Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Япония, японцы и японоведы

ModernLib.Net / Культурология / Латышев Игорь / Япония, японцы и японоведы - Чтение (стр. 19)
Автор: Латышев Игорь
Жанр: Культурология

 

 


В-третьих, незримым фактором охлаждения отношений КПСС и КПЯ стало постепенно возраставшее стремление лидеров КПЯ дистанцироваться от КПСС с целью демонстрации перед японской общественностью своей "независимости" от Москвы и подчеркивания своей ориентации лишь на национальные интересы Японии. И, наконец, в-четвертых, появлению трений между двумя партиями способствовал разнобой, проявившийся в 1960 году на страницах прессы КПСС и КПЯ в оценках некоторых из выступлений японских противников "договора безопасности", а также в оценках активности таких студенческих массовых организаций как Дзэнгакурэн.
      Смешно было бы сегодня "винить" кого-либо персонально в том, что в отношениях КПСС и КПЯ стали возникать в 1960 году и позднее тогда еще едва заметные на поверхности нелады. Как видно теперь, в этом проявилось тогда деструктивное влияние некоторых из упомянутых выше объективных факторов. Но субъективные моменты также имели место. А яснее говоря, некоторую роль в появлении разногласий между двумя партиями сыграли в тот момент и мои корреспонденции из Токио, опубликованные на страницах "Правды", что, между прочим, отметили и некоторые японские историки.
      Все дело в том, что редакция "Правды" с доверием и уважением относились к моим оценкам происходивших в Японии событий. А в 1960 году мои оценки небывалого по масштабам и силе движения японского народа против военного "договора безопасности" стали расходится с теми обвинениями, которые бросало руководство КПЯ в своих заявлениях и на страницах своих печатных изданий в адрес отдельных отрядов этого движения. Прежде всего это касалось нападок руководства КПЯ на наиболее активных участников борьбы против "договора безопасности" - студенческие организации, находившиеся под влиянием радикально настроенных лидеров Дзэнгакурэн. Если прежде эти лидеры действовали под контролем КПЯ, то в разгар борьбы против военного союза Японии с США коммунисты утратили свой контроль над этой студенческой организацией. Это проявилось в том, что вожаки Дзэнгакурэн стали игнорировать призывы коммунистических лидеров к соблюдению участниками митингов и демонстраций, установленных властями правил поведения и прочих предписаний администрации, и зачастую переходили к более решительным бунтарским действиям. В своих корреспонденциях из Токио в отличие от репортеров органа ЦК КПЯ "Акахаты", изображавших действия студентов как "провокации троцкистов", я не стал осуждать эти спонтанные бунтарские действия (мои советские читатели не поняли бы меня, если бы я стал писать в таком духе) и сообщал о них как о проявлениях стихийного недовольства и гнева японских патриотов проамериканской политикой властей. Так было, например, 16 января 1960 года, когда японский премьер-министр Киси Нобосукэ собрался лететь в Вашингтон на подписание нового текста японо-американского "договора безопасности" и был встречен по пути к токийскому аэропорту десятками тысяч негодующих студентов, захвативших и сильно повредивших здание аэропорта, в результате чего Киси пришлось пробираться к самолету тайком, окольным путем под прикрытием сотен полицейских. Я назвал тогда участников этой бурной антиамериканской, антиправительственной демонстрации "патриотами", а лидеры КПЯ обозвали их "провокаторами". В условиях "холодной войны", развертывавшейся тогда между Советским Союзом и США, было бы странно с моей стороны, если бы я по примеру руководителей КПЯ подверг нападкам и оскорблениям молодых японцев - участников этого яркого антиамериканского выступления. Я не мог поступить так ни по политическим соображениям, ни по голосу собственной совести.
