Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Парадоксия: дневник хищницы

ModernLib.Net / Контркультура / Ланч Лидия / Парадоксия: дневник хищницы - Чтение (стр. 6)
Автор: Ланч Лидия
Жанр: Контркультура

 

 


А когда я однажды хотела уйти сама, он приковал меня наручниками к раковине на кухне. Как-то раз после очередного скандала он вернулся весь грязный и пыльный. Уж где он валялся, не знаю, но он утверждал, что лежал на путях — хотел, чтобы его переехал поезд. В ожидании поезда он заснул на путях. Какой-то бомж оттащил его с рельсов в самый последний момент, когда поезд уже подходил к станции. Вся его жизнь сплошняком состояла из промахов, упущений и нестыковок. Еще бы чуть-чуть… но «чуть-чуть» не считается. Он очень гордился одним своим знаменитым приколом — еще во Флориде, — сообщение о котором прошло даже по Associated Press. Он забрался на силовой трансформатор, на самый верх. С собой у него было радио; орало Doo-Wop на всю округу. Сигаретная пачка закатана в рукав. Волосы дополнительно смазаны гелем, чтобы их не трепал ветер. Какого хрена его туда понесло? Ну… посидеть, подумать о жизни. Выкурить сигаретку. Кто-то вызвал полицию — испугался, что он собирается спрыгнуть. Полицейские вызвали пожарных, а те, в свою очередь — скорую помощь. Все приехали одновременно, под рев сирен. Когда он сообразил, что все это — из-за него, он очень долго смеялся. Полицейские постарались решить дело миром и принялись уговаривать его спуститься, выкрикивая в матюгальник ободряющие слова. Но он же не собирался оттуда сигать. Ему просто хотелось выкурить сигаретку. Но самый прикол — он забыл зажигалку. С высоты в двадцать футов он очень вежливо попросил одного из копов бросить ему спички. Улыбаясь во все свои тридцать два зуба. Когда он спустился на твердую землю, коп первым делом вломил ему в челюсть. Потом заломил ему руки за спину и нацепил наручники. Джонни арестовали по обвинению в нарушении владений. Сообщение Associated Press было предельно кратким: «Неудавшийся самоубийца просит последнюю сигарету. Полиция Санкт-Петербурга пресекает попытку самоубийства».

В этом весь Джонни.


После каждой особенно крупной ссоры Джонни притаскивал в дом очередное животное — в знак примирения. В тщетных попытках меня задобрить. Сперва появился большой белый кролик, чья симпатичная, хотя и дебильная мордашка могла умилить и растрогать кого угодно. Я, собственно, и умилилась. И умилялась до тех пор, пока он не начал ссать на постель. Потом появилась кошка; чтобы кролику было, с кем поиграть. Может, ему одиноко — вот он и писает на постель. Кролику сделалось веселее. Милое существо периодически избивало кошку своими сильными задними лапами, при этом на его глупой морде застывала радостная улыбка. Очень похожая на мою, когда я издевалась над Джонни — и физически, и морально. Потом у нас поселились — в порядке поступления, — сцинк, игуана и геккон, обладавший талантами хамелеона, в том смысле, что он здорово маскировался, сливаясь с окружающей обстановкой. Мы каждый день выпускали его из клетки пастись на воле. Оказалось, в его лице мы разжились домашним истребителем насекомых. Геккон сожрал всех пауков, мух и тараканов. Очень полезное в доме животное, неприхотливое и дешевое в содержании, каковым следует обзавестись всем ньюйоркцам.

Потом был бирманский питон четырех футов в длину, который должен был вырасти до двенадцати футов. Очень привязчивое и испорченное существо. Любил заползать мне под одежду, чтобы погреться. Когда я ложилась спать, он оборачивался вокруг моей ноги или руки, и можно было не опасаться, что Джонни ко мне полезет. Его вялые медленные движения были как тоник для стресса. Постоянное раздражение.

Чтобы нормально кормить змеюку, мы начали разводить мышей. Дешевле, чем покупать корм в зоомагазине, где мы и так закупали оптовые партии живых сверчков, кошачьей жрачки, прессованных травок для кролика, опрыскивателя от блох, освежителя воздуха и дощечек для точки когтей.

