

– Они могут воспользоваться коротковолновой радиосвязью.

– Об этом мы тоже думали и исключили эту возможность. Моро убежден, что мы не имеем представления, где он находится, а в таком случае зачем беспокоиться о ненужных усовершенствованиях? Райдер с самого начала был прав: непревзойденная самоуверенность Моро погубит его. – Сассун сделал паузу. – Мы на это надеемся.

– Кстати, этот Райдер, что он собой представляет?

– Сами увидите. Я ожидаю его через час. В данный момент он на полицейском стрельбище, практикуется с какими-то русскими игрушками, которые изъял у преступников. Характер у него еще тот, так что не надейтесь услышать от него «сэр».

* * *

В 8.30 утра в специальном выпуске новостей было сделано сообщение о том, что Джеймс Малдун, министр финансов, рано утром перенес повторный сердечный приступ и ему была оказана неотложная помощь по поводу остановки сердца. Если бы он не находился в больнице и рядом с его кроватью не стояло соответствующее оборудование, то вряд ли он выжил бы. Когда болезнь отступила, Малдун решительно заявил, что обязательно поедет на западное побережье, даже если его придется вносить в президентский самолет на носилках.

Калвер сказал:

– Звучит скверно.

– Вот и замечательно. На самом деле он всю ночь проспал крепким сном. Мы просто хотим убедить Моро, что ему придется иметь дело с человеком в критическом состоянии, который требует к себе деликатного отношения. И конечно, это отличный предлог для того, чтобы ввести в президентскую делегацию еще двух человек – врача и заместителя министра финансов, который займет место Малдуна в случае, если тот испустит дух сразу по прибытии в Адлерхейм.

* * *

В 9.00 самолет ВВС США вылетел из аэропорта Лос-Анджелеса. На его борту было только девять пассажиров, все из Голливуда, и каждый из них – специалист в своем хитроумном ремесле. У каждого в руках был небольшой чемоданчик. Кроме того, на борт самолета был погружен маленький деревянный ящик. Ровно через полчаса самолет приземлился в Лас-Вегасе.

* * *

За несколько минут до 10.00 Моро пригласил заложников в свою особую просмотровую комнату. Телевизоры имелись в каждой комнате замка, но этот телеэкран представлял из себя нечто особенное. С помощью относительно простой проекционной аппаратуры Моро сумел увеличить изображение до размеров сто восемьдесят на сто тридцать пять сантиметров, что в четыре раза превышало по высоте и ширине экран обычного телевизора. Зачем он пригласил всех, было неясно. В те моменты, когда Моро не пытал людей, точнее, не приказывал пытать их, он был способен на некоторую любезность. Возможно, он всего лишь хотел видеть их лица. Или, может быть, желал насладиться размахом своих достижений и ощущением своей непобедимой мощи, а присутствие зрителей всегда увеличивает удовольствие от подобных переживаний. Но последнее было маловероятно, ибо злорадство не являлось неотъемлемой чертой характера Моро. Каковы бы ни были причины приглашения, никто из заложников не отказался прийти. Перед лицом катастрофы, пусть даже не касающейся тебя непосредственно, находиться в обществе других людей гораздо спокойнее.

Можно было смело сказать, что все граждане Америки, за исключением занятых сверхважными делами, собрались у телеэкранов, наблюдая за тем же событием. Количество зрителей во всем мире достигало сотен миллионов.

Различные телекомпании, производившие съемку взрыва и его последствий, по вполне понятным причинам старались не рисковать. Как правило, все значительные события, начиная со скачек на Гран-при и кончая извержениями вулканов, снимались с вертолетов, но здесь телевизионщики столкнулись с неизвестностью. Никто не имел ни малейшего представления о том, какова будет сила взрыва и радиация, поэтому телекомпании установили свои камеры на крышах самых высоких зданий на весьма благоразумном расстоянии от берега океана. В результате зрители в Адлерхейме видели только размытые очертания прибрежной части города в нижней части экрана. Если ядерный заряд находился именно в том месте, о котором говорил Моро, то есть между островами Санта-Крус и Санта-Каталина, то основные события должны были произойти на расстоянии по крайней мере в сорок пять километров, что не было непреодолимым препятствием для телескопических объективов. И в данный момент эти объективы были полностью выдвинуты, из-за чего прибрежная часть города оказалась не в фокусе.

День был солнечным и ясным, но в данных обстоятельствах безоблачное небо служило лишь мрачной декорацией для катастрофы, свидетелями которой становились телезрители. Все это играло на руку Моро, так как должно было усилить эмоциональное воздействие предстоящего зрелища. Конечно, грозовое небо, низкие темные тучи, дождь, туман и другие подобные явления природы гораздо больше соответствовали бы обстановке, но зато уменьшили бы общий эффект. Лишь один погодный фактор оказался действительно благоприятным: обычный для этого времени дня и года западный ветер, дувший в сторону материка, сегодня под влиянием фронта низкого давления, двигавшегося с северо-запада, повернул на юг, и в этом направлении ближайшая суша сколько-нибудь значительных размеров находилась на таком же расстоянии, что и Антарктида.

– Обратите внимание на секундную стрелку на настенных часах, – сказал Моро. – Она синхронизирована со взрывным механизмом. Как видите, осталось всего двадцать секунд.

Время – понятие относительное. Для человека, пребывающего в состоянии радостного возбуждения, двадцать секунд – всего лишь краткий миг; для того же, кто находится на дыбе, это целая вечность. Наблюдавшие за происходящим на экране не испытывали физических мучений, но страдали от душевных мук, и эти двадцать секунд показались им бесконечными. Все они вели себя совершенно одинаково: их глаза то и дело перебегали с циферблата часов на экран.

Секундная стрелка достигла цифры «шесть», но ничего не случилось. Пробежали еще одна, две, три секунды – и опять ничего. Все как по команде посмотрели на Моро, который с безмятежным видом развалился в кресле. Он улыбнулся:

– Отбросьте свои сомнения. Бомба установлена глубоко, к тому же вы не учли фактор искривления земной поверхности.

Все взоры обратились на экран, и тогда они увидели это. Сначала на линии горизонта возникла маленькая выпуклость, она стала расти и раздуваться с ужасающей скоростью. Не было ослепляющей вспышки белого света, не было вообще никакого светового излучения, только этот гигантский столб воды и облако водяного пара, которое росло и распространялось до тех пор, пока не заполнило весь экран. Оно было совсем не похоже на атомный гриб, зато очень напоминало своими очертаниями веер, более толстый в центре, чем по краям, нижняя сторона которого располагалась почти параллельно поверхности моря. Если бы можно было посмотреть на это облако сверху, то оно выглядело бы как перевернутый зонтик, но сбоку казалось гигантским веером, раскрытым на 180 градусов и более плотным в центре, там, где взрыв прошел кратчайшее расстояние до поверхности океана. Внезапно этот гигантский веер, занимавший весь экран, съежился почти наполовину.

Испуганный женский голос спросил:

– Что с ним случилось? Что с ним случилось?

– Ничего с ним не случилось, – благодушно ответил Моро. – Дело в телекамере. Оператор втянул объектив, чтобы картинка поместилась на экране.

Телекомментатор, который бессвязно вещал миру о том, что зрители и сами прекрасно видели, продолжал бормотать:

«Сейчас оно высотой две тысячи четыреста метров. Нет, даже больше. Три тысячи будет точнее. Вы только подумайте: три километра высотой и шесть в поперечнике у основания! Господи, неужели эта штука не перестанет расти?»

– Примите мои поздравления, профессор Аахен, – сказал Моро. – Ваша маленькая безделушка неплохо сработала.

Аахен бросил на него взгляд, который должен был быть свирепым, но таковым вовсе не был. Сломленный дух требует долгого времени на исцеление.

Следующие тридцать секунд телекомментатор молчал, но не потому, что злонамеренно уклонялся от исполнения обязанностей. Просто он был настолько потрясен, что не мог найти подходящих слов для описания своих эмоций. Не часто комментатору выпадает возможность стать свидетелем жуткого зрелища, разворачивающегося прямо у него на глазах. А точнее, ни одному комментатору в мире не выпадало такой возможности. Наконец он немного пришел в себя:

«Дайте, пожалуйста, полное увеличение».

Все исчезло, кроме основания центра «веера». По поверхности океана лениво скользила легкая рябь.

«Вот это, видимо, и есть приливная волна, – разочарованно произнес комментатор. Увиденное явно показалось ему весьма незначительным продуктом для того титанического взрыва, который он только что видел. – По-моему, не слишком похоже на приливную волну».

– Невежественный юнец, – печально произнес Моро. – Сейчас эта волна перемещается со скоростью примерно шестьсот километров в час. Достигнув мелководья, она резко снизит скорость, зато ее высота возрастет обратно пропорционально падению скорости. Боюсь, бедный юноша испытает потрясение.

Через две с половиной минуты после взрыва комнату наполнил оглушительный рев, от которого телевизор готов был разлететься на кусочки. Это длилось примерно две секунды, после чего громкость резко уменьшилась до приемлемого уровня.

«Просим у вас прощения, друзья, – раздался новый голос. – Мы не успели вовремя дотянуться до регулятора громкости. Боже! Такого ужасного грохота никто просто не ожидал. По правде говоря, мы вообще не думали, что будет какой-то шум при подводном взрыве».

– Болван!

Щедрый как всегда, Моро обеспечил свой прием освежительными напитками, и теперь он сделал небольшой глоток «Гленфиддиша». В отличие от него Барнетт приложился к своему виски основательно.

«Честное слово, вот это был удар! – Первый комментатор вернулся в эфир. Он опять замолчал на некоторое время, пока камера продолжала фокусироваться на приближающейся приливной волне. – Мне это не слишком нравится. Волна, возможно, не такая высокая, но я никогда не видел, чтобы она передвигалась так быстро. Интересно...»

Зрители так и не выяснили, что же его заинтересовало. Раздался нечленораздельный крик, сопровождаемый грохотом и треском, и неожиданно приливную волну на экране сменила голубизна неба.

– Его снесла ударная волна. Мне следовало предупредить их об этом. – Если Моро и испытывал раскаяние, то очень умело скрывал его. – Могло быть и еще хуже, тогда камера перестала бы работать.

Как обычно, Моро оказался прав. Через несколько секунд комментатор снова вышел в эфир, но он был настолько ошеломлен, что совсем забыл об этом факте.

«Господи! Моя бедная голова! – Затем последовала пауза, то и дело прерываемая вздохами и стонами. – Прошу прощения, уважаемые телезрители. У меня есть смягчающие обстоятельства. Теперь я знаю, на что это похоже, когда тебя сбивает скорый поезд. Если мне позволено слегка пошутить, то я знаю, кем бы мне хотелось работать завтра. Стекольщиком. Эта ударная волна, наверное, выбила стекла во всем городе. Давайте посмотрим, работает ли наша камера».

Она работала. Как только камеру вернули в вертикальное положение, голубизна неба сменилась изображением океана. Оператор, видимо, поработал с объективом, потому что на картинке вновь возник «веер». Он больше не рос и явно начинал распадаться, постепенно теряя форму. Сероватое облако высотой километра в три медленно уплывало вдаль.

«Вероятно, вода падает обратно в океан. Вы видите это облако, движущееся налево, к югу? Это, конечно, не вода. Интересно, облако радиоактивное или нет?»

– Разумеется, радиоактивное, – сказал Моро. – Но вот это серое вещество не радиоактивно, это распыленная вода во взвешенном состоянии.

Барнетт взревел:

– Ах вы, мерзкий ублюдок, разве вы не знаете, что это облако несет смерть?

– Нежелательный побочный продукт, что поделаешь. Оно рассеется. К тому же на его пути нет никакой суши. Вообще-то компетентным органам, если таковые имеются в этой стране, следует временно запретить там судоходство.

Теперь главный интерес сосредоточился на приближающейся приливной волне. Камера была настроена на ее изображение.

«А вот и она. – В голосе комментатора послышалась легкая дрожь. – Она замедлила свое движение, но все равно перемещается быстрее любого скорого поезда и становится все выше. – На несколько секунд он замолчал. – Выразив надежду, что полиция и армия на сто процентов правы, когда утверждают, что все жители низинных районов города эвакуированы, я, пожалуй, немного помолчу. У меня нет для этого слов, да вряд ли они у кого-нибудь найдутся. Пускай говорит камера».

Он замолчал, и нетрудно было предположить, что сотням миллионов людей во всем мире тоже не до разговоров. Слова не могли донести до разума пугающую необъятность надвигающейся водяной стены, но глаза – могли.

Когда волна находилась уже в полутора километрах от берега, она замедлила свое движение до восьмидесяти километров в час, зато в высоту выросла по крайней мере до шести метров. Это, собственно, была уже не волна, а огромный гладкий сплошной вал, приближающийся к берегу в полной тишине, которая только усиливала впечатление, что надвигается чудовищный злобный монстр, готовый к бессмысленному разрушению. За километр до берега чудовище словно бы подняло голову, на ее верху появилось что-то белое, как будто буруны на гигантском прибое, и с этого момента уровень спокойной воды между приливной волной и берегом стал ощутимо снижаться, как будто воду засасывало в алчную пасть монстра.

И наконец все услышали низкий урчащий рев воды, который усиливался с каждым мгновением и достиг такой мощности, что звукооператор был вынужден выключить звук. За пятьдесят метров до берега прибрежную воду полностью всосало в волну, так что обнажилось дно океана. А потом раздался оглушительный треск, как будто прямо над головой разверзлись небеса, – чудовище нанесло удар.

Мгновенно все то, что еще можно было увидеть, исчезло в стене воды, поднявшейся на тридцать метров вверх, и в облаке водяной пыли, взметнувшейся на высоту в пять раз большую. Всей своей неудержимой мощью вода обрушилась на выстроившиеся вдоль побережья здания. Затем стена воды начала падать, хотя облако брызг все еще было достаточно высоким, чтобы скрыть из виду рассасывающийся «веер» водородного взрыва, и наконец приливная волна прорвалась сквозь воображаемую преграду и наложила свои хищные лапы на застывший в ожидании город.

Гигантские потоки воды высотой десять – двенадцать метров, бурля и пузырясь, словно колоссальные водовороты, неся на своих пыточных поверхностях огромное количество неописуемого и неопределимого хлама, ринулись с запада на восток по узким улицам Лос-Анджелеса, сметая на своем пути сотни брошенных машин. Можно было подумать, что город окончательно затоплен и остался лишь в воспоминаниях, но, всем на удивление, оказалось, что это не так, по-видимому, в значительной степени благодаря жесткому контролю за строительством, который был установлен после лонг-бичского землетрясения 1933 года. Все здания вдоль берега оказались разрушены, но город в целом остался невредимым.

Постепенно, по мере повышения уровня суши, потоки воды начали утрачивать свою силу и замедляться, их высота стала снижаться, и наконец, совершенно изнеможенные, они начали с почти непристойным сосущим звуком, напоминающим чавканье, возвращаться в океан, откуда и пришли. Как обычно, за первой приливной волной последовала вторая, но хотя она тоже достигла города, однако была настолько незначительной, что на нее вряд ли стоило обращать внимание.

На этот раз Моро выглядел почти удовлетворенным, когда заметил:

– Надеюсь, это даст им пищу для размышлений.

Барнетт начал осыпать его ругательствами, причем с таким жаром и умудрившись ни разу не повториться, что было ясно: определенную часть своего образования он получил далеко от академических кругов. Внезапно вспомнив о присутствии дам, он схватил свой стакан с виски и затих.

* * *

Райдер хранил стоическое молчание, пока доктор удалял осколки стекла е-его головы: подобно многим другим, в момент нанесения удара он смотрел в окно. Барроу, который уже пострадал от заботы того же самого врача, вытирал кровь с лица. Он принял какое-то стимулирующее средство, которое ему дал помощник, и спросил Райдера:

– Ну и что вы думаете об этой маленькой демонстрации?

– Придется кое-что предпринять, это факт. Есть только один способ справиться с бешеной собакой.

– А каковы наши шансы?

– Лучше, чем когда-либо.

Барроу с любопытством посмотрел на него.

– Мне трудно задавать этот вопрос, но... Вы собираетесь убить Моро?

– Конечно нет. Вы же знаете, нас называют блюстителями порядка. Однако если он только попытается...

– И все-таки мне это не нравится. – Судя по выражению лица Калвера, он действительно так думал. – Я бы очень не рекомендовал этого делать. Очень. Не то чтобы я сомневался в ваших способностях, сержант. Бог свидетель, вы испытанный и надежный человек. Но здесь затронуты ваши чувства, а это очень плохо. И потом, вам уже за пятьдесят. Как видите, я откровенен. У меня есть молодые, опытные, хорошо обученные сотрудники, если хотите – убийцы. Мне кажется...

– Генерал...

Калвер повернулся к майору Данну, который коснулся его руки.

– Я могу лично заверить вас, – тихо произнес Данн, – что сержант Райдер самый эмоционально устойчивый человек во всей Калифорнии. А что касается первоклассных убийц, которые служат под вашим началом, вызовите одного из них сюда и посмотрите как Райдер разделает его под орех.

– Ну... Нет. Я все-таки...

– Генерал, – заговорил Райдер, по-прежнему не выказывая никаких чувств. – Со всей присущей мне скромностью хочу заметить, что на след Моро напал я. Джефф, мой сын, разработал сегодняшний план. У преступников в заложниках находятся мои жена и дочь. У нас с Джеффом есть мотивировка, а у ваших парней никаких мотивов нет. Но что еще более важно, мы имеем на это право. Вы откажете человеку в его праве?

Калвер пристально посмотрел на него, затем улыбнулся и утвердительно кивнул головой.

– Жаль, что по возрасту вас нельзя зачислить в армию.

* * *

Покидая кабинет Моро, Сьюзен Райдер обратилась к его хозяину:

– Как я понимаю, сегодня вечером вы ожидаете гостей?

Моро улыбнулся. Хотя трудно было представить, что такой человек может быть расположен к кому-либо, он явно благоволил к Сьюзен.

– Да, нам оказывают такую честь.

– А нельзя ли... нельзя ли увидеться с президентом?

Моро удивленно поднял брови.

– Никогда бы не подумал, миссис Райдер, что вы...

– Что я? Будь я мужчиной, а не женщиной, я сказала бы, что делать с президентом. С любым. Дело не во мне, а в моей дочери. Она все время говорит об этом.

– Сожалею, но этот вопрос не подлежит обсуждению.

– Какой от этого может быть вред?

– Никакого. Нельзя смешивать дело с удовольствием. – Он взглянул на нее с любопытством. – Вы видели, что я сделал, и все же разговариваете со мной?

– Я не верю, что вы собирались кого-нибудь убить, – спокойно ответила Сьюзен.

Моро был близок к изумлению.

– Значит, я проиграл. Весь остальной мир мне поверил.

– Этот мир с вами никогда не встречался. Как бы то ни было, президент может захотеть увидеть нас.

– А зачем? – вновь улыбнулся Моро. – Не думаю, что у вас с президентом может быть что-то общее.

– Да мне это и не нужно. Помните, что он сказал о вас вчера вечером? Что вы безжалостный преступник, совершенно лишенный всяких признаков человечности. Я ни на миг не поверила в то, что вы собираетесь причинить зло кому-нибудь из нас, но президент может потребовать в качестве предварительного условия встретиться с нами.

– Вы умная женщина, миссис Райдер. – Он осторожно коснулся ее плеча. – Посмотрим.

* * *

В 11.00 реактивный самолет приземлился в Лас-Вегасе. Из него появились двое мужчин, которых проводили к одной из пяти ожидавших полицейских машин. Через пятнадцать минут прибыли еще четыре самолета, и еще восемь мужчин были препровождены к оставшимся полицейским машинам. Полицейский конвой двинулся в путь. Всякое движение по пути их следования было перекрыто.

В 16.00 в офисе Сассуна появились три господина, прибывшие из Калвер-Сити. По прибытии их сразу же предупредили, что до полуночи они не должны никуда выходить. Мужчины отнеслись к этому с полнейшим равнодушием.

* * *

В 16.15 в Лас-Вегасе приземлился борт № 1, президентский самолет.

* * *

В 17.30 Калвер, Барроу, Митчелл и Сассун вошли в маленькую приемную офиса Сассуна. Трое джентльменов из Калвер-Сити курили, выпивали и вообще имели весьма самодовольный вид. Калвер сказал:

– Я только что узнал обо всем. Мне никогда ничего не говорят.

Райдер заметил:

– Если моя юная дочь узнает меня, вы думаете, найдется в мире такая сила, которая помешает ей закричать «папа»?

Райдер выглядел сейчас так: каштановые волосы, каштановые усы, каштановые брови и даже каштановые ресницы. Полные щеки с ямочками, на правой щеке – едва заметные следы двойного шрама. Даже нос приобрел совершенно другую форму. Сьюзен прошла бы мимо него на улице, не удостоив его второго взгляда. Впрочем, на своего сына и на Паркера она отреагировала бы точно так же.

* * *

В 17.59 президентский самолет приземлился в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Даже приливная волна не оказала воздействия на массивные бетонные плиты взлетных полос.

* * *

В 18.00 Моро и Дюбуа сидели около переговорного устройства.

– Ошибки быть не может? – спросил Моро без вопросительной интонации в голосе.

– Президентские почести, сэр. Их встретили две полицейские машины без опознавательных знаков и «скорая». По трапу спустились семь человек. Пятерых мы видели вчера по телевизору. Клянусь жизнью. Мистер Малдун, похоже, в очень плохом состоянии. Ему помогали спускаться по ступенькам два человека, которые проводили его до «скорой». У одного из них был чемоданчик врача.

– Опишите их.

Наблюдатель, по-видимому человек весьма опытный, обрисовал прибывших. Последние детали в его описании соответствовали новому облику Джеффа и Паркера. Моро остался удовлетворен.

– Благодарю вас. Возвращайтесь к себе. – Он выключил связь, улыбнулся и посмотрел на Дюбуа. – Мумаин – лучший специалист в этой области.

– Ему нет равных.

Моро взял микрофон и начал диктовать.

* * *

Сассун выключил подслушивающее устройство и оглядел присутствующих:

– Кажется, он вполне доволен своевременным прибытием гостей.

* * *

В 19.30 поступило очередное, на сей раз последнее, сообщение от Моро. Оно гласило:

"Надеюсь, сегодня утром никто не пострадал. Как я уже говорил, в том не моя вина. Приходится только сожалеть о разрушениях, неизбежных в сложившихся обстоятельствах. Полагаю, этого вполне достаточно, чтобы убедить каждого, что я не шучу и всегда выполняю обещанное.

В связи с этим никого не должно удивлять, что мне уже известно о прибытии президентской команды сегодня, без десяти шесть вечера. За ними ровно в девять часов прибудет вертолет. Он приземлится прямо в центре лос-анджелесского аэропорта, место приземления должно быть обозначено сигнальными огнями. Не следует предпринимать попыток проследить направление полета вертолета. Не забывайте, на борту – президент Соединенных Штатов. На этом все".

* * *

В 21.00 президентская команда покорно поднялась на борт вертолета. Некоторые сложности возникли с Малдуном, но в конце концов посадили и его, умудрившись обойтись даже без очередного сердечного приступа. В качестве стюардов выступали два охранника, вооруженные автоматами «ингрэм». Один из них накинул на голову каждому из членов президентской команды черный капюшон, который затягивался на шее веревочками. Президент гневно запротестовал, но его проигнорировали.

«Президентом» на самом деле был Винсент Хиллари, широко известный голливудский характерный актер. Даже без грима он имел сильное внешнее сходство с президентом. Когда гример закончил колдовать над ним в Лас-Вегасе, настоящий президент мог бы встать перед прозрачным стеклом, разделяющим их, и подумать при этом, что он смотрится в зеркало. Хиллари обладал удивительной способностью копировать голоса различных людей. Он оказался поистине незаменимым и с радостью воспринял этот факт.

Начальником генерального штаба стал полковник Гриншоу, недавно вышедший в отставку из «зеленых беретов». Никто толком не знал, сколько людей он убил, а сам он никогда подсчетами не занимался. Правда, было хорошо известно, что его единственное хобби – убийства, в чем он, безусловно, не имел себе равных.

В качестве министра обороны выступал некий Харлинсон, которого прочили в будущем на место Барроу в качестве главы ФБР. Всем своим обликом он больше походил на министра обороны, чем сам министр обороны. Ему было велено быть поосторожнее.

Госсекретаря представлял весьма преуспевающий адвокат, некогда профессор одного из университетов Лиги Плюща. Йохансен понятия не имел о том, как заряжать пистолет, и ничем особенным не выделялся, если не считать ярого патриотизма, которым отличались пионеры-американцы, и потрясающего внешнего сходства с настоящим госсекретарем. Но этого было достаточно, чтобы все высказались за его кандидатуру.

Помощник министра финансов, некто Майрон Бонн, претендовал также на звание ученого и сверхъестественным образом соответствовал описанию, сделанному ранее Райдером. В настоящее время он в муках рождал диссертацию на звание доктора философии, будучи потрясающе эрудирован в избранной области. Диссертация касалась условий тюремного содержания, и в ней предлагалось существенно улучшить их. В этом вопросе Бонн был признанным экспертом – он сидел в камере смертников в ожидании казни. В его пользу при выборе кандидатуры на роль помощника министра говорили три соображения. Во-первых, он утверждал, что и преступник может быть патриотом. Во-вторых, он отличался изумительным сходством с помощником министра финансов. В-третьих, он был известен полиции как самый опасный человек в Соединенных Штатах, неважно, находился он за решеткой или нет. Убийца-рецидивист, он, как это ни странно, был человеком чести.

Но piece de resistance[14]был, конечно, Малдун, министр финансов. Как и Хиллари, он был актером, и оба за это ночное представление могли претендовать на платинового «Оскара». Потребовались огромные усилия трех лучших голливудских гримеров и шесть часов работы, чтобы сделать из Людвига Джонсона то что он теперь из себя представлял. Джонсон страдал в ходе подготовки и продолжал страдать, ибо даже для человека весом в девяносто килограммов не так-то легко таскать на себе дополнительные тридцать килограммов. С другой стороны, благодаря стараниям тех же гримеров эти тридцать килограммов выглядели как шестьдесят, и за это он был им искренне признателен.

Таким образом, по чистой случайности, а не по необходимости, трое из «команды президента» были людьми действия, а еще трое оказались настолько робки, что не могли бы и мухи обидеть. Впрочем, для Рейдера не имело бы никакого значения, даже если бы все шестеро относились ко второй категории. Но так легли карты.

Глава 13

Вертолет стремительно направился прямо на восток, потому что его пилот ошибочно полагал, будто за ним следят с помощью радара. Пролетев некоторое расстояние, он резко свернул на северо-запад и совершил посадку поблизости от города Горман. В этом пункте пассажиров пересадили в микроавтобус, который затем остановился чуть южнее Гринфилда. Там состоялась очередная пересадка, на сей раз в вертолет. На всем протяжении этого пути Малдун испытывал страдания, при виде которых у окружающих разрывалось сердце. Ровно в одиннадцать часов вертолет опустился во дворе Адлерхейма. Правда, никто из визитеров этого даже не понял. Капюшоны с них не снимали до тех пор, пока они не оказались в обеденном, а по совместительству молельном зале.

Их приветствовали Моро и Дюбуа. Здесь же присутствовали и остальные члены неофициального комитета по встрече, но их вряд ли можно было считать таковыми, поскольку они окружили своих гостей, сжимая в руках «ингрэмы». Они были в цивильной одежде: привычные для них белые халаты были сегодня неуместны.

Вопреки всем ожиданиям Моро вел себя почтительно.

– Добро пожаловать, господин президент.

– Предатель!

– Ну же, ну же, – с улыбкой произнес Моро. – Мы встретились с вами для переговоров, а не для взаимных упреков. К тому же как я могу быть предателем, если я не американец?

– Вы хуже, чем предатель! Человек, способный сделать то, что вы устроили сегодня с Лос-Анджелесом, способен на что угодно. Даже похитить президента Соединенных Штатов и потребовать за него выкуп. – Хиллари презрительно усмехнулся, наверняка испытывая при этом несравненное удовольствие. – Я подвергаю свою жизнь риску, сэр.

– Если вы опасаетесь этого, то можете тотчас же покинуть нас. Называйте меня, как вам заблагорассудится, – предателем, негодяем, преступником, убийцей, человеком, как вы выразились ранее, совершенно лишенным всяких признаков человечности. Но моя личная честность, мое честное слово, пусть даже оно принадлежит тому, кого вы считаете международным преступником, – в нем не приходится сомневаться. Вы здесь в большей безопасности, чем в Овальном кабинете Белого дома.

– Ха! – Лицо Хиллари медленно налилось кровью от гнева. Мастерское изображение этой эмоции, которое весь мир считал образцом замечательного драматического искусства, принесло ему широкую известность. На самом деле выполнить этот прием не так уж и трудно: достаточно задержать дыхание и как можно сильнее напрячь мускулы живота. Медленно и незаметно расслабив мышцы, Хиллари так же незаметно восстановил дыхание. Его лицо вернуло первоначальный цвет. – Черт побери, кажется, я начинаю вам верить.

Моро поклонился. Это был даже не поклон, а еле заметный кивок, тем не менее символизирующий признательность.

– Вы оказываете мне честь. Абрахам, фотографии.

Дюбуа протянул ему семь увеличенных снимков членов президентской команды. Моро переходил от человека к человеку, тщательно сравнивая каждого с изображением на фотографии. Закончив, он повернулся к Хиллари:

– Можно вас на пару слов, если не возражаете?

Что бы ни почувствовал при этом Хиллари, тридцатипятилетний опыт работы позволил ему превосходно владеть собой, хотя он не был готов к такому повороту событий. Между тем Моро продолжал:

– Почему здесь находится помощник министра финансов? Я, конечно, узнал его, но все-таки почему?

Лицо Хиллари медленно застывало, глаза превратились в ледышки.

– Да вы взгляните на Малдуна!

– Кажется, я понял. Вероятно, вы приехали обсудить, скажем так, финансовые вопросы?

– Среди прочего.

– А тот человек с каштановыми волосами – он похож на полицейского.

– Черт побери, он и есть полицейский. Охранник из секретной службы. Разве вы не знаете, что президента всегда сопровождает агент секретной службы?

– Но на том самолете, на котором вы сегодня прилетели, его не было.

– Конечно. Он является главой моей секретной службы на западном побережье. Я думал, вы лучше информированы. Неужели вам не известно, что во время полета я никогда... – Он резко оборвал себя. – Но откуда вы узнали...

Моро улыбнулся.

– По-видимому, моя разведка почти так же хороша, как ваша. Что ж, давайте присоединимся к обществу. – Вернувшись к остальным, Моро сказал одному из своих охранников: – Приведите доктора.

Это был опасный момент. Райдер понял, что Моро послал за врачом, чтобы проверить состояние здоровья Малдуна. Никто не предусмотрел такой возможности.

– Боюсь, господа, придется вас обыскать, – продолжил Моро.

– Обыскать меня? Президента? – Хиллари вновь покраснел как рак, прибегнув к своему знаменитому трюку, затем расстегнул плащ и пиджак и широко распахнул их. – Никогда еще в жизни я не подвергался такому унижению.

– Прошу прощения. По зрелом размышлении это вовсе не обязательно делать. Однако для одного из вас придется сделать исключение. А, это вы, доктор.

На сцене появился врач, лечивший Пегги. Моро указал ему на Джеффа:

– Этот молодой человек претендует на звание врача. Вы не могли бы осмотреть его чемоданчик?

Райдер облегченно вздохнул и даже не пошевелился, когда Моро ткнул в него пальцем.

– Абрахам, это президентский охранник. Сдается мне, что он представляет собою ходячий арсенал.

Гигант медленно приблизился. Не дожидаясь приказа, Райдер снял пальто и пиджак и бросил их на пол. Дюбуа обыскал его с оскорбительной тщательностью, улыбнувшись при виде сжатых кулаков Райдера, не забыл даже прощупать носки и проверить туфли на предмет двойного каблука. Закончив, он повернулся к Моро и доложил:

– Пока все хорошо.

Затем он поднял пальто и пиджак Райдера и скрупулезно прощупал их, обратив особое внимание на подкладку и швы. Наконец он вернул Райдеру одежду, оставив у себя две шариковые ручки, которые нашел в нагрудном кармане пиджака.

В это же самое время врач проверял чемоданчик Джеффа с такой же основательностью, с какой Дюбуа обыскивал Райдера.

Дюбуа подошел к Моро, взял у него фотографию, вытащил из-за пазухи огромный револьвер, еще раз взглянул на фотографию, протянул одну из шариковых ручек Райдеру и сказал:

– Эта ручка сейчас в нерабочем состоянии. Мне не хотелось бы самому нажимать на кнопку. В наши дни с помощью таких ручек можно выделывать бог знает что. Я не хотел бы вас обидеть, но не могли бы вы что-нибудь написать? Мой пистолет нацелен прямо вам в сердце.

– О господи! – воскликнул Райдер.

Он взял ручку, нажал на кнопку, написал несколько слов, вновь закрыл ручку и вернул ее Дюбуа вместе с фотографией. Бросив взгляд на написанное, тот передал ее Моро со словами:

– Не слишком дружественное послание. Оно гласит: «Идите вы все к черту». – Он протянул Райдеру вторую ручку и напомнил: – Пистолет все еще нацелен вам в сердце.

Райдер повторил те же действия. Дюбуа прочел и, улыбаясь, повернулся к Моро:

– Пишет: «Те же пожелания в тройном размере».

Он вернул Райдеру обе ручки. Одновременно врач возвратил Джеффу его чемоданчик.

– Надеюсь, сэр, – сказал он Моро с осторожной улыбкой, – в один прекрасный день я получу от вас столь же тщательно укомплектованный медицинский чемоданчик.

– Мы все не можем быть президентами Соединенных Штатов.

Доктор улыбнулся немного шире, поклонился и вышел.

– Ну а теперь, – сказал Хиллари, – когда со всеми этими глупостями покончено, я хочу спросить, имеете ли вы хоть какое-нибудь представление о вечерних привычках вашего президента? Я понимаю, у нас не так много времени, но все же сейчас...

– Конечно, вы можете упрекнуть меня в недостаточном гостеприимстве, но я вынужден соблюдать определенные меры предосторожности. Надеюсь, вы это понимаете. Прошу вас за мной, господа.

Оказавшись в личном кабинете Моро, прибывшие смогли воспользоваться всеми сибаритскими удобствами, характерными для какого-нибудь закрытого загородного клуба. Двое из людей Моро, нелепо выглядевшие в строгих вечерних костюмах, обошли присутствующих, предлагая напитки. Моро сохранял свое обычное спокойствие и лишь изредка вежливо улыбался. Возможно, наступил величайший момент в его жизни, однако он не собирался показывать этого. Он сидел рядом с Хиллари.

– Я – президент Соединенных Штатов, – начал Хиллари.

– Мне это известно.

– Кроме того, я политик и, надеюсь, еще и государственный деятель. Я вынужден признать неизбежное. Надеюсь, вы понимаете мое чрезвычайно затруднительное положение.

– Понимаю.

– Я приехал, чтобы заключить с вами соглашение. – Последовала долгая пауза. – Один известный министр иностранных дел Великобритании как-то раз заявил: «Неужели вы пошлете меня голым за стол переговоров?»

Моро ничего не ответил.

– У меня одна просьба. Прежде чем я публично приму на себя обязательства, пусть даже только перед членами моего кабинета, нельзя ли переговорить с вами с глазу на глаз?

Моро явно испытывал колебания.

– Я не вооружен. Если хотите, прихватите с собой вашего гиганта. Или я прошу слишком о многом?

– Нет.

– Вы согласны?

– В сложившихся обстоятельствах мне ничего не остается.

– Благодарю вас. – В голосе Хиллари проскользнуло раздражение: – Разве необходимо иметь трех вооруженных охранников, чтобы приглядывать всего за восемью безоружными людьми?

– Таковы мои привычки, мистер президент.

Неожиданно Малдун, сидевший в кресле, согнулся вдвое. Джефф, на шее которого болтался стетоскоп, сразу же подскочил к министру финансов, держа в одной руке стакан с водой, а в другой – какие-то таблетки.

– Все ТО же самое, доктор? – повысив голос, спросил Хиллари.

Джефф молча кивнул.

– Дигиталис, – произнес Хиллари.

– А! Если не ошибаюсь, сердечный стимулятор?

– Да. – Хиллари пригубил свой напиток, а затем резко сказал: – У вас здесь наверняка есть заложники.

– Конечно есть. Но поверьте, с ними хорошо обращаются.

– Мне трудно понять вас, Моро. Казалось бы, культурный, интеллигентный, умный человек – и занимается всем этим. Что вас на это толкает?

– Я предпочел бы не обсуждать подобные вопросы.

– Приведите ко мне заложников.

– Зачем?

– Приведите их, или, клянусь небесами, я не пойду с вами на сделку. Возможно, я совершаю ошибку, принимая вас за порядочного человека. Может быть, вы – подчеркиваю, может быть, – действительно такое чудовище, как о вас говорят. Если эти люди, боже упаси, мертвы, вы можете убить и меня, но ничего не добьетесь.

После некоторого молчания Моро спросил:

– Вам известна миссис Райдер?

– А кто она такая?

– Одна из моих заложниц. Знаете, создается впечатление, что вы установили с ней телепатическую связь.

Хиллари обозлился:

– Мне приходится постоянно думать о Китае. Мне приходится постоянно думать о России. О Европейском общем рынке. Об экономике. О спаде деловой активности. Человеческий ум не может вместить слишком много вещей. Как, вы сказали, ее зовут?

– Миссис Райдер.

– Если она жива, пусть ее приведут. Если она действительно обладает телепатическими способностями, я заменю ею вице-президента да и многих других.

– Я знал заранее, а миссис Райдер была просто убеждена, что вы об этом попросите. Очень хорошо. Их приведут на десять минут.

Моро пальцем поманил одного из своих охранников.

Эти десять минут прошли достаточно быстро, даже слишком быстро для заложников, но Райдеру они показались бесконечными. Проявляя свое привычное гостеприимство, Моро предложил каждому из них выпить и предупредил, что их привели совсем ненадолго. Центром внимания, естественно, стал Хиллари, который с усталой, но очаровательной улыбкой изображал лучшего президента всех времен и народов. Моро не отходил от него ни на шаг. Даже бесчеловечному монстру не чужды человеческие черты: не каждому выпадает возможность представлять президента его народу.

Райдер со стаканом в руке бродил по залу, время от времени перекидываясь ничего не значащими словами с теми, кто встречался ему по пути. Наконец он подошел к одному из заложников, пятому или шестому из тех, с кем он болтал, и сказал:

– Вы – доктор Хили.

– Да. Откуда вы знаете?

Райдер не стал вдаваться в объяснения. Он очень долго изучал огромное количество разных фотографий.

– Вы можете сохранять невозмутимый вид?

Хили взглянул на него и принял совершенно невозмутимый вид.

– Конечно.

– Моя фамилия Райдер.

– Вот как? – Хили улыбнулся официанту, наполнявшему его стакан.

– Где находится эта кнопка? То есть выключатель?

– Справа. Лифт. Четыре помещения, самое последнее из них.

Райдер пошел дальше, поговорил еще с двоими и опять как бы случайно налетел на Хили.

– Никому ничего не говорите. Даже Сьюзен. – Это уточнение должно было устранить недоверие к нему. – В четвертом помещении?

– Маленькая будка. Внутри стальная дверь. Ключ от двери у него. Кнопка находится внутри.

– Охранник?

– Четверо. Шестеро. Во дворе.

Райдер еще немного походил и сел. Мимо него случайно прошел Хили.

– За лифтом находится лестница.

Райдер даже не поднял глаз. Он незаметно наблюдал за своим сыном, который держался великолепно. Как самоотверженный врач, он ни на шаг не отходил от Малдуна и даже ни разу не посмотрел в сторону матери или сестры. Да, он уже вполне дорос до сержанта. О своем будущем Райдер никогда не думал.

Прошли еще две минуты, и Моро со всей учтивостью положил конец официальной процедуре. Заложники покорно покинули зал. Ни Сьюзен, ни Пегги не обратили никакого внимания на Райдера и Джеффа.

– Простите меня, господа, – сказал Моро, вставая, – но мне необходимо наедине переговорить с президентом. Это займет всего несколько минут, уверяю вас. – Он посмотрел по сторонам: трое вооруженных охранников, каждый с автоматом; двое официантов с пистолетами в потайных карманах. Возможно, он чересчур осторожен, но именно благодаря этому смог выжить в течение всех этих долгих, полных опасностей лет. – Пойдем, Абрахам.

Они вышли вместе с президентом и, пройдя по коридору, вошли во вторую комнату справа. Комната оказалась маленькой, мрачной, в ней стояли лишь небольшой стол и несколько стульев. Моро сразу начал:

– Нам придется обсудить очень серьезные финансовые проблемы, мистер президент.

Хиллари вздохнул.

– Вы так стремительно приступили к делу. Хотите сказать, что у вас больше не осталось этого восхитительного виски?

– Небеса ниспосылают нам... Я бы лучше выразился так: Аллах ниспосылает нам стремление во всем угождать лидеру такой... Впрочем, ладно. Вы упомянули о неизбежном. Я с вами полностью согласен.

Пока Дюбуа, появившийся со стаканами и бутылкой неизбежного «Гленфиддиша», разливал напиток, Моро хранил молчание. Затем он продолжил:

– Ну и что вы предлагаете?

– Надеюсь, вы понимаете, почему я предложил вам переговорить приватно. Я, президент Соединенных Штатов, чувствую себя так, словно торгую Соединенными Штатами. Десять миллиардов долларов.

– За это стоит выпить.

* * *

Райдер, все еще со стаканом в руке, медленно и бесцельно ходил по комнате. Опустив руку в карман пиджака, он шесть раз, как его проинструктировали, нажал на кнопку ручки, и на шестой раз, как и следовало, пишущий наконечник выпал. Харлинсон стоял рядом с одним из официантов. Гриншоу только что попросил еще одну порцию.

Малдун – точнее, Людвиг Джонсон – сидел спиной ко всей компании. Вдруг он вздрогнул и мучительно застонал. Джефф мгновенно наклонился к нему и стал щупать пульс, одновременно приложив стетоскоп к его груди. Лицо Джеффа напряглось. Сняв пиджак с Джонсона и расстегнув толстый жилет, он стал что-то делать с ним. Охранники не видели, что именно, и один из них спросил:

– Что-нибудь не так?

– Заткнитесь! – рявкнул Джефф. – Он очень, очень болен. Я делаю массаж сердца. – Он обратился к Бонну: – Помогите мне его посадить.

Бонн, оказывая помощь, наклонился, и вдруг послышался слабый звук открываемой молнии. Райдер мысленно выругался: ведь пластиковые молнии должны быть совершенно бесшумными. Охранник, задававший вопрос, сделал шаг вперед. На его лице смешались подозрительность и неуверенность.

– Что происходит?

Ближайший охранник был всего в метре от Райдера. На таком расстоянии даже из ручки было бы трудно промахнуться. Охранник издал странный звук, сложился пополам и рухнул на пол. Двое других обернулись и удивленно уставились на него. Трех секунд оказалось более чем достаточно для Майрона Бонна, уголовной звезды из Доннемары, чтобы выстрелить им прямо в сердце из «смит-вессона» с глушителем. В тот же самый момент Гриншоу разделался с официантом, наклонившимся к нему с бутылкой, а Харлинсон вырубил другого, который стоял перед ним.

У Джонсона под рубашкой был надет толстый корсет на молнии. Под ним находился слой пенорезины чуть ли не в тридцать сантиметров толщиной, изображавший нижнюю часть его живота. У самой кожи – еще один слой пенорезины, но не такой толстый. Вот почему трем опытным гримерам понадобилось целых шесть часов, чтобы придать его фигуре облик Малдуна. Между двумя слоями пенорезины были вложены три обтянутых резиной пистолета и составные части двух автоматов Калашникова. Джеффу и его отцу понадобилось меньше минуты, чтобы собрать эти автоматы.

– Бонн, – сказал Райдер, – вы очень меткий стрелок. Встаньте у двери. Если кто-нибудь появится в коридоре с той стороны – вы знаете, что делать.

– А я получу возможность закончить свою диссертацию? Докторскую – на меньшее не согласен!

– Я приду на церемонию присуждения степени. Джефф, полковник Гриншоу и вы, мистер Харлинсон: во дворе есть вооруженные охранники. Убейте их. Не бойтесь наделать шума.

– Папа! – Побледневший от ужаса Джефф смотрел на отца умоляющими глазами.

– Отдай свой «Калашников» Бонну. Эти люди готовы убить миллион, даже миллионы твоих земляков калифорнийцев.

– Господи! Папа!

– Твоя мать у них...

Джефф вышел, сопровождаемый Гриншоу и Харлинсоном. Бонн и Райдер двинулись за ними по коридору, и именно в этот момент сержант совершил свою первую ошибку с того момента, когда расстроенный лейтенант сообщил ему о нападении на Сан-Руфино. В общем-то это была даже не ошибка, просто Райдер не знал, куда Моро и Дюбуа повели Хиллари. А еще он очень устал. В обычных условиях он обязательно просчитал бы ту возможность, что Моро займет комнату между кабинетом и лифтом, который вел к пещерам, расположенным внизу. Но он чертовски устал, хотя всему миру казался сделанным из железа. Человек таким просто не может быть.

Райдер прислушивался к звуку выстрелов из «Калашниковых» и думал, сможет ли Джефф когда-нибудь простить его. «Возможно, нет, – подумал он. – Одно утешение – знать, что миллионы калифорнийцев меня простят. Но позже. Время для этого еще не пришло».

Вдруг в пяти метрах от него, справа по коридору, появился вооруженный пистолетом Дюбуа. За ним следовал Моро, волоча за собой Хиллари. Райдер еще только поднимал автомат, а Дюбуа уже умер – будущий доктор философии жаждал получить свою степень.

Моро попятился, прикрываясь Хиллари как щитом. Дверь лифта находилась всего в пяти метрах от него.

– Стойте, – приказал Райдер. Его голос прозвучал на удивление спокойно. – Посмотрите налево.

Он поставил «Калашников» на одиночные выстрелы и нажал на спусковой крючок. Ему не хотелось делать этого, очень сильно не хотелось. Хиллари жизнерадостно признавался, что он ни на что не годится, но минувшая ночь доказала, что это удивительно славный человек. Смелый, мужественный, веселый и человечный, как миллионы других калифорнийцев.

Пуля попала в левое плечо Моро, однако тот даже не вскрикнул, только заскрежетал зубами, продолжая тащить Хиллари к лифту. Дверь была открыта. Он втолкнул Хиллари в лифт и уже почти вошел туда сам, но вторая пуля успела угодить ему в бедро. На сей раз он вскрикнул. Обыкновенный человек, когда у него перебита берцовая кость, либо теряет сознание, либо впадает в шок и, не испытывая никакой боли – боль приходит позднее – ждет приезда «скорой». Моро же, как стало известно всему миру, был человеком необычным. Дверь в лифт закрылась, и он с визгом стал опускаться вниз, доказывая тем самым, что Моро все еще способен нажать на кнопку.

Райдер с застывшим лицом смотрел на шахту лифта. Несколько секунд он мог думать только о том, как Моро совершает свой путь к апокалиптической кнопке. Потом он вспомнил о том, что ему говорил Хили. Лестница.

Она находилась всего в трех метрах и была не освещена. Где находился выключатель, Райдер не знал. В полной темноте он преодолел первый пролет и упал, налетев на стену. Все же он повернул направо, нашел следующий пролет и осторожно стал спускаться дальше. Автоматически, как это делает большинство людей, он стал считать ступеньки пролета. Тринадцать. Третий пролет был преодолен значительно быстрее. Четвертый уже не представлял никакого труда, тем более что внизу виднелся свет.

Лифт стоял с открытой дверью. Ошеломленный Хиллари сидел рядом с ним, на полу, потирая затылок. Райдера он не увидел, а Райдер не увидел его. Впереди просматривалось несколько пещер. Четвертая, сказал Хили. Райдер добрался до четвертой пещеры и обнаружил Моро. Тот находился внутри деревянной будки, пытаясь встать на ноги. Он, видимо, приполз туда, как раненый зверь, оставляя за собой кровавый след на полу.

Моро поколдовал с замком, и дверь открылась. Он пополз внутрь помещения, безумный мечтатель в своем безумном мире. Райдер поднял автомат. Спешить особо было некуда.

Райдер закричал:

– Остановитесь, Моро! Пожалуйста, остановитесь!

Ужасная рана, полученная Моро, видимо, повлияла на его сознание. Но даже если бы он был здоров душой и телом, то наверняка действовал бы точно так же: для таких моро – к счастью, их немного в этом мире – фанатизм является главной движущей силой, источником всего их существования.

Напрягая все силы, он дотянулся до металлической коробки с циферблатом и стал сдирать пластическое покрытие с красной кнопки. Райдер все еще находился в трех метрах от него – слишком далеко, чтобы успеть остановить.

Он переключил свой «Калашников» на стрельбу очередями...

* * *

– Как ты можешь пить виски этого ужасного человека? – сказала Сьюзен.

– В бурю любая гавань хороша.

Сьюзен трясло, она плакала. Никогда еще Райдер не видел ее в таком состоянии. Он обнял дочь, которая сидела на другом подлокотнике его кресла, и кивнул в сторону кабинета Моро, где Барнетт проводил совещание:

– Что годится для профессора...

– Успокойся. А знаешь, мне даже нравится, как ты сейчас выглядишь. Может, тебе стоит таким и остаться?

Райдер молча отпил немного «Гленфиддиша». Сьюзен продолжала:

– А мне его даже жаль. Он был злодей, но добрый злодей.

Райдер знал, как обращаться со своей женой, поэтому продолжал молчать.

– Конец кошмару, – не умолкала она. – Теперь все хорошо.

– Ты права. Минут через десять прилетит первый вертолет. И носилки для тебя, малышка. Значит, все хорошо? Может быть. Возможно, нам повезет, как Майрону Бонну, и наша экзекуция будет отложена. А может, и нет. Не знаю. Где-то в темноте скрывается чудовище, оно уже на пороге и ждет своего часа.

– О чем ты говоришь, Джон? Ты никогда не говорил ничего подобного.

– Верно. Это мне сказал один профессор из Калтеха. Я вот думаю, не переехать ли нам в Новый Орлеан.

– Господи, да зачем?

– У них там никогда не бывает землетрясений.

Примечания

1

Автор забыл о катастрофических землетрясениях в Лиссабоне в 1755 году и в Ашхабаде в 1948 году. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Это предисловие написано автором в 1977 году, к первому изданию книги.

3

Административный центр штата Калифорния.

4

Герой поэмы С. Кольриджа «Кубла Хан» построил дворец с огромным садом.

5

Услуга за услугу (лат).

6

Краткая биография (лат.).

7

Ирландская республиканская армия.

8

Дарби и Джоан – старая любящая супружеская чета (имена героев баллады Г. Вудфолла).

9

В английском написании – Ivanhoe, как и фамилия секретарши.

10

Близ Сан-Франциско.

11

Всемирная организация здравоохранения.

12

Город, где раньше хранился золотой запас США.

13

Канальи (фр.).

14

Основное блюдо (фр.).


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21