Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Бледно-серая шкура виноватого

ModernLib.Net / Детективы / Макдональд Джон Д. / Бледно-серая шкура виноватого - Чтение (стр. 13)
Автор: Макдональд Джон Д.
Жанр: Детективы

 

 


– Если мы поведем игру по тем правилам, которые он предложил сначала, Мейер стронется с места. Но это надо сделать сегодня. Он отправился в Броуард-Бич. Знаете там местечко под названием “Аннекс”?

– Да, но…

– Я должен поймать этот шанс, Пресс. Мне надо побыстрей разворачиваться. Я отдал ему свою треть квитанции. Он планировал прийти в бар “Аннекс” к семи сегодня вечером. Я сказал, что там вы с ним встретитесь и отдадите ему те проклятые шестьдесят тысяч наличными, получив от него две трети квитанции.

– Где ж мне взять столько денег до семи часов?

– Как только вернетесь в Саннидейл и войдете в отель, вы получите их обратно, правда?

– Да, но…

– Как-нибудь наскребите. Можно ведь из пятнадцати лишних заплатить кому-то солидный процент!

– Трев, а вдруг он возьмет шестьдесят, а потом нас надует и заключит сделку с Санто? Что мы можем сделать?

– Абсолютно ничего. Однако перестаньте топтаться на месте, как сумасшедший, и слушайте меня. Я рискую. Ясно? Я вложил деньги. Дайте неделю, и я раздобуду наличными три-четыре раза по шестьдесят, но никак не могу сделать это сегодня, черт побери. Если все рухнет, с чем вы останетесь?

– Может.., найдется одна возможность.

– Ну, теперь начинаете соображать. Я вам перезвоню. Долго будете искать?

– Буду знать часа в… Перезвоните мне прямо сюда в два часа. Со временем воровство отпечатывается на человеческой физиономии так четко, что начинает читаться. Бесконечная жадность, жестокие сделки и кражи наложили печать на Престона Ла Франса. Согласно старой пословице, рождаешься с лицом, данным Богом и родителями, а умираешь с тем, которое заслужил.

В два часа я вернулся в дом и позвонил, точно зная, каким должен быть ход его рассуждений. Достать шестьдесят тысяч наличными для выкупа квитанции на семьдесят пять тысяч наличными. Прибыль еще никому никогда не вредила. Маленькие городки Флориды кишмя кишат старичками, которых не интересуют лишние подробности о совершаемых сделках и которые предпочитают повсюду собирать скромные средства в денежной форме. Ла Франс должен знать пару таких зорких старых ястребов. Отловил одного, может быть, под гарантию своих пятидесяти акров и опциона Карби и одолжил на несколько часов шестьдесят тысяч наличными, заплатив старику тысячу или пятьсот долларов, а потом, рапортуя мне, поднял процент па максимальную высоту.

– Трев, – начал он, – с ужасом жду звонка, просто жутко не хочется кое о чем вам рассказывать.

– Не сумели достать деньги!

– Нет-нет, достал, они заперты тут у меня в офисе. Занял у парня, который держит на руках наличные. Проблема в том, что ему известно о моих трудностях. Может, я чересчур волновался. Так или иначе, он мне их дал. Но поставил единственное условие – отдать ему за это все пятнадцать тысяч. Мне пришлось согласиться. Клянусь Богом, Трев, когда тебя поджимает, все финансовые источники пересыхают. Больше просто не у кого одолжить.

– Довольно суровый переплет, Пресс.

– Вы же сказали, что дело срочное.

Идеальный пример философии мошенников всех сортов, крупных и мелких: честного человека не проведешь. Я выдал ему медаль за поведение. Медную.

– Когда я вернусь, – продолжал он, – этот тип будет торчать в вестибюле отеля с протянутой рукой и даже разворачивать их не станет, разве что пожелает пересчитать очень медленно и внимательно, а потом потащится домой в своем старом пикапе, улыбаясь, как жаба при лунном свете. Трев, это лучшее, что я мог сделать за такое короткое время, клянусь Богом, правда.

– Ну, ладно. Тащите их в “Аннекс”, отдайте доктору Мейеру, да смотрите не потеряйте по дороге. А потом просто будем спокойно сидеть в ожидании чека от корпорации.

– Долго?

– Спросите доктора.

Я положил трубку, зная, что дело сделано. Секрет крупного мошенничества заключается в том, чтобы мало-помалу ввергать жертву во все более неприятное положение. В конце концов, обирая человека дочиста, толкаешь его на столь идиотский поступок, что ему никогда не понять, как он на него решился, почему не раскусил. Ла Франса ослепляет уверенность, что он не потеряет ни цента. А когда осознает обман, не сможет прибегнуть к помощи закона. Ведь придется тогда сообщить о взятке в шестьдесят тысяч долларов, которую он всучил человеку, выдавшему себя за представителя крупной корпорации. Придется сообщить об уплате сорока тысяч долларов за ничего не стоящую долю собственности на бездействующую пристань. Если это откроется, каждый член делового сообщества Саннидейла обхохочется над ним до колик. Поэтому у него нет ни единого шанса. Бедный Ла Франс. Точно в такое же положение он поставил Таша. Полностью раздавил. Начисто обобрал. Никакого снисхождения к Тащу. Никакого снисхождения к Ла Франсу.

Выйдя, я увидел Конни у сарая с оборудованием. Мы отошли и уселись на старую замшелую каменную скамью под огромным баньяновым деревом в боковом дворе.

Я сообщил ей, что рыбка проглотила крючок с наживкой и крючок сидит на редкость крепко. Очень жадная рыбка попалась.

Ее обветренное лицо сморщилось в насмешливом радостном удивлении.

– Может, до того жадная, что вашему другу, Трев, лучше быть поосторожнее, выходя из заведения.

– У него с собой конверт, адресованный самому себе. Прямо из “Аннекса” он пройдет в вестибюль отеля и бросит его в ящик. Марок более чем достаточно, конверт хорошо запечатан, деньги вложены в картонку, скреплены резинкой. Еще раз спасибо, Конни. Мне надо возвращаться.

– Приезжайте в любое время, слышите? Собираетесь сделать нашу девчонку богачкой?

– Скажем, обеспечить разумный комфорт, если все пойдет хорошо.

– Еще кого-нибудь одурачите на шестьдесят?

– Мейеру не понравился бы этот глагол.

– Ах, Макги, все эти гады, бедные и несчастные, еще здорово пожалеют, что у Таша оказался такой друг, как вы. Так или иначе, когда все немножечко утихомирится – если это когда-нибудь произойдет, – дайте мне знать. Думаю, хорошо бы вам позвонить Джан и выманить ее туда под каким-то предлогом, к примеру для подписания каких-нибудь бумаг. Я ее уговорю и оставлю детей здесь, а по приезде вы убедите ее ненадолго остаться. Ей необходимо сменить обстановку. Уехать от детей и подальше отсюда. Она должна долго лежать на солнце, гулять по пляжу, плавать, ловить рыбу, слушать музыку, быть рядом со счастливыми людьми. Идет?

– Идет, Конни. Скоро.

***

В восемь тридцать в тот вечер прозвеневший сигнал известил, что кто-то перешагнул через цепь на сходнях и поднимается на борт. Я выглянул, увидел Мейера и впустил его.

Ухмылка на его физиономии напоминала клавиатуру рояля. Он упал на желтый диван и попросил:

– Дай мне дело, похожее на тот смертельный труд, когда кто-то, чье имя я позабыл, что-то куда-то затаскивал, а оно снова сваливалось.

– Ты становишься сентиментальным.

– Ну и что?

– Были какие-нибудь проблемы?

– Никаких. Знаешь, мне редко доводилось видеть или касаться столь грязной, замызганной кучи денег. Я даже не знал, что стодолларовую бумажку можно когда-нибудь так замусолить. Похоже, они принадлежали истинному любителю.

– Ла Франс держался спокойно?

– Заикался, потел, глаза из орбит вылезали, разлил свою и мою выпивку. А во всех других отношениях – как огурчик. Сейчас он уже получил открытку. Сейчас он уже знает, как это вышло, понял, что ты подменил квитанции, отвернувшись от него и подходя ко мне. Сейчас уже знает, что ты забрал их через десять минут после передачи на хранение. Может быть, он сейчас через стойку врезает Гарри по зубам. Как жаль, что нельзя посмотреть, как он читает красивую открытку, которую я для него специально купил.

– Ты кое-что увидишь.

– Неужели устроишь?

– Телефон выключен. Он явится сюда утром. Можешь рассчитывать. Приходи пораньше. Немножко поиграем в шахматы.

– Мне надо быть в городе, следить за табло. Сегодня все шло почти чересчур хорошо. Объем продаж достигает пика. Очень близко к двум пунктам. Практически семь кусков для вдовы. Мой приятель на бирже тесно связан с одним парнем, занимающим пост у “Флетчера”, и позвонит мне к брокерам, как только дело начнет скисать. Я отдал несколько приказов за счет тех шестидесяти тысяч. У нас останется пять дней до предъявления требования о дополнительном обеспечении в связи с падением курса. Не думаю, чтобы почта из Броуард-Бич шла сюда так долго. По крайней мере, не всегда.

– Мы могли бы немножечко поиграть на верхней палубе. Прогноз обещает тепло и ясно. Пригласим его на борт, чуть-чуть поболтаем. И он уйдет.

– Ну, могу и позвонить на биржу. Сейчас уже не так рискованно, как вначале. Кроме того, есть одна вариация с ферзевой пешкой, которой, по-моему, мне удастся тебя разбить. Знаешь, а ты не очень-то здорово выглядишь.

– Чересчур много думал.

Он допил свой бокал одним огромным глотком, передернулся, встал и добавил:

– Что ж, если выделишь мне ту койку, где меня осенило…

Глава 15

Мы поставили шахматный столик ближе к кормовому концу верхней палубы, откуда можно было поглядывать вниз на док, и в перерывах между ходами наблюдали за утренним уличным движением. Промелькнул Герой, поводя широкими плечами. Он совершал поутру охотничью прогулку, просто на случай, вдруг удастся вспугнуть какую-то добычу, даже в маловероятный ранний час. Один клок волос, как обычно, зачесан на лоб, серые брюки особого покроя обтягивают узкие бедра, широкий пояс туго обвивает не правдоподобную талию. Глядя вверх, он вымолвил сладким баритональным басом:

– Доброе утро, джентльмены. Прекрасный сегодня денек.

– Кого-нибудь подцепил? – подозрительно спросил Мейер.

– Не могу пожаловаться, джентльмены. Наилучший сезон. Он на миг сделал стойку и ускорил прогулочный шаг. Оглядевшись, я заметил двух девушек с бледными северными лицами и ногами, направлявшихся в пляжных нарядах от пристани в сторону магазинов. В тот миг, как они скрылись из виду за пальмами, Герой был от них в десяти шагах и, должно быть, прокашливался, присматриваясь клевым безымянным пальцам девиц. Это был его оригинальный небольшой каприз, единственное соблюдаемое правило человеческого поведения. Он нередко с великим пафосом и убеждением декларировал:

– Брак я считаю священным и никогда в жизни сознательно не ухаживал и не прикасался к женщине, связанной святыми узами. Нет, сэр. Джентльмены так не поступают. , Чуть позже Мейер спустился вниз, позвонил брокеру, вернулся несколько обеспокоенный:

– При открытии подскочили на целый пункт, потом на рынок выбросили пару хороших кусков, сбили до одной восьмой ниже вчерашней стоимости при закрытии. Может, инсайдеры[37] разгружаются. Если так, через неделю-другую глотки себе перережут из-за того, что могли получить.

В одиннадцать с несколькими минутами на пристань почти бегом выскочил Престон Ла Франс. Вид у него был помятый. Небритый. Разом замер на месте, уставившись на нас.

– Доктор Мей… – Он пустил петуха, прокашлялся и попробовал еще раз:

– Доктор Мейер!

– Привет, Пресс! – поздоровался я. – Как дела, старина? Поднимайтесь на борт. Трап вон там, со стороны причала.

Он взобрался, явился, предстал перед нами. Мы изучали положение на шахматной доске.

– Доктор Мейер!

– Просто Мейер, – поправил тот. – Просто старина Мейер.

– Разве вы не работаете в…

– Работаю? Кто работает? Я экономист. Живу на маленьком круизном судне, которое в последнее время стало немножечко подгнивать. Если решу взяться за инструменты и поработать на нем, тогда буду работать.

– Значит.., не было никакого.., предложения насчет земли? Мы оба подняли на него глаза.

– Предложения? – переспросил я.

– Насчет земли? – переспросил Мейер.

– Ох, Господи Иисусе, да вы оба замешаны в мерзком рэкете. Пара гнусных мошенников. О Господи Иисусе!

– Потише, пожалуйста, – попросил Мейер. – Я стараюсь сообразить, зачем он двинул слона.

– Я вас обоих, ублюдков, в тюрьму засажу!

– Макги, – предложил Мейер, – давай закончим игру, когда станет потише. – Он встал и облокотился о поручни. В белом купальном костюме он, на мой взгляд, слегка смахивал на человека, переодевшегося на маскарад в танцующего медведя. Оставалось приделать медвежью голову. Он взглянул на Ла Франса:

– В тюрьму? За что?

– Вы оба выудили у меня сто тысяч долларов! Даже больше! Предприятие Бэннона не стоит и половины закладной!

– Мистер Ла Франс, – сказал я, – в документах указано, что я заплатил законные пятнадцать тысяч за долю миссис Бэннон в лодочной станции Бэннона, а потом обернулся и продал вам эту самую долю за сорок тысяч. И по-моему, ваш банкир помнит, с какой жадностью вы старались наложить лапу на десять акров Бэннона у реки.

– Но.., но.., черт возьми, вы ведь сказали… – Он замолчал и глубоко вздохнул. – Слушайте. Забудем про сорок тысяч. Ладно. Вы меня надули. Но шестьдесят тысяч, которые я вчера вечером отдал вот этому человеку, совсем другое дело. Вы должны их вернуть.

– Вы отдали мне шестьдесят тысяч долларов? – от души изумился Мейер. – Слушайте, хватит торчать на солнце. Пойдите-ка отдохните.

Цвет лица у Ла Франса был нехороший. Он стоял, моргал, сжимая и разжимая костлявые кулаки, улыбался, должно быть считая свою улыбку заискивающей и дружелюбной.

– Ребята, вы меня здорово сделали. Чисто и идеально. Красиво обставили старика Пресса Ла Франса. И по-моему, не собираетесь отдавать потому только, что я сказал просто “пожалуйста”, без сахарка. Да вы просто не поняли. Ведь я проверну опцион с Карби и получу тридцать тысяч. А теперь, вернув деньги, смогу рвануть и заключить сделку с Санто. Вот о чем можно со мной торговаться, ребята. Все законно напишем. Вы получите шестьдесят тысяч, которые у меня украли, и еще двадцать, чтобы подсластить пилюлю.

– Да будь у меня шестьдесят тысяч, – вставил Мейер, – разве стал бы я тут сшиваться? Катил бы уже в белом автомобиле с откидным верхом, с красивой женщиной в мехах и брильянтах.

– Что вы теряете? – продолжал Ла Франс. – Никоим образом, ничего не теряете.

– Нет, спасибо, – отказался я. – В каком положении вы при этом останетесь, приятель?

Он утер рот тыльной стороной руки:

– Я просто не в состоянии остаться в таком положении. Все равно что заживо погребенный. На милю под землей, ребята. Я буду связан до конца своей жизни. У меня никогда, до конца дней, не будет ни единого цента, который я мог бы назвать своим собственным.

– Ну, теперь понимаете, что ощущают при этом, Пресс?

– При чем?

– Как себя чувствуют люди в таком положении? Например, Бэннон.

Он вытаращил на меня глаза:

– Вы жалеете Бэннона? Это честное дело. Он торчал на пути прогресса, оказался тупым, никак не мог сообразить, вот и все.

– Ему сильно помог бы шурин в окружной администрации.

– Вам-то какое до этого дело, скажите на милость, Макги? Господи, в мире полным-полно таких Бэннонов, их расшвыривают направо-налево, и поэтому мир продолжает вертеться. Я включил Монаха в несколько очень выгодных дел, и он мне был обязан.

– И вы с Монахом намекнули Фредди Хаззарду, что хорошо бы при случае посильнее нажать на Бэннона?

– Ну, мы никогда не имели в виду ничего подобного! – Он улыбнулся. – Вы ведь просто хотите меня чуть-чуть помурыжить, правда? Слушайте, ребята, это не изменит дела. Двадцать сверху шестидесяти – больше я ничего не могу предложить.

Он был такой слабой, жалкой, негодной мишенью. Все еще считал себя неплохим парнем. Я попробовал его слегка надоумить:

– Если бы вы, Ла Франс, могли предложить тысячу процентов прибыли в день, я не поставил бы даже карманную мелочь вот на этот стол, что стоит перед вами. Даже если бы я горел, не купил бы у вас воды. Я пришел обокрасть вас, Ла Франс. Если б вы больше всего на свете ценили собственную физиономию, я постоянно преображал бы ее понемножку. Если б вы больше всего на свете ценили красавицу жену, она в данный момент сидела бы здесь, внизу, в капитанской каюте, дожидаясь, когда вы уйдете, а я к ней приду. Ради выживания вы расталкивали других, дружище, теперь у вас переломаны плечи и локти.

– Какое вам-то до этого дело, черт побери?

– Убирайтесь с судна. Сойдите на берег. Таш Бэннон был одним из моих лучших в жизни друзей. Вас только деньги интересуют, поэтому я ударил вас именно в это место.

– Лучший.., друг? – прошептал он.

И я увидел, как вылезло серое. Серое, как мокрый камень. Серая шкура трусливого. Серая шкура виновного. Серая шкура отчаявшегося. Он заворочал челюстями:

– Вы.., загнали меня в западню, ладно. Пропало все, заработанное за целую жизнь. Вы меня погубили, Макги.

– Обождите минуточку, – сказал Мейер. – Может быть, у меня есть идея.

Ла Франс сделал стойку, как хороший охотничий пес на птицу:

– Да? Да? Какая?

Мейер благосклонно улыбнулся ему:

– Решение все время стоит перед нами. Очень простое! Может быть, вам покончить с собой?

Ла Франс выпучил на него глаза, пытаясь понять шутку, пытаясь даже улыбнуться. Улыбки не получилось. А вот Мейер по-прежнему улыбался. Но в маленьких ярких глазах Мейера не было ни искры юмора. И по-моему, мало найдется людей, способных долго видеть такую улыбку. Ла Франс безусловно не был на это способен. С той же мягкой убедительностью нежного любовника Мейер продолжал:

– Окажите себе услугу. Пойдите покончите с собой. Вы тогда не узнаете о своем крахе и не будете огорчаться. Вероятно, будет немного больно, но ведь только на долю секунды. Воспользуйтесь пистолетом или веревкой, спрыгните с какой-нибудь высоты. Давайте. Умрите немножко.

Наверно, бывает крысиная лихорадка, жуткая, смертоносная ярость слабого, за которым захлопнулась дверца ловушки. С бессмысленным воплем Ла Франс ринулся на Мейера, целясь в глаза неровными желтоватыми ногтями, стараясь попасть коленями в пах и в живот. В течение двух с половиной секунд длился вой, мелькали руки и ноги, потом я схватил его за горло, оттащил от Мейера, швырнул на поручни.

Одержимые назойливы, и он продолжал попытки. Я его утихомирил, сбросил с трапа, погнал дальше по пирсу.

Он простоял там минуты три. Грозил вернуться с пистолетом. Грозил прихватить с собой друзей. Грозил взорвать мою яхту. Грозил, что мы начнем петь сопрано, когда он наймет парней с дальних болот и они явятся темной ночью с ножами. Богом клялся, что мы еще здорово пожалеем, что вообще связались с Престоном Ла Франсом.

Глаза вылезли из орбит, голос охрип, слюна поблескивала на подбородке. Наконец он поддернул штаны и пошел прочь походкой человека, только что надевшего новые очки и не совсем уверенного в местонахождении земли под ногами. Мейеру без большого труда удавалось стоять прямо. Я принес йод, смазал оставленную ногтями царапину под его левым глазом. Он казался озабоченным, задумчивым, отчужденным. Я заверил, что от Ла Франса нечего ждать никаких неприятностей, и спросил, что его беспокоит.

Мейер нахмурился, ущипнул себя за переносицу:

– Меня? Слушай! Если на тротуаре сидит жук, я сверну и обойду его. Вспоминая о крючках, почти готов бросить рыбалку! Не могу понять. Я так жутко разозлился, Тревис! Прямо горло перехватило и затошнило. Он с собой не покончит. Не тот тип. Будет жить, и жить, и скулить. Но все это похоже на шаг, нарочно сделанный в сторону, чтобы раздавить жука, – не совсем, а слегка придавить, пусть немножко поползает, медленно, истекая слизью. Макги, друг мой, мне стыдно этой злости. Стыдно, что я на такое способен. Впервые впутавшись в твои.., предприятия, Я заверил себя – извини за признание, – что впутался только отчасти, на время. Макги совершает поступки, которые каким-то образом вредят Макги, портят его мнение о самом себе. Я разговаривал с Хулиганкой. История о хорошенькой маленькой женщине, которая просто случайно каким-то манером связалась с Героем, – некрасивая, и она что-то губит в тебе. А теперь и я в своих глазах стал чуть хуже. Может быть, ты занимаешься дурным делом, Тревис. Неужели живет в человеке ужасная злоба, которая только и выжидает достойного повода? Неужели она существует во мне, дожидаясь предлога? Тревис, друг мой, не подтверждает ли это, что половина злых дел в мире творится во имя чести?

Он нуждался в помощи, которой я не мог оказать. Мейера не погладишь по головке, не вручишь леденец на палочке. Он пошевелил камень и в моем личном саду, и я увидел, как ползучие многоногие существа юркнули в уютную тьму.

– Ты все еще не сообразил, зачем я двинул слона, – сказал я.

Он сел, полностью сосредоточился на доске, наконец слегка кивнул и переставил пешку на одну клетку вперед, испортив задуманную мной комбинацию. Снова ущипнул себя за переносицу, улыбнулся мне мейеровской улыбкой и молвил:

– Знаешь, наверно, я должен питать определенное отвращение к тому субъекту.

Через два дня, в пятницу, Мейер поднялся на борт “Флеша” в половине пятого, сразу после моего возвращения с пляжа. Незадолго до полудня массы арктического воздуха, беспошлинно поставляемые Канадой, начали менять погоду, да так быстро, что я подумал о беспокойстве, поднявшемся в “Гроувс”. Все прогнозы сулили мороз. Резкий, пронзительный северо-восточный бриз прогнал с длинных пляжей практически всех, кроме крепких орешков янки и одного лодыря-мазохиста по имени Тревис Макги. Мне надо было избавиться от всех порожденных слишком долгой сидячей жизнью судорог души и тела. Плавая параллельно берегу в волнах прибоя на все мыслимые дистанции, дальность и скорость, приходилось трудиться как следует, чтобы попросту не замерзнуть, и я усердно старался – брассом, на спине, кролем, – пока несясь назад к “Флешу” не почувствовал, что почти все длинные мышцы напрочь вытянуты из контролируемых ими суставов.

Любой настойчивый кретин вроде Героя может усовершенствовать изометрию тела, накачать впечатляющую массу мышечной ткани, которая позволяет приподнять спереди любой седан, так что девушки скажут: “О!” Но когда требуется мышечная структура, позволяющая очень быстро перемещаться туда-сюда, увертываться от удара, перехватывать выброшенный кулак, перекатываться в падении через плечо и опять вставать на ноги, сохранив равновесие и готовность, лучше полностью выкладываться в ходе долгих активных и трудных периодов. Время вместе с усталостью должны были, лишить меня скорости, может быть, уже начали, но не настолько, чтобы я это заметил, и не настолько, чтобы я усомнился в себе, – безусловно, сомнение в себе гораздо хуже замедленных рефлексов.

На борту у меня работало отопление. Мейер пил кофе и обрабатывал данные о своих капиталовложениях, пока я смывал соль под горячим душем, переодевался в бесценную древнюю мягкую потертую рубашку и серые штаны, надевал ботинки для лесорубов из бычьей кожи ручной выделки, разношенные до мягкости и податливости жены эскимоса. Под душем попытался погромче запеть, но припомнил другой день, другую душевую, когда ту же самую песню прервала одна леди по имени Пусс, вручив мне отлично приготовленный образец напитка, известного под названием “Макги”. Так что песня скисла и умолкла, я оделся, сам смешал выпивку и понес в салон.

Мейер, подняв глаза от работы, заметил:

– Ты выглядишь абсурдно здоровым, Тревис.

– А у тебя глаза воспаленные, вид усталый, и долго ли ты еще собираешься просиживать по пять дней в неделю, следя за табло, великий волосатый орел?

– Не так долго, как думал.

– Действительно?

– Садись, слушай. Только прошу не смотреть остекленевшим взором. Постарайся понять.

– Приступай.

– Вот отчеты о доходах “Флетчер индастрис”. Смотри, учет гибкий. Имеются варианты. Каждый вполне законный. Но скажем, есть пятнадцать способов обработки различных данных, чтобы доходы выглядели немножко лучше. Так вот, тут до предела использованы все пятнадцать. Судя по последнему опубликованному квартальному отчету, кажется, будто они заработали на сорок процентов больше, чем в предыдущем. Я пересчитал и выяснил, что доход даже не прошлогодний, а немного меньше.

– Ну?

– При пятнадцати долларах за акцию кажется, будто они принадлежат быстрорастущей компании, и продажа, наверно, раз в двадцать превышает ожидаемый в этом году доход. Но над этой так называемой фундаментальной картиной существует техническая картина положения акций на рынке. Такой покупательский спрос улучшает техническую картину. Она становится весьма привлекательной. Большой объем продаж привлекает внимание. Сегодня я посмотрел, как идут дела, какова реакция, и рискнул отдать приказы от ее имени. Вот в каком состоянии ее счет. У нее семь тысяч четыреста акций. Средняя стоимость акции восемнадцать долларов. Сегодня при закрытии было двадцать четыре с четвертью. Так что в данный момент краткосрочная прибыль составляет сорок шесть тысяч долларов.

– Сколько?

– Принадлежащие ей акции в данный момент стоят сто восемьдесят тысяч, минус дебет маржинального счета. Предложение сокращается, спрос растет. Дело движется чересчур быстро. Вчера “Уолл-стрит джорнэл” опубликовал заявление менеджмента, в котором говорится, что непонятно, откуда вдруг такой интерес к их акциям. Дело слишком быстро уходит из рук. Я тут экстраполировал, до чего дойдет на следующей неделе. Воспользовался хрустальным шариком, который мне подарила старуха-цыганка. Могу сказать: на следующей неделе, как минимум, восемь пунктов, где-то между тридцатью двумя с половиной и тридцатью семью. Спекулянты ухватят прибыль и смоются. В обычных обстоятельствах я бы обождал, покупая с поправкой и дожидаясь нового повышения. Но мы столкнемся с приостановкой торгов и, возможно, с проверкой счетов корпорации. По-моему, они фокусничают всеми возможными бухгалтерскими способами, да еще привирают немножко. Подъем слишком быстрый, а на следующей неделе будет еще быстрее. Поэтому начинаю переводить ее в то хорошее место, которое отыскал и за которое надо держаться.

– Ты меня извещаешь или совета спрашиваешь?

– Извещаю. Чего тебе еще? Ты специалист по голубиным какашкам. Я – по крупнейшим в мире играм краплеными картами.

– Но ты должен поговорить с ней и объяснить.

– Я? Почему?

– Потому что надо, чтобы она сюда приехала. Он склонил голову набок:

– Это предложение Конни? Я кивнул:

– Я ей все объясню. Это будет справедливо по отношению к ней.

– Может, ей следует подписать какие-нибудь бумаги?

– Очень важные с виду бумаги. – Он почесал подбородок, ущипнул нос-картофелину. – Одно направление твоей мысли мне непонятно. Насчет того гада Ла Франса. Ему имело бы смысл пойти к Санто, проверить, не удастся ли выкарабкаться, всучив ему опцион на землю Карби. Разве при этом он не упомянет тебя?

– Упомянуть меня для него – все равно что признать себя перед Санто чертовским дураком. Если он признает, что размазан по стенке и пытается спасти крохи, его цена в глазах Санто опустился до очень низкого предела.

– Как ты можешь уверенно предсказать реакцию этого идиота?

– Уверенно не могу. Могу только догадываться и с этим жить.

***

Заморозки ударили в низинах к западу и к северу от “То-Ко Гроувс”, и ударили с такой силой, что все костры, самолетные пропеллеры и фейерверки из старых автомобильных шин не сумели спасти надежды множества мелких производителей. Ждали такой же субботней ночи, но направление ветра изменилось, с нижней части залива и с Юкатана стал поступать теплый влажный воздух, двигаясь через полуостров с юго-запада, после нескольких бурь с грозами наступила не по сезону ясная и теплая солнечная суббота, когда Джанин Бэннон приехала в той машине, которую мы с Ташем чинили три месяца назад.

Я ждал ее, зная, когда она выехала из “Гроувс”, пошел навстречу, забрал у нее чемоданчик, привел на борт. Она уже бывала на яхте, когда я шел на “Флеше” вверх по Шавана-Ривер, – дела на лодочной станции шли хорошо, они с радостью и волнением рассказывали о своих планах, – так что обстановка была ей знакома.

Джанин выглядела подтянутой и привлекательной в зеленом костюме и желтой блузке, только худее, чем следовало. Разница заключалась в исчезновении жизненных сил, в помертвевшем узком изящном лице, в движениях, свойственных выздоравливающим от тяжелой болезни, в лишенном звучности, звонкости и выражения голосе. Даже темные волосы утратили блеск, под глазами залегли глубокие круги, рот окружили тонкие морщинки.

Я привел ее в гостевую каюту, и она сказала:

– Не хочу доставлять хлопоты. Найду где остановиться.

– Сейчас на это способен только замечательный фокусник. Никаких хлопот. И ты это знаешь. Располагайся. Мейер заглянет выпить и поболтать. А потом пойдем съедим бифштекс, или в китайский ресторан, или куда захочешь.

– Мне все годится, Трев. Я всего на день. Должна вернуться.

– Это будет зависеть от того, что тебе придется сделать по просьбе Мейера.

Чуть позже я услышал какое-то звяканье, стук хлопнувшей дверцы холодильника. Прошел, взглянул, как она, наклонясь, хмуро смотрит в морозилку. Оглянувшись, сказала:

– Мне бы было гораздо лучше, если б ты разрешил отработать, Трев. У Конни полным-полно помощников, они делают все по-своему, а я себя чувствую паразитом. У тебя тут куча всякого добра. Честно, я люблю готовить.

– Никогда добровольно не вызывайтесь, леди. Кто-нибудь этим воспользуется, и ты уже на крючке.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Ты ведь все знаешь, правда? Например, знаешь, что людям на самом деле хочется сделать. А теперь иди, дай мне просто потолочься вокруг, самостоятельно посмотреть, что тут за техника и как она работает.

Я пошел, перебрал записи, выбрал классическую гитару Джулиана Брима[38], поставил, отрегулировал громкость так, чтобы это был не совсем фон и не совсем полноценное прослушивание. Только когда Мейер поднялся на борт и я кликнул Джанин из камбуза, мне пришло в голову, что они никогда не встречались.

Джан вложила тонкую руку в его лапу с той сосредоточенной сдержанностью, которую, кажется, проявляют женщины в течение первых двенадцати секунд в ошеломляющем присутствии Мейера.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16