Можно представить, сколько времени и сил уходило на содержание всего этого зверинца, но это ничуть не мешало нашим шумным скандалам, которые стали уже ежедневными. Мы ругались по поводу денег, секса, наркотиков — даже погоды. Джонни устроился на работу в одну строительную компанию, которая занималась строительством кооперативов в Верхнем Ист-Сайде. Он постоянно жаловался на то, что он убивается на работе, что работает он с козлами, и хозяин конторы — тоже козел, и прорабы — козлы, и платят ему маловато. Это Флорида его испортила. Там он был сынком профсоюзного лидера, приходил и уходил, когда ему вздумается, и все равно получал свои семнадцать с полтиной час. Здесь же, за неимением влиятельного папаши, ему приходилось являться вовремя и работать наравне с остальными. Для такой самолюбивой персоны со столь ранимым эго это было слегка чересчур. Он приходил домой полутрупом, падал на диван и заставлял меня пить вместе с ним его любимое пойло. Называется «Пепельница»: берется бутылка «Бадвайзера», и туда выливается стопка водки. В общем, «ерш» как он есть. Алкоголь я потребляла исключительно для того, чтобы запивать колеса — так лучше вставляет. А выпивать просто так мне казалось тупым и скучным. Но его показательный передозняк опустошил все наши запасы секонала. Что злило меня до сих пор. Доктор из клиники на 2-й авеню послал нас подальше после того, как к нему обратились из Беллевью — интересовались насчет рецептов. То, что я не хочу с ним пить, Джонни воспринимал как кровную обиду. Он орал на меня, обзывал стервой, бездушной пиздой и нетерпимой сволочью. Собственно, я такой и была. Пьяный, Джонни был нежным, довольным и добрым — до пятой рюмки. После пятой в нем просыпался зверь, слепой в своей ярости и преисполненный деструктивных позывов, каковые позывы, как правило, были направлены на мои вещи. Обычно я уходила из дома — его инфантильные приступы гнева меня изрядно подзаебали. Однажды, когда он полез ко мне спьяну, а я не дала, он обозвал меня фригидной сучкой и тут же — бесстыдной блядищей, я опять психанула и ушла ночевать в подруге. Когда же я утром вернулась домой, зная, что он уже должен уйти на работу, вся квартира была раскурочена. Он спалил всю постель — одна обожженная дырка еще слабо дымилась на одеяле, — сорвал с окон жалюзи и занавески, вынул из шкафа все мои вещи и изорвал их в лохмотья. Он даже не поленился выдолбить дырки в стенах и исписать их все толстым черным маркером. Типа: «Спасите меня, я здесь» — и стрелка, направленная на зияющую дыру, или «Брат, угости меня выпивкой», или «Мне нравится, как ты меня ненавидишь». И все животные, кроме змеи, были зверски убиты — с каким-то бессмысленным изуверством. У всех мышей были выколоты глаза. У ящериц — оторваны головы. Кошка — освежевана. Зажаренный кролик красовался на блюде на столе в кухне. Лишь через несколько лет я узнала, что шкуру кролика он отдал одному моему приятелю-барабанщику, который украсил ей свои ударные. Я собрала небольшую сумку и обыскала его грязные шмотки на предмет денег. Ему только что дали зарплату. Ага. Вот, в кармане. Триста семьдесят шесть баксов. Я оставила ему десятку и поехала в аэропорт. Отсосала таксисту-иранцу, чтобы не платить сороковник по счетчику.

17

Лос— Анджелес, бесконечно разросшиеся предместья -как решетка вокруг Голливуда, обманная Мекка эгоцентричных мечтателей и прожектеров. Все либо крутятся в Голливуде, либо вкалывают день и ночь, чтобы туда пробиться. Город вымощен расколотыми вдребезги мечтами, разбитыми сердцами и несбывшимися надеждами. Все томятся в ожидании своих пятнадцати минут славы, не понимая, что это мизерное прикосновение к величию отравит им весь остаток жизни — обернется мучительным плачем о том, что могло бы быть, что должно было быть, но чего никогда не будет.