      Мои оценки бурных антиамериканских студенческих выступлений на аэродроме Ханэда в январе 1960 года и подобных им событий тех дней, как выяснилось позднее, очень не понравились руководству КПЯ. И когда я пришел через несколько недель в здание ЦК КПЯ, чтобы взять интервью у Миямото, то он после ответов на мои вопросы неожиданно сам завел разговор о студентах, недовольных слишком осторожным поведением лидеров КПЯ, и стал убеждать меня в том, что руководители всех этих студенческих организаций, якобы, являлись "троцкистами", "провокаторами" и агентами полиции, что никак не вязалось с моими наблюдениями и оценками. Я вежливо выслушал его, в спор вступать не стал, но в дальнейшем, когда в мае-июне 1960 года обстановка еще более обострилась, я снова в своих репортажах и информациях не стал повторять вслед за коммунистами враждебных выпадов по адресу ультрарадикальных студенческих организаций. Не упоминая о них специально, я называл "патриотами" всех участников борьбы против военного союза с США, будь то коммунисты, социалисты или студенческие организации, примыкавшие к Дзэнгакурэн (Всеяпонской федерации органов студенческого самоуправления). При этом, разумеется, я продолжал брать интервью у руководителей КПЯ и как можно шире освещать вклад японских коммунистов во всенародную борьбу против "договора безопасности". Примером тому мог служить мой репортаж о получившем широкую огласку происшествии на токийском аэродроме Ханэда, куда прибыл 10 июня 1960 года пресс-секретарь президента США Хэгерти. Наблюдая все своими глазами, я описал в репортаже с места происшествия, как машина, в которую, сойдя с самолета, сел Хэгэрти, была остановлена на выезде с аэродрома тридцатитысячной колонной демонстрантов, возглавлявшейся лидерами КПЯ, и в течение часа не могла сдвинуться с места до тех пор, пока зависший над машиной вертолет вооруженных сил США не спас американского гостя из плена демонстрантов. Подробно были описаны мной и неоднократные массовые демонстрации коммунистов у стен американского посольства в Токио. В разгар борьбы против "договора безопасности" на страницах "Правды" по моему заказу были опубликованы большие обзорные статьи Председателя ЦК КПЯ С. Носаки и генерального секретаря ЦК КПЯ К. Миямото.
      Подводя итоги борьбы противников "договора безопасности", завершившейся в июле 1960 года, я также старался включить в тексты своих корреспонденций высказывания лидеров КПЯ. Да и сам я расценивал результаты этой борьбы почти в том же духе, что и руководство КПЯ, а именно как "победу" демократических, патриотических сил Японии. В какой-то мере такое толкование было тогда допустимо, ибо противникам "договора безопасности" удалось сорвать визит в Японию президента США Д. Эйзенхауэра и заставить его с полпути повернуть обратно. К тому же заставили они уйти в отставку и японского премьер-министра Н. Киси. Хотя, "победа" эта была, конечно, относительной - ведь "договор безопасности" был все-таки подписан и протащен через парламент и остался на долгие годы основой японской внешней политики.
      Но, отмечая большую роль КПЯ, я не стал в своих корреспонденциях принижать и ту видную, если не ведущую роль, которую сыграли в дни борьбы против "договора безопасности" многие лидеры левой Социалистической партии и прежде всего ее генеральный секретарь Асанума Инэдзиро. Не отвлекаясь, в отличие от лидеров КПЯ, на грызню с леваками-студентами, Асанума старался сплотить все отряды борцов против военного союза с США, проявлял в острых ситуациях твердость и боевой дух и обрел поэтому в те дни исключительную популярность в стране. Это и подчеркивалось не раз в моих корреспонденциях. Стойкими борцами против проамериканской политики японских правящих кругов показали себя тогда и лидеры Генерального совета профсоюзов (Сохе): Иваи Акира и Ота Каору. Их имена также зачастую упоминались мной при освещении исторических событий 1960 года. Видимо, столь широкое освещение роли других участников движения не очень нравилось руководству КПЯ, которое хотело выглядеть за рубежом как самый решительный и самый влиятельный лидер оппозиции - ведь именно со страниц "Правды" черпала прежде всего европейская коммунистическая печать информацию о событиях в Японии. Стремясь объективно и всесторонне осветить роль различных политических организаций в борьбе, развернувшейся в Японии в связи с пересмотром "договора безопасности", я не предполагал тогда, чем это было чревато для меня. А обернулось все следующим образом.
