Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Радамехский карлик (№2) - Изгнанники Земли

ModernLib.Net / Исторические приключения / Лори Андре / Изгнанники Земли - Чтение (стр. 3)
Автор: Лори Андре
Жанры: Исторические приключения,
Научная фантастика
Серия: Радамехский карлик

 

 


Виржиль успел уже высыпать в одно из небольших углублений почвы свой мешок с известью и принесенной им водой, развести ее, размешивая все это своей лопаточкой, между тем как Моони проворно наваливал камни один на другой, сооружая стену. Виржиль замазывал все остающиеся промежутки разведенной известью.

Доктор Бриэ и Гертруда Керсэн вместе с Фатимой подавали камни, причем их чрезвычайно забавляло то, что эти громадные камни казались им такими легкими, что это даже вызывало веселый смех. Обе девушки чрезвычайно дивились той необычайной силе, которую даже и не подозревали в себе.

— Смотрите, — сказала Гертруда, подымая одной рукой громадный осколок скалы, который на поверхности земного шара должен был бы весить никак не менее шести пудов, — этот камешек может пригодиться вам?

— Да, да! — последовал веселый ответ, — давайте его скорей сюда.

И камни, целые глыбы громоздились один на другой, как будто титаны, а не простые смертные люди собирали и нагромождали их кроме того, и известь, едва успевали вмазать ее, высыхала вследствие чрезвычайной сухости воздуха, так что работа шла так быстро и так успешно, как лучше нельзя было даже желать. В каких-нибудь полчаса с небольшим все уже было окончено.

Тем временем вернулся и Тиррель Смис, давая понять безнадежными жестами, что ему не посчастливилось нигде найти своего господина, что баронет исчез, точно сквозь землю провалился.

Подумав немного, Норбер Моони решил подать знак к возвращению в обсерваторию, полагая, что, быть может, сэр Буцефал уже вернулся туда каким-нибудь иным путем или же вскоре должен будет туда вернуться.

Во всяком случае, ожидать его здесь было совершенно бесполезно. А если следовало предпринять более серьезные розыски, то для этого необходимо было предварительно вернуться в обсерваторию, чтобы возобновить запасы кислорода. Кроме того, и обсудить этот вопрос, и принять какое-нибудь решение на общем совете можно было исключительно только в круглой зале обсерватории, а никак не под открытым небом.

Итак, все двинулись в обратный путь, и притом весьма поспешно: все хотели поскорее обменяться своими мыслями и предположениями касательно исчезновения сэра Буцефала и мер, какие необходимо будет принять для его розыска.

Вернувшись в обсерваторию, все были крайне огорчены тем, что не застали в круглой зале баронета, как все втайне надеялись. Однако хотя его здесь не застали, но взамен его особы налицо были несомненные следы его присутствия и его аппетита: оставленный на столе ленч был наполовину съеден. Холодное мясо, ветчина, консервы и закуски, вино, бисквиты и десерт, — все это уже как будто кто-то пробовал… мало того, всего этого было съедено так много, что трудно даже было поверить, чтобы все это мог скушать один сэр Буцефал. Появилось предположение, что он, вероятно, забрал с собой запасы всего, что было на столе, и с этими запасами вновь удалился.

— Вероятно, он нашел у подножия горы что-нибудь очень интересное и пожелал немедленно вернуться туда для продолжения своих исследований и открытий! — проговорил доктор Бриэ.

Такого рода объяснение показалось большинству довольно правдоподобным и было принято стем большей готовностью, что никакого другого не было под рукой — все сели к столу и принялись завтракать с большим аппетитом, усиленным недавней работой.

— Ну, вот теперь у нас имеется порядочный запас воздуха там, в нижнем погребе! — сказал доктор Бриэ утолив свой голод. — Но скажите, милейший Моони, как вы намерены утилизировать этот воздух теперь, когда вы его закупорили, там, в этой яме,, по примеру старого Эола, или, быть может, вы намерены время от времени отправлять нас туда на поправку, как я некогда отправлял своих больных в Монте-Карло в то счастливое время, когда имел честь практиковать не на Луне, а на земном шаре? Или вы, может быть, хотите заключить этот воздух в бочонки и доставлять его сюда?

— Нет, доктор, мой проект относительно этого запаса воздуха гораздо проще, — отвечал Норбер Моони. — Вы, вероятно помните, что я позаботился пробуравить в скале пика Тэбали громадный колодец вплоть до самого его основания. Так вот, нам надо только установить сообщение между дном этого колодца и нашим воздухохранилищем, затем устроить вентилятор в одном из этих окон, чтобы снабжать всю нашу обсерваторию воздухом, пригодным для дыхания.

— Мысль эта прекрасная, против нее нечего возразить! — воскликнул доктор Бриэ, — но не следует ли при этом опасаться излишней и бесполезной траты этого столь драгоценного для нас воздуха?.. Не лучше ли было бы, например, ограничиться лишь безусловно необходимым количеством воздуха и заменить вентилятор каучуковой или цинковой трубой, снабженной краном? Одно только может быть затруднительно, а именно: потребовалась бы труба изрядной длины, а ее, вероятно, нет на наших складах.

— Прошу извинения! — засмеялся Норбер Моони, — мы имеем все, что нам надо.

— Да, — весело подхватила Гертруда Керсэн, — мы даже не забыли захватить с собой воздух!

— Правда, до настоящего времени, нам, собственно говоря, не на что жаловаться, — продолжал доктор, — мы действительно устроились очень мило. Но что поистине довольно неприятно и досадно, а при случае может даже стать довольно опасно, так это то, что мы лишены возможности поделиться друг с другом хотя бы самыми необходимыми впечатлениями, как только высунем нос наружу!.. Знаете ли вы, какого рода мысль пришла мне сейчас в голову, когда все мы были вынуждены молчать точно прирожденные немые? Мне пришло в голову, что было бы весьма недурно всем нам изучить азбуку глухонемых, чтобы иметь возможность объясняться хотя бы таким образом!

— Да, но откуда мы возьмем эту азбуку? — спросил Норбер Моони, — признаюсь, об этом я не подумал и не позаботился запастись ею, в чем, конечно, был не прав и готов в том каяться перед всеми вами.

— Быть может, мы сумеем обойтись и без нее! Я когда-то довольно бегло мог разговаривать на этом языке, — сказал доктор, — к тому же он вовсе не так труден, как это вообще полагают. Стоит только запомнить и удержать в памяти различные условные знаки, с помощью которых изображают пальцами буквы алфавита, и это для нас будет, конечно, несравненно легче, чем для бедных детей, лишенных слуха, дара слова и знания этих букв… Кроме того, мы можем установить ввиду краткости известные своеобразные знаки для обозначения некоторых обыденных предметов и обычных действий… и я готов поручиться, что по прошествии трех дней все мы будем свободно обмениваться нашими мыслями таким образом.

— Ну, вот вам буква А, вот Б, — продолжал доктор, изображая эти буквы соответствующими знаками, и вслед за ним все присутствующие стали, подражая ему, изображать на пальцах одну за другой различные буквы глухонемых.

— Эх, право! — воскликнул доктор Бриэ, — да оказывается, я все это помню настолько хорошо, что смело могу принять на себя роль учителя.

С этими словами он достал из кармана свою записную книжку и проворно нанес на одну из ее страничек целый ряд каких-то заметок карандашом.

— Не любопытно ли, в самом деле, что такого рода вещи могут сохраниться где-то в дальнем уголке памяти, точно связка старых писем в ящике старого стола, и затем в один прекрасный день снова появляются на свет Божий в полной своей неприкосновенности или же почти так?!.. В крайнем случае, если нам не хватит нескольких таких знаков, мы сами изобретем их! Кто может помешать нам в этом? Нет такого закона, который здесь мог бы для нас считаться обязательным!

Ученики доктора на лету уловили то, что им преподавал их учитель, и теперь жестикулировали с таким усердием и старанием, что их нельзя было не похвалить за такое примерное прилежание. Мало того, когда Норбер Моони, случайно подняв глаза, взглянул на своего верного Виржиля, который стоял уже некоторое время в дверях буфетной, то ему показалось, что и он намерен изучать язык глухонемых: Моони еще ни разу не видел чтобы Виржиль жестикулировал с таким волнением и притом так энергично, как в этот раз.

Вдруг молодой ученый заметил, что эти подмигивания и выразительные жесты имели, по-видимому, какой-то практический смысл, какое-то таинственное значение.

Очевидно, бедняга, стоя за спиной Гертруды Керсэн, просто-напросто старался дать понять своему господину, что хочет сообщить ему одному какую-то важную весть.

Норбер поспешил теперь в свою очередь дать понять Виржилю, что он понял смысл его пантомимы, и минуту спустя, под предлогом проверить какие-то песочные часы, вышел из-за стола и прошел в галерею телескопов. Виржиль немедленно последовал туда за ним.

— Господин мой, — сказал он, наклоняясь к самому уху молодого ученого, — я должен вам сказать, что у нас здесь есть воры.

— Воры!.. Да что ты говоришь!..

— Да, ваша милость, воры! Я прямо из буфетной: там все разграблено, раскидано, жестянки с консервами, бисквиты, сахар, кофе… и все в громадном количестве, целыми сотнями килограммов украдено и унесено… Все в страшном беспорядке: ящики выдвинуты, банки раскупорены и разбросаны по полу, как будто без нас сюда нагрянула целая толпа арабов… Что все это случилось в наше отсутствие, за какие-нибудь полчаса, пока мы все были там, внизу, у подошвы пика, так это не подлежит никакому сомнению… Я последний вышел из кухни, захватив с собой бочонок воды, и когда вернулся, просто ахнул, найдя все в таком виде, точно здесь проклятые махдисты воевали!

— Уж не сэр ли Буцефал, в самом деле…

— Сэр Буцефал! Ах, что вы! Да разве он мог унести все это?.. Нет, их было по меньшей мере пять-шесть человек! За это я готов поручиться, чем хотите… Мало того, скажу вам, что сэр Буцефал сюда не возвращался, за это я готов руку положить в огонь… Это не он хозяйничал там, за столом! — в этом не может быть никакого сомнения.

— Что тебя заставляет быть столь уверенным в этом?

— Да все! И то, как обрезана была ветчина, как отрезано было мясо: никто не делает этого аккуратнее и изящнее господина англичанина… Мы, слуги, это отлично знаем, потому что видим, кто как кушает. И хотя у него, конечно, прекрасный аппетит, но уж таких ломтей он резать не станет. Да к тому же ни прибор сэра Буцефала не тронут, ни его салфетка не разложена, а такой господин, как сэр Буцефал не будет кушать без, салфетки… Нет, нет! Поверьте мне, сэр Буцефал совсем не возвращался!.. Мало того, я был бы даже весьма удивлен, если бы он вернулся!..

— Но чего же ты хочешь, Виржиль?..

— Не знаю, я ничего не хочу… Я только утверждаю, что здесь были воры не далее, как час тому назад, быть может, всего только полчаса, что эти воры украли и унесли не только громадное количество нашей провизии и съестных припасов, но еще и…

— Что еще?

— И оружие, и заряды!.. Мое ружье, стоявшее за дверями кузницы, и ружье доктора, висевшее здесь, в гостиной. Господин доктор еще не хватился его, а я уж это заметил.

— Да, правда!.. — сказал Норбер Моони, невольно удивляясь общей сложности всех этих обвинений. — Но ради Бога, не говори ни слова об этом в присутствии барышни Керсэн!.. Не надо даже, чтобы она и подозревала об этом.

— Вы сами видите, что я ничего не сказал при ней, а вызвал вас сюда по секрету! — сказал Виржиль.

— Правда, правда! Я сам не знаю, для чего учу тебя осторожности и осмотрительности. Ты гораздо предусмотрительнее и разумнее всех нас, взятых вместе! Спасибо тебе, мой добрый Виржиль, что ты всегда настороже и всегда вовремя успеешь предупредить нас о всякой опасности!

ГЛАВА IV. Простая каталепсия

Побывав в людской и на кухне и убедившись, что Виржиль ничего не преувеличил, Норбер Моони послал своего верного слугу пригласить доктора Бриэ в галерею телескопов — втроем обсудить это дело. Кто могли быть эти странные воры, которые, разграбив съестные припасы, не коснулись превосходного, дорогого серебра баронета? Это одно уже, казалось, указывало на то, что эти воры были скорее какие-нибудь животные, чем воры в человеческом образе. Но, с другой стороны, обнаружена кража оружия и снарядов, что, в свою очередь свидетельствовало о том, что это были существа хотя и злонамеренные, но тем не менее одаренные разумом…

Как бы то ни было, во всяком случае, необходимо было как можно скорее разузнать об этом и затем приступить к серьезным, систематическим розыскам баронета. Эта новая экспедиция могла быть сопряжена с опасностями, а потому было решено, что Гертруда Керсэн и Фатима останутся дома под охраной достопочтенного Тирреля Смиса, а доктор Бриэ, Виржиль, вооруженные с головы до пят, должны были сопровождать Норбера Моони в его рекогносцировке.

Остановившись на этом, призвали примерного камердинера для того, чтобы сообщить ему о принятом решении и наказать строго-настрого ничем не беспокоить и не тревожить женщин, которых оставят на его попечение, не говорить им ничего о настоящей цели экспедиции. Слуге приказано было также запереть все двери на ключ, держать оружие наготове и не пускать никого, не иначе как основательно исследовав, кто и зачем пришел. Отдав все эти необходимые распоряжения, трое мужчин снарядились как можно лучше, тщательно зарядив свои ружья взрывчатыми пулями, которые нарочно с этой целью принесли из арсенала. Затем, простившись с Гертрудой Керсэн, которую уверили в том, что они идут разыскивать баронета, пошли к дверям, собираясь оставить залу.

— Откуда мы начнем наши поиски? — осведомился доктор Бриэ, стоя у самой двери.

— Я того мнения, что нам прежде всего следует идти в сторону Моря Ясности, — сказал Моони.

Море! вы сказали «море»! — радостно воскликнула Фатима, хлопая в ладоши от восторга. — Ах, как бы я хотела опять выкупаться в нем вместе с доброй моей госпожой, как мы всегда делали это в Суакиме!

— Не спеши радоваться, милая моя Фатима! — сказал Норбер Моони, — в том море, о котором я говорю, нет ни капли воды!

— Как! В море нет воды?!..

— Да, дитя мое! Воды в нем нет ни капли, точно так же как нет влаги в атмосфере Луны. Мы были бы осуждены на ужаснейшие мучения от жажды, если бы только по особому счастью все наши цистерны не были вдоволь снабжены ею, что, конечно, спасает нас от этой страшной пытки… Море же, о котором я говорю, как и все моря на Луне, не что иное, как громадная песчаная равнина.

— Но в таком случае, зачем же называть их морями? — спросила Гертруда.

— Потому что первые астрономы, которые открыли их присутствие на Луне, лет полтораста или двести тому назад, приняли за моря эти громадные низменные пространства, которые по форме своей и по внешнему виду представляют собой то самое, чем были бы все наши моря и океаны земного шара, если бы воды, покрывающие их, вдруг почему-либо иссякли. Кроме того, мы, вероятно, сумеем доставить вам еще более полные сведения обо всем этом по возвращении с поисков баронета, так как я не смогу, конечно, исследовать этот вопрос со сравнительно большей подробностью, чем это могли сделать до сего времени мои собратья-астрономы, наблюдая Луну с поверхности земного шара.

— В таком случае идите скорее! — сказала Гертруда, — не то вас застигнет ночь. Теперь уже, наверно часа два или три пополудни!.. Конечно, это только одно предположение, так как ничего положительного относительно времени здесь сказать нельзя: ведь у нас все часы стоят…

— Что касается ночи, то об этом вам беспокоиться нечего, — засмеялся Норбер Моони, — ночь едва ли может застигнуть нас. Если только мои расчеты верны, то мы имеем еще по меньшей мере двести шестьдесят четыре часа дня…

— Возможно ли? Неужели дни так длинны здесь, на Луне?

— Да, здесь день продолжается средним числом четырнадцать суток: ведь лунный год имеет всего только двенадцать таких продолжительных дней.

— И за все это время мы не будем спать? — осведомилась с видимым страхом и смущением Фатима.

— Нет, почему же? Ничто не мешает нам спать когда захочется. Мало того, мне кажется, что, согласно нашим земным привычкам, нам следует установить с этой целью определенные периоды отдыха или сна через равномерные промежутки времени. Мы будем спать днем, вот и все!..

— Ну, а ночь, когда ночь наступит, будет она такая же длинная, как и день, господин Моони? — осведомилась Фатима.

— Да, точно такая же! Она будет продолжаться четырнадцать суток, и единственным нашим освещением в это время будут свет звезд… и свет Земли!..

— Ах, Боже мой! Как это странно! — воскликнула Фатима.

— Нет, почему же? Это отнюдь не более странно, чем длинные дни и такие же длинные ночи в полярных странах земного шара… Однако нам пора идти. Надо же постараться отыскать баронета!.. Пойдемте, доктор… Виржиль, все ли ты захватил с собой? Карты, компас, барометр и все остальное, что нам может понадобиться?

— Да, господин Моони, я взял все, что вы приказали.

— Ну, хорошо! Теперь вперед!.. И теперь, вплоть до момента нашего возвращения сюда, мы с вами и глухи, и немы.

— Простите, еще одно слово! — взмолился доктор. — А как будет здесь действовать барометр?

— Да точно так, как и на земле, или, по крайней мере, почти так. Это одно из счастливейших условий нашего настоящего положения. Смотрите, в данный момент давление семьсот семьдесят два миллиметра, и вы увидите, что когда мы очутимся снаружи, окажется то же самое. Это служит нам доказательством, что нам сравнительно легко будет сохранить наш запас воздуха и сравнительно безнаказанно разгуливать в разреженной атмосфере Луны.

— Если она до такой степени разрежена, — заметил доктор, — то чем объяснить такое явление, что давление барометра одно и то же как на Луне, так и у нас?


— На это может быть лишь одно объяснение а именно, что толщина атмосферного слоя Луны несравненно больше, чем толщина атмосферного слоя земного шара! Заметьте, что это как нельзя лучше согласуется с несравненно меньшей силой тяжести на поверхности Луны; этим же объясняется и то, что атмосфера Луны невидима для наблюдений с Земли. Как видите все эти явления как бы вытекают одно из другого… но довольно болтать, идемте… на этот раз нам в самом деле следует идти! — И они вышли за дверь.

Наши исследователи быстро спустились по дороге ведущей к подошве пика Тэбали, и затем по тому пологому скату кратера, который служил как бы продолжением этой дороги, и вскоре очутились в долине, усеянной небольшими вулканами. Они прошли по ней, не останавливаясь, направляясь к юго-востоку, и достигли наконец громадной песчаной низменности.

Низменность эта простиралась настолько, насколько хватало глаз, то есть вплоть до самого края горизонта; и, как то предвидел молодой астроном, местность эта чрезвычайно походила во всех отношениях на Сахару, с той только разницей, что на всем протяжении этого песчаного океана не виднелось нигде ни одного оазиса, и что здесь солнечный свет был еще ярче, еще ослепительнее, еще резче, чем в африканской пустыне.

Если бы здесь было хоть одно живое существо или даже хотя бы мертвое, безразлично, на этом громадном, залитом солнцем пространстве его можно было бы увидеть на расстоянии целых десяти миль. Но ни малейший признак присутствия живого существа не нарушал мертвенного однообразия этой безбрежной пустыни. Не подлежало никакому сомнению, что баронета здесь не было.

— Пойдемте посмотреть, нет ли его в стороне Апеннин! — написал Норбер Моони в своей записной книжке, которую он передал поочередно своим спутникам.

Это была большая горная цепь, некоторые из вершин которой, по точным измерениям наших астрономов, достигают высоты не менее трех тысяч метров над уровнем Моря Ясности, примыкая к нему на северо-востоке уходя к западу. Менее чем за час наши путники добрались до первых отрогов этих гор. Как и следовало ожидать, цепь эта представляла собой груды гигантских кал вулканического характера, громоздившихся уступами, один над другим, над целым рядом громадных потухших кратеров.

Несмотря на слабую силу притяжения на поверхности Луны, подъем на эти гигантские следы прежних переворотов был делом далеко не легким. Тем не менее наши трое французов основательно исследовали эту горную цепь, постепенно взбираясь с уступов на уступы, и наконец достигли одной из вершин, с которой открывался на оба ската хребта обширный вид на расстояние по меньшей мере шестидесяти миль. Барометр указывал высоту три тысячи двести пятьдесят три метра.

Тщетно, однако, бинокли и подзорные трубы наших путешественников исследовали всю даль этого обширного горизонта: всюду было безлюдно и безжизненно, нигде ни малейшего признака присутствия какого-нибудь живого существа. И здесь было то пустынное безлюдье и глухое одиночество, как и в песчаном океане Моря Ясности.

Норбер Моони только что опустил свою подзорную трубу и готовился уже подать знак возвращаться в обсерваторию, как вдруг одна скала в виде небольшой пирамидки, возвышавшаяся над той вершиной, на которой они останавливались, случайно привлекла внимание молодого астронома. Он подошел к ней поближе. Очевидно, этот осколок скалы был воздвигнут здесь человеческой рукой; скала эта была грубая, необтесанная, но заботливо воздвигнутая стоймя, причем под основание ее было подложено много мелких камней, чтобы не дать упасть или пошатнуться этому осколку скалы. Чтобы всякий мог знать, что должен означать этот первобытный памятник среди голой и безжизненной пустыни, на одной из сторон этой скалы была выцарапана ножом следующая латинская надпись:

«Sir Bucephalus Coghill, Bart.

Primus inter mortales.

Lunae monies Appeninos adiit.

M. DCCC. LXXXIV»

Иначе говоря:

«Сэр Буцефал Когхилль, баронет,

первый из смертных

поднялся на горную цепь

лунных Апеннин».

— Ну, вот! — засмеялся Норбер Моони, указывая доктору на надпись на скале, — для того, чтобы увековечить здесь свое имя, наш милейший баронет покинул нас и доставил нам столько тревог!.. Теперь, вернувшись домой, мы, вероятно, застанем его уже в овчарне!.. Ну, кто бы мог думать, что он способен на подобный поступок пустого тщеславия?

Весьма довольные этим результатом своих поисков по крайней мере в том, что касалось сэра Буцефала трое исследователей пустились в обратный путь к обсерватории. С той высоты, на которой они теперь находились, им была видна самая прямая, как казалось, и ближайшая дорога и они решили избрать именно ее. Это было своего рода ущелье, ведущее прямо к кратеру Ретикуса, вероятно, русло какого-нибудь могучего широкого потока, который силой пробил себе здесь дорогу к морю. Здесь было и сравнительно прохладно, и тенисто, и, что еще того лучше, наши путешественники вдруг заметили, что они здесь слышат эхо своих шагов… Из этого Норбер Моони заключил, что в данный момент они находятся в полосе воздуха, более или менее нормального для них.

Молодой ученый поспешил тотчас же убедиться в этом, отказавшись на минуту от своего респиратора. Но ему пришлось почти тотчас же снова прибегнуть к нему. Воздух здесь был недостаточно плотен, чтобы им можно было дышать. Кроме того, и здесь не было заметно ни малейшего признака растительности… Значит, этот слой более сгущенного воздуха также являлся клочком атмосферы земного шара, уцелевшим на дне этого глубокого и тесного ущелья. Таков был, по крайней мере, вывод, к которому пришел молодой астроном. Немного погодя это предположение нашло себе подтверждение в том, что они наткнулись совершенно неожиданно на обломки одной из плавильных печей стеклянного завода, оторвавшейся, вероятно, от подошвы Тэбали и скатившейся в русло пересохшего горного потока.

Этот поток омывал когда-то подошву кратера Ретикус, а следовательно, теперь и пика Тэбали, так что следовавшие по его иссохшему руслу путники пришли к противоположному скату пика, по которому им и надлежало подняться к обсерватории. Они воспользовались этим случаем, чтобы осмотреть и эту сторону пика, и пошли той тропинкой, которая вела мимо места погребения Радамехского карлика. Вдруг они очутились лицом к лицу с такого рода зрелищем, какого они никак не могли ожидать.

Камень, которым был завален вход в могилу карлика, отделился, вероятно, во время катастрофы, вызвавшей перемещение пика Тэбали на Луну, и теперь тело покойного карлика лежало на виду в углублении скалы в том самом виде, как его поместили там воины Черной Стражи.

Норбер Моони и Виржиль инстинктивно отвернулись от этого зрелища и хотели уже было приподнять с земли камень, чтобы снова завалить им отверстие в скале. Но доктор подошел к телу карлика и принялся разглядывать его с чрезвычайным любопытством. Затем он вдруг нагнулся, взял руку покойника и с величайшим вниманием стал присматриваться к весьма приметной красноте на этой руке, красноте, которую, по-видимому, можно было приписать действию солнца.

Потом доктор поспешно достал из своего кармана записную книжку и быстро написал на ней следующие слова.

«Припек солнца на трупе!., это нечто неслыханное! право же, это уж слишком невероятно даже и для жителей Луны!» — и, обернувшись к своему спутнику, он с видимым волнением передал ему свою записную книжку.

Норбер Моони не без интереса прочел этот протест врача; конечно, к числу несомненных признаков смерти принадлежит и полнейшая невозможность заставить вздуться кожу мертвого под влиянием ожога. Между тем доктор, как бы желая добиться в этом деле ясности, достал из кармана свой стетоскоп, приложил его к груди покойника и стал внимательно слушать.

Но увы!.. Ведь на Луне не существует никакого звука. Доктор тотчас же вспомнил об этом и решил, что полнейшее отсутствие биения сердца еще ничего не доказывает при данных условиях.

Недолго думая, он обнажил тогда маленькую, тщедушную грудь карлика и нажал ладонью своей руки в область сердца.

Да, он не ошибся!., в этом нет ни малейшего сомнения!., слабая пульсация, правда, едва приметная, ощущалась под рукой.

И вот, прежде чем Норбер Моони и Виржиль успели сообразить, что, собственно говоря, намерен сделать доктор, они увидели, как их спутник нагнулся, схватил тело карлика на руки, точно шестимесячного младенца, и со всех ног бросился бежать со своей странной ношей по дороге к обсерватории.

Они последовали за ним, все еще недоумевая. Между тем доктор Бриэ только пробежал через круглую залу обсерватории мимо оторопелого, бессмысленно смотревшего на него Тирреля Смиса, Гертруды Керсэн и Фатимы, охваченных ужасом и омерзением и, вбежав в свою комнату, уложил карлика на свою собственную кровать. Не теряя даром ни минуты, он изо всех сил принялся растирать все тело покойника жесткой платяной щеткой и одновременно с этим вдыхать при помощи серебряной трубки, взятой из его несессера, воздух в легкие карлика, предварительно вытянув кончиком щипцов странного вида скорченный и скрюченный язык своего пациента.

Норбер Моони и Виржиль вошли следом за доктором в его комнату и с любопытством следили за всеми его манипуляциями.

Благодаря столь энергичным средствам, к немалому удивлению Норбера Моони и Виржиля, Радамехский карлик стал заметно оживать в руках доктора. На их глазах он стал дышать все глубже и глубже, подпрыгивал и корчился под грубым прикосновением жесткой щетки, красный, как вареный рак, кашлял, чихал, и наконец, раскрыл глаза и слабым голосом прошептал по-французски:

— Пить!

— Пить! Ах, хитрец! — воскликнул совершенно счастливый и сияющий доктор, — он просит пить! Виржиль, дайте нам по стаканчику доброго старого вина, — добавил он, обращаясь к Виржилю, весь красный и обливаясь потом. — Мы его вполне заработали!..

Норбер Моони между тем спрашивал себя, не во сне ли он видит все это. Но сомневаться не было решительно никакой возможности: Радамехский карлик, которого все считали умершим уже более двух недель, и которого вся черная гвардия, в полном ее составе, проводила в могилу, теперь тут, на его глазах, жив и здоров, дышит и говорит!.. Нет, это уже переходило за пределы возможных странностей, даже и на Луне! Уж не обладает ли эта наша спутница, чего доброго, способностью одарять новой жизнью земные организмы?.. Он положительно не знал, на каком предположении ему следует остановиться.

Доктор был теперь слишком занят и озабочен, чтобы к нему можно было обратиться с расспросами. Принявшись снова растирать своего больного все с тем же усердием, он дал ему вдохнуть чистого кислорода и влил в горло с полрюмки крепкого старого вина, затем, отхлебнув и сам полстакана разом, принялся утирать пот с лица с видом человека, весьма довольного результатами своих трудов.

— Ну, наконец, скажите же мне, что это за непостижимое явление, доктор? — воскликнул Норбер Моони, будучи не в силах долее сдерживать свое нетерпение.

— Это явление совершенно обычное, а вовсе не непостижимое! — засмеялся доктор Бриэ. — Ничего не может быть проще этого. Мы имеем перед собой самый обыкновенный случай каталепсии. Но, что всего важнее, эта каталепсия произвольная, умышленная, так сказать. Мне уже давно было известно, что некоторые фокусники и индейские факиры умеют достигать такого рода результатов, но я никогда еще не имел случая лично наблюдать подобных явлений. Вот почему данный случай так заинтересовал меня… Ничего более благоприятного для меня в этом отношении я не мог бы желать… Вот теперь вы сами свидетели, что этот субъект представлял собой все самые несомненные признаки смерти, и что он пробыл в могиле… сколько времени?., ну, по меньшей мере целых две недели!..

— Даже немного более, если не ошибаюсь! — отозвался Норбер Моони.

— Конечно, это много меньше, чем знаменитый цейлонский факир, которого наблюдал доктор Сирек, и который пробыл в земле шесть месяцев. Но надо, однако, быть справедливым: мы потревожили этого господина, а то, быть может, и он пробыл бы не только шесть месяцев, а, пожалуй, даже и целых шесть лет на том месте, где мы его нашли!

Мне кажется, что быть зарытым шесть месяцевили шесть дней — это почти одно и то же! — заметил Норбер Моони, — и чудо одинаково поразительно как в том, так и в другом случае!.. Но чем его можно объяснить?

— Насколько мне известно, это достигается последовательными упражнениями. Эти факиры и индейские жонглеры постепенно приучают себя путем чрезвычайно продолжительных опытов к полнейшей неподвижности, сводят до минимума свою растрату жизненных сил. Они усердно упражняются, чтобы не дышать подолгу, проводят лежа неподвижно в тесном ящике, более или менее герметически закупоренном, сначала по несколько минут, затем по несколько часов, наконец, и по несколько дней, недель и даже месяцев.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14