Лос— Анджелес. Его история случайного и бессмысленного насилия, шальной стрельбы из проезжающих мимо машин, снайперов со скоростного шоссе, серийных убийц, религиозных культов, бессчетных аварий и несчастных случайностей вращается вокруг вечной возможности, что у всякой пиявки будет свое огроменное счастье, что для всякого законченного неудачника приготовлена своя большая удача -вот она, совсем рядом. Кажется, протяни только руку… Голливуд сотворил новый Содом с помощью корпоративной машины, которая кормится перемолотыми костями жертвенных подношений. Его непотребная роскошь, незаслуженная слава, несметные богатства легко уживаются рядом с отчаянной бедностью такого размаха, что она навсегда — незамечена, выпущена из внимания, — ее так легко игнорировать и избегать. Могучие рвотные массы набухают в его прокисшем раздувшемся брюхе.

Каждый едет в Лос-Анджелес со своей мечтой. У меня тоже была мечта: сбежать от этого долбоеба в Нью-Йорке, который вселился в мою жизнь, как нечистая сила — стал моим наваждением, моей одержимостью. Маленькая передышка, дня три-четыре — чтобы прочистить мозги. Я позвонила Милашке. Горячая штучка, пробившаяся в Голливуд. Танцовщица экзотических танцев и стипритерша по совместительству, с роскошными формами а-ля Джейн Мансфилд. Рыжая, соблазнительная — она всегда знала, где, чего и с кого поиметь. Я ее знала еще по Нью-Йорку. Подруга подруги. Собственно, я-то ей и предложила потрясти сиськами в «Диком Западе». Типа пристроила девочку. Даже трусы ей давала, которые поприличней. В плане ответной услуги она пригласила меня на вечеринку к каким-то своим друзьям — отпраздновать мой первый вечер в Городе Огней. Сказала, чтобы я обязательно познакомилась с Марти, который там тоже будет. Совершенно безбашенный байкер. И не просто так байкер, а даже гоняется на спидвее. Днем подрабатывает парикмахером в Малибу. Она утверждала, что этот Марти — как раз в моем вкусе, что означало, как я поняла: извращенец с большой-большой припиздью. Милашка сказала, что он вырос в Топанге, завернут на Чарли и окружает себя девицами с явно садистскими сексуальными отклонениями. Она даже не сомневалась, что он мне понравится.

Публика на вечеринке была что-то с чем-то: девушки из Долины, качки, рокабилли. Я умотала на кухню — в поисках чего-нибудь покрепче ликера. Обнаружила вазочку с метаквалоном, скромно задвинутую за банку с порошковым витамином С. Я заглотила одно колесико и прикарманила три на потом. В конце концов, я собиралась пробыть в ЛА несколько дней.

Кто— то врубил стерео на полную мощность. Стены, обвешенные плакатами, задрожали от музыки раннего Карла Перкинса. Сквозь открытую дверь мне было в видно, что в гостиной образовался кружок, в центре которого придурялся какой-то немытый байкер -надо думать, тот самый хваленый Марти. Откинув назад свои сальные волосы, он изображал всякие малопристойные телодвижения в неумелой пародии на Элвиса. Зрители громко хлопали в ладоши, явно в восторге от представления. Мне стало противно, не то чтобы очень, но так — слегонца.

Решаю пройтись по хозяйской спальне и ванной — поискать какие-нибудь сувениры, чтобы окупить поездку. Дешевенькая бижутерия на подносике на комоде. Ничего интересного. Открываю верхний ящик. Та же дешевая бижутерия и толстая стопка кредитных карточек, перехваченная резинкой. Прячу в карман Mastercard — на память. Роюсь в шкафчиках в ванной. Нахожу пузырек с валииумом по десять миллиграмм. Отсыпаю себе полную горсть. Настроение поднимается. Решаю даже пойти пообщаться с народом, прежде чем тихо отчалить. Открываю дверь ванной и едва не налетаю на Марти, который стоит — чистит ногти перочинным ножом.