      В конце октября нежданно-негаданно я получил через посольство шифрограмму из Москвы от имени главного редактора "Правды" П. А. Сатюкова. Там содержалось для меня предписание выехать вместе с семьей в отпуск, хотя выезд в отпуск планировался мной лишь на следующую весну. Ничего поделать было нельзя: я срочно собрал вещи и ближайшим рейсом парохода из Иокогамы до Находки, а затем до Хабаровска поездом, а от Хабаровска самолетом отправился в Москву.
      Откровенно сказать, каких-либо неприятных разговоров в редакции я не ожидал. Из приходивших диппочтой сообщений из редакции я знал, что редколлегия газеты была довольна моей работой. В мае-июне 1960 года мои статьи почти ежедневно публиковались на страницах газеты, а для любого зарубежного корреспондента частые публикации его материалов - это лучшее свидетельство признания его трудов. Однако по приезде в редакцию я почувствовал в первых же разговорах со мной моих коллег что-то настораживающее. Еще до того как я встретился со своим непосредственным начальником В. В. Маевским, другой журналист международного отдела, бывший корреспондент "Правды" в Италии Владимир Ермаков, отвел меня в коридоре в сторону и спросил:
      - А ты знаешь, Игорь, зачем тебя вызвали в Москву?
      Я пожал плечами и сказал:
      - Не знаю.
      - Так вот, имей в виду,- продолжил Ермаков,- на тебя накатили бочку твои японские друзья-коммунисты. Ну а подробно обо всем тебе расскажет Маевский.
      Состоявшаяся в тот же день беседа с Маевским прояснила ситуацию еще более. Выяснилось, что в Москве в те дни в преддверии ноябрьского совещания представителей коммунистических и рабочих партий находились два лидера КПЯ: Миямото Кэндзи и Хакамада Сатоми. Были они на приеме у секретаря КПСС по вопросам идеологии Суслова, а также в редакции "Правды", где встречались с Сатюковым и Маевским. И там, "наверху", в беседах с Сусловым, и в редакции они заявили о том, что корреспондент "Правды" в Токио Латышев неверно информирует Москву о событиях, происходящих в Японии, и "слабо освещает" в своих корреспонденциях деятельность японских коммунистов и их роль в борьбе против "договора безопасности", что в свою очередь наносит вред отношениям двух партий. Яснее говоря, оба японских лидера потребовали по сути дела моего отзыва из Японии.
      - Редакция, и в том числе Сатюков и я,- сказал Маевский,- как могли, защищали вас. Показали им все присланные вами материалы и оказалось, что деятельность японских коммунистов освещалась в газете и чаще и подробнее, чем в статьях других наших зарубежных корреспондентов. Но похоже, что они остались при своем мнении и в таком же духе говорили с Сусловым...
      - Так что же мне делать? - спросил я.
      Ответы Маевского, а затем и Сатюкова на этот вопрос были одинаковы:
      - Давайте подождем. Посмотрим, что нам скажут в ЦК после окончания совещания коммунистических и рабочих партий. Для Суслова важно сейчас не допустить сближения японских коммунистов с КПК, и в данную минуту он готов идти им навстречу во всем. Что для него какой-то корреспондент! Просят его японские коммунисты сменить корреспондента - ну что ж, давайте сменим. А когда совещание окончится, то Суслов, скорее всего, забудет об этих разговорах, тем более что в редакции "Правды" к вам претензий нет: мы считаем, что ваши корреспонденции были объективными. Поэтому поезжайте, пока суть да дело, в какой-нибудь хороший санаторий, покатайтесь на лыжах, благо снег уже выпал, отдохните, а там будет видно.
      Так я и сделал: получил в редакции путевку в санаторий Четвертого (кремлевского) управления "Валдай", отправился из Москвы на отдых и 24 дня провел там, катаясь на лыжах и охотясь с ружьем на глухарей и рябчиков.
      А по возвращении выяснилось, что на совещании представителей зарубежных коммунистических и рабочих партий довольно острые дискуссии разгорелись между КПСС и делегацией китайских коммунистов. Почти все другие коммунистические руководители взяли в этих дискуссиях сторону КПСС, а вот делегация Коммунистической партии Японии, хотя и не полностью, но в значительной мере поддержала китайские нападки на КПСС. И вот это-то обстоятельство и предрешило исход моего конфликта с японскими коммунистами.
      - Поезжайте снова в Японию,- сказал мне Сатюков,- Постарайтесь в дальнейшем избегать трений с руководством КПЯ. Чтобы не было с их стороны обид и нареканий. Берите время от времени интервью у их руководителей. Постарайтесь в спокойном, объективном тоне осветить работу их очередного партийного съезда. Хотя на минувшем совещании зарубежных партий они и поддались влиянию китайцев, но ссориться с ними не стоит: надо и впредь стараться сохранить с ними добрые контакты. В целом же продолжайте освещение событий в Японии так, как вы делали это до сих пор. Все писать под диктовку наших японских друзей-коммунистов не следует. Это было бы другой крайностью.
      Вскоре после этого я снова прибыл в Токио и как ни в чем не бывало продолжал свою корреспондентскую работу.
      Со второй половины 1961 года японская пресса все чаще стала писать о советско-китайских разногласиях. Однако влияние этих разногласий внешне тогда еще не отразилось на позиции компартии Японии. На поверхности отношение японских коммунистов к КПСС оставалось по-прежнему дружественным. Наглядной демонстрацией стремления Японской коммунистической партии к сотрудничеству и дружбе с КПСС стала публикация 14 июля 1961 года в "Правде" целой полосы, подготовленной редакцией газеты "Акахата". На подготовку этой полосы к публикации мне пришлось затратить немало времени, так как переводы каждой из подготовленных японской стороной статей приходилось согласовывать с работниками редакции "Акахаты" хотя бы потому, что в набранном для печати виде объемы одинаковых текстов на русском и японском языках отличались, а следовательно, изменялось их размещение на полосе. Самое видное место в этой публикации занимала статья члена Президиума ЦК КПЯ Хакамады Сатоми с обзором деятельности КПЯ за тридцать девять лет ее существования.
      Это был период, когда японские коммунисты готовились к проведению Восьмого съезда КПЯ, который, как предполагалось, должен был окончательно утвердить Программу партии, ориентировавшую японских коммунистов на подготовку к "демократической, антиимпериалистической, антимонополистической революции", призванной низвергнуть господство двух врагов японского народа: американского империализма и японского монополистического капитала, и тем самым открыть путь к социалистической революции. Косвенно в подготовке этого съезда принял участие и я, так как мне пришлось тогда консультировать японских коммунистов-советологов, которые заранее переводили на русский язык проекты документов, предназначенных для обсуждения на предстоящем съезде. Ведь руководство КПЯ прекрасно понимало, что русскоязычные тексты - это документы, которые, скорее всего, попадут в дальнейшем на столы не только руководителей Советского Союза, но и других стран социалистического лагеря.
      Восьмой съезд КПЯ, открывшийся 25 июля 1961 года в Токио, позволил мне ближе, чем другим моим соотечественникам, почувствовать те настроения, которые преобладали в рядах японской компартии. Это было полезно не только для меня, но и для тех, кто "отвечал за работу" с КПЯ в посольстве и центральном аппарате ЦК КПСС. Полезно хотя бы потому, что на съезде не присутствовали ни одна из иностранных делегаций и, кроме меня, ни один из иностранных корреспондентов.
      Отсутствие на съезде иностранных делегаций официально объяснялось руководством КПЯ тем, что японское правительство отказало во въездных визах делегациям 25 коммунистических и рабочих партий. По этому поводу в газете "Акахата", а также в заявлениях руководителей КПЯ, были выражены гневные протесты, а отсутствие этих делегаций на съезде квалифицировалось как попытка властей подорвать международные связи КПЯ. Но у меня сложилось впечатление, что отсутствие на съезде иностранных гостей в ряде отношений устраивало самих руководителей КПЯ: в связи с нараставшими советско-китайскими разногласиями организаторы съезда опасались возможных осложнений во взаимоотношениях делегаций и не хотели обсуждать с ними свои позиции в отношении КПСС и КПК. Скорее всего, в тот момент сами лидеры КПЯ еще не определились окончательно в том, чью сторону следовало им занять в этом споре.
      Меня лично отсутствие делегации КПСС вполне устраивало, ибо, как говорится в русской пословице, "подальше от царей - голова целей". Будучи на съезде единственным советским журналистом (корреспонденты ТАСС не получили тогда допуска на заседания съезда), я мог писать свои корреспонденции без излишней спешки, связанной с опасением, как бы не отстать по времени от тассовских информаций, да и писать так, как считал это нужным. Отсутствие на съезде моих влиятельных соотечественников в лице вельмож из ЦК КПСС избавляло меня от необходимости согласовывать с ними тексты сообщений, что неизбежно вело бы к затяжкам в отправке этих сообщений в редакцию. Но и в редакции "Правды", судя по всему, уже не ждали от меня таких развернутых материалов, какие посылались мной с Седьмого съезда КПЯ. Холодок, ощущавшийся уже в то время в наших отношениях с японскими коммунистами, сказался в объеме той информации, которую публиковала "Правда" в связи с работой VIII съезда. Но, с другой стороны, сам факт моего присутствия в единственном числе на съезде, закрытом для посторонних наблюдателей, говорил о том, что в то время руководство КПЯ не хотело слишком охлаждать свои отношения с КПСС, видя по-прежнему в нашей партии полезного для себя политического союзника.
      Ниже я не собираюсь излагать ни содержание основных документов, ни ход прений на съезде. В течение нескольких дней речь шла на съезде о реальных и мнимых достижениях КПЯ в борьбе против японо-американского "договора безопасности", причем внимание участников съезда было сосредоточено на том, чтобы убедить и самих себя, и японскую общественность в увеличении влияния КПЯ на политическую жизнь страны. Уж очень хотелось тогда лидерам партии выпятить ее "авангардную роль" в том беспримерном по масштабам движении противников "договора безопасности", которое развернулось в Японии в 1958-1960 годах. Но главная цель съезда сводилась к тому, чтобы утвердить "Новую программу КПЯ", ориентировавшую японскую общественность на борьбу против "двух врагов: американского империализма и японского монополистического капитала",- борьбу, которая должна была вылиться, согласно этой программе, в "демократическую революцию", нацеленную на перерастание в перспективе в "революцию социалистическую".
      Слушал я эти прения уже не с тем доверием ко всему тому, что говорилось, и не с теми радужными надеждами, которые порождали у меня выступления лидеров КПЯ в предыдущие годы. После событий 1960 года мне стало уже ясно, как сильно расходились слова и дела руководителей японских коммунистов. Какие бы громкие фразы ни произносили они на съезде, какие бы боевые лозунги ни вносили они в документы съезда, я уже не видел во многих из лидеров КПЯ тех самоотверженных борцов за интересы людей наемного труда, которые готовы были бы идти в тюрьмы и на смерть во имя поставленных ими целей. За исключением небольшой группы старых революционеров типа Сига Ёсио, Касуга Сёити или Ивама Масао большинство вождей КПЯ были в то время озабочены лишь тем, чтобы сохранять лично за собой свои позиции в парламенте и в то же время содействовать заполучению для партии на выборах в парламент и в местные выборные учреждения наибольшего числа депутатских мандатов. Нет, не верили лидеры КПЯ в возможность перехода власти в их руки в обозримом будущем! А потому их устраивало стабильное состояние политического мира Японии, при котором коммунисты занимали бы в этом мире свою обжитую политическую нишу, дававшую бы им возможность заполучать депутатскую неприкосновенность и солидное положение в обществе, оставаться на виду у прессы и... безбедно существовать. Когда я побывал как гость в личных домах Носаки и Миямото, окруженных садиками и цветочными клумбами с розами и хризантемами, мне стало ясно, что эти люди уже не способны дерзать и готовить какие-либо революционные перевороты, что и по своему возрасту, и по своим взглядам они перестали быть теми истыми революционерами, за которых они себя продолжали тогда выдавать. Комфорт и материальное благополучие, окружавшие их в домашней жизни, уже превратили их из борцов на деле в борцов на словах.
      Стало мне ясно в то же время и другое: моих начальников руководителей ЦК КПСС нисколько не заботила утрата лидерами КПЯ их прежнего революционного пыла. Заботило их главным образом сохранение видимости того, что такая крупная зарубежная партия как компартия Японии продолжала находиться в сфере их влияния, чтобы советская общественность в условиях нараставших разногласий с КПК не усомнилась бы в прочности позиций КПСС в мировом коммунистическом движении. Задача Хрущева, Суслова и других руководителей КПСС состояла тогда в том, чтобы не допустить повсеместного раскола в мировом коммунистическом движении и любым путем сохранить под своим контролем как можно большее число зарубежных партий. В этом крылась главная причина заинтересованности руководителей КПСС в том, чтобы компартия Японии не ушла открыто на прокитайские позиции, хотя прежнего доверия к себе лидеры японских коммунистов в Москве уже не вызывали. Моя задача поэтому состояла в том, чтобы, не вдаваясь в схоластические партийные дискуссии делегатов Восьмого съезда КПЯ по вопросам стратегии и тактики, сообщать лишь вкратце читателям "Правды" о работе этого форума японских коммунистов и о принятых им документах. Сообщать благожелательно, без намеков на критику, чтобы не давать руководителям КПЯ каких-либо поводов для новых обид на КПСС и на меня лично.
      Тем не менее, пребывая в кулуарах съезда, я почувствовал, в отличие от того, что было на VII съезде КПЯ, некоторую осторожность и сдержанность большинства депутатов в общении со мной, их нежелание в беседах со мной затрагивать обсуждавшиеся на съезде вопросы. В результате общения в кулуарах с некоторыми из знавших меня коммунистами я вынес впечатление, что в руководстве КПЯ усиливались прокитайские настроения, в то время как в отзывах о КПСС стали проскальзывать подчас критические нотки. Но в то же время наряду с этими нотками продолжало наблюдаться и проявление дружественных чувств. Достаточно сказать, что на съезде под бурные аплодисменты делегатов членом Президиума ЦК КПЯ Хакамадой Сатоми была зачитана поступившая в адрес съезда приветственная телеграмма ЦК КПСС.
      В целом, однако, за сдержанным отношением ко мне делегатов съезда я не почувствовал вражды. В то время в рядах КПЯ, как видно, еще не выветрилось прежнее доброе и уважительное отношение как к КПСС, так и вообще к Советскому Союзу. И это мое впечатление нашло вскоре подтверждение в том теплом приеме, который оказали столичное и местные отделения КПЯ прибывшему в Японию в августе 1961 года первому заместителю Председателя Совета Министров СССР, члену Политбюро ЦК КПСС А. И. Микояну. Коллективный визит вежливости нанесли тогда Микояну в здании советского посольства самые видные руководители КПЯ: Носака Сандзо, Миямото Кэндзи, Сига Есио, Хакамада Сатоми и Касуга Сёити. В ходе этой встречи, как сообщалось в нашей печати, состоялась сердечная, товарищеская беседа руководителей КПЯ с высоким советским гостем. Но поистине теплый прием оказали Микояну местные отделения компартии как в Токио, так и в Осаке и Киото. На вокзалах, куда прибывал поезд с советским гостем, а также на улицах названных городов, по которым он проезжал, его приветствовали десятки тысяч людей, в большинстве своем коммунистов, что было видно по их красным флагам и приветственным транспарантам на русском языке, на одном из которых было написано: "Да здравствует страна строителей коммунизма!"
      Но хотя на поверхности политической жизни Японии дружественные связи КПЯ с КПСС оставались как будто прежними, тем не менее внутри КПЯ постепенно исподволь начинали все чаще развертываться дискуссии на тему о том, чью сторону следовало бы поддержать японским коммунистам в советско-китайских разногласиях. Весьма показательные сдвиги в пользу перехода группы Миямото на сторону КПК обнаружила его поездка за рубеж в Москву и Пекин осенью 1961 года. В Москве Миямото пробыл недолго, а вот в Китае задержался, Там он встречался с китайскими руководителями и совершил вояж по стране. Знаменательно было, что, вернувшись в Японию, он говорил только о Китае, и причем подробно и с восторгом говорил о достижениях китайских коммунистов. Основываясь на разговорах со своими знакомыми членами КПЯ, где-то в начале 1962 года я написал по этому вопросу докладное письмо в редакцию "Правды", которое, как мне сказали потом, "пошло на верх" и читалось членами Политбюро.
      Письмо это сыграло, как видно, определенную роль в моем последующем сближении с двумя влиятельными и хорошими людьми: бывшем корреспондентом "Правды" в Париже, занимавшем тогда министерский пост председателя Государственного комитета по культурным связям с зарубежными странами Георгием Александровичем Жуковым и бывшим военным специалистом по Японии, а в те годы возглавлявшим один из отделов названного комитета Иваном Ивановичем Коваленко, ставшим впоследствии видным работником Международного отдела ЦК КПСС, ответственным за связи с Японией. Когда делегация Госкомитета по культурным связям с зарубежными странами в составе двух названных выше лиц прибыла в Японию, то ее глава Г. А. Жуков тотчас же попросил посла Н. Т. Федоренко познакомить его со мной, сославшись при этом на рекомендацию главного редактора "Правды" П. А. Сатюкова. Так я встретился с Г. А. Жуковым - человеком, наделенным от природы ясным умом, необыкновенной работоспособностью и замечательным журналистским талантом. После бесед с Н. Т. Федоренко и другими посольскими работниками Жуков встретился со мной, и я долго знакомил его с обстановкой в Японии.
      Как государственному деятелю в ранге министра Жукову в Японии полагалось иметь постоянно в своем распоряжении кого-либо из советников посольства. Но, к изумлению посольских чиновников, привыкших соблюдать и чтить протокол, Жуков демонстративно отказался от выделенного ему в качестве эскорта на все время пребывания в Японии дипломата, заявив послу, что в ряде своих встреч на японской земле он хотел бы иметь рядом с собой лишь двух лиц: И. И. Коваленко и И. А. Латышева, т.е. меня. В ходе приватной беседы с послом Жуков окончательно убедил последнего, что "так надо", а затем в течение нескольких дней дипломаты посольства сопровождали его лишь тогда, когда речь шла о советско-японском сотрудничестве по линии возглавлявшегося Жуковым государственного комитета.
      Такой порядок общения с японцами Жуков избрал неспроста, ибо, помимо переговоров с японцами о культурном сотрудничестве, перед ним стояли еще две задачи. Первая - это задача личного характера. Как прирожденный журналист Жуков не мог уехать из страны, не получив о ней максимум сведений и впечатлений, необходимых для того, чтобы потом написать о ней либо очерк, либо брошюру. И в этом отношении определенные надежды он возлагал на мою помощь.
      Но была у Жукова, как и у его тогдашнего спутника И. И. Коваленко, еще одна, и притом самая главная и ответственная задача их пребывания в Японии. Эта секретная задача была поставлена перед Жуковым Центральным Комитетом КПСС. Суть ее сводилась к тому, чтобы выявить настроение руководителей КПЯ и как-то повлиять на них с целью предотвращения их сближения с КПК и перехода на антисоветские позиции. К выполнению этой задачи Жуков привлек и меня. Отчасти это объяснялось тем, что перед своим отъездом в Японию он ознакомился с моим информационным письмом, переданным из редакции "Правды" в ЦК КПСС. Но были у Жукова и другие причины контактировать не с посольскими работниками, занимавшимися вопросами связей с КПЯ, а со мной: просто Жуков со времени своей журналистской работы во Франции питал нелюбовь ко всем мидовским чиновникам, считая их лентяями, тупицами и стукачами. Ну а меня участие в такой деликатной политической миссии очень заинтересовало, тем более что с японскими коммунистами я постоянно соприкасался все четыре предшествовавших года.
      Поиски истины в нескольких беседах с лидерами ЦК КПЯ, в которых участвовали Жуков, Коваленко и я, поначалу не дали каких-либо результатов. Даже Носака, который, как считалось у нас, был настроен просоветски, не сказал ничего внятного. Беседа, правда, состоялась не в здании ЦК КПЯ, а в расположенном неподалеку здании больницы, где Носака находился по причине сердечного недомогания. Именно ему Жуков с моей помощью в качестве переводчика подробно изложил суть разногласий, возникших между КПСС и КПК. Но, выслушав все внимательно, председатель ЦК КПЯ ограничился лишь словами благодарности и не более. С Сигой мы по какой-то объективной причине встретиться не смогли, а Миямото был сдержан не менее, чем Носака. Конечно, эта сдержанность двух названных лидеров КПЯ настораживала, но не давала ясного представления о позиции руководства КПЯ в отношении советско-китайского спора.
      Оставалась еще беседа с Хакамадой. Его как человека, часто общавшегося с советскими дипломатами, решили пригласить на ужин в посольство СССР. На ужине с Хакамадой были посол Федоренко, советник посольства Мамин, ответственный за контакты с КПЯ, Жуков, Коваленко и я. Раскрутить Хакамаду в ходе этой встречи за вечерним столом с алкогольными напитками взялся Иван Иванович Коваленко, который, как я тогда узнал, когда-то встречался с Хакамадой в Москве во время одного из его приездов и почему-то полушутя величал его по-русски Михаилом Ивановичем. Поначалу Хакамада вежливо отмалчивался точно также, как и другие руководители КПЯ. Но потом, после двух-трех рюмок коньяка, Хакамада заметно расслабился, а Коваленко, воспользовавшись этим, полушутя-полусерьезно стал выводить его из себя преднамеренно бестактными вопросами на тему о политике КПЯ. И тогда Хакамаду вдруг прорвало: раскрасневшись, со злобными искорками в глазах, он вдруг стал выговаривать всем сидевшим за столом все то, что думали о нас его соратники. Повторив китайские обвинения в адрес КПСС, он обрушился на кремлевских руководителей с упреками в "великодержавном" и "бестактном вмешательстве во внутренние дела КПЯ" и в каких-то еще обидных для японцев действиях. И его гневный полупьяный монолог сразу же расставил все точки над "i".

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52, 53, 54, 55, 56, 57, 58, 59, 60, 61, 62, 63, 64, 65, 66, 67, 68, 69, 70