— Колесная мазь, — объясняет он.

Да, я чувствую запах. И этот запах меня заводит. Как запах бензина. Как моя первая настоящая ебля с голубоглазым блондинистым мальчиком — сыном автомеханика.

— Я щас вернусь, — говорит он, расстегивая ремень. Угрюмый порочный маньяк.

Я выхожу на балкон. Как я понимаю, он будет меня искать.

Смотрю на подсвеченные очертания ЛА на фоне ночного неба, неоновый плеск рекламы. Пытаюсь прикинуть в уме, сколько долларов тратится здесь в минуту в бешеной гонке за очередной удачей — на очередной гениальный проект, очередную звезду, очередной выдающийся фильм. Сколько сейчас происходит афер, вымогательств, изнасилований, грабежей. Сколько пьяных трудяг, измудохавшихся за день, сейчас вымещают свое раздражение на босса-придурка на женах и детях. Скольких разбушевавшихся выпивох выкинут сегодня из баров на улицу. Сколько выстрелов прозвучит в перестрелках мексиканских гангстеров. Сколько детишек сегодня впервые снимется за деньги с каким-нибудь похотливым вонючим козлом, который подцепит их, не выходя из машины, на бульваре Голливуд, или на Санта-Моника, или на Креншоу.

Я не слышала, как он подошел. Почувствовала, как он дышит мне в затылок.

— Как насчет обстоятельно поебстись?

Я уже знала, что не откажусь от его предложения.


Марти был полукровкой — наполовину индеец-чероки, наполовину черный ирландец. Иными словами, гремучая смесь. Он говорил на каком-то странном диалекте: скоре Голубой хребет, чем Южная Калифорния. Юность провел, разъезжая на грязных байках на задворках хипповской общины Manson Family в каньоне Топанга. Наблюдал за оползнями, которые периодически сносили их лагерь из убогоньких хижин, устроенный в долине достаточно близко от Малибу, но все-таки на расстоянии в несколько световых лет. Он оставался там, потому что, как он говорил, уважал злобный нрав Матери Природы. Тем более, что его домик, где они жили с братом — полным дебилом и отморозком, — только что выстоял после очередного грязевого оползня. Пусть там грязюка ужасная, но не бросать же из-за этого дом. Вот когда он развалится окончательно, тогда можно будет подумать о переезде. Я оценила его здравомыслие. И добродушно-веселый нрав. Пригласила его к себе в отель. Завтра вечером. Когда он закончит возиться с прической какой-то там будущей кинозвезды категории В, которая частенько захаживала к ним в салон — кстати, очень хороший салон, выше среднего уровня, хотя по виду, может быть, и не скажешь, — в паре кварталов от пляжа, где Марти работал четыре дня в неделю.

К свиданию я приготовилась: заглотила парочку метаквалона и запила их «Jack Daniels». Оделась во все черное, накрасила губы, надела туфли на шпильках и приглушила свет. Отперла дверь и оставила ее слегка приоткрытой — буквально на волосок. Просунула под замок крышечку от отрывных спичек с надписью соблазнительно пожарно-красными буквами «ПРАВДИВЫЕ ПРИЗНАНИЯ», номер 900 разорван надвое. Я знала, что он догадается, что надо делать. Помастурбировала для стимула, обмакнув пальцы в виски. Так приятно, когда пощипывает. Мне стало так хорошо, что я сама не заметила, как задремала. Проснулась из-за того, что мне к горлу приставили что-то острое. Ножницы. Запах геля для волос и колесного масла — как едкий пьянящий дурман. Телевизор работал с отключенным звуком. На пустом канале. Его черно-белые отсветы подрагивали на постели.

— Ты умрешь за меня? — прошептал он, цитируя фразу Мэнсона, сказанную им Тексу Уотсону за несколько месяцев до убийства Тейт и Ла Бланки.

— Я убью за тебя, — солгала я в ответ, скрепив таким образом нашу связь, которая продолжалась два года. Бурный роман белой швали. Новая вариация старой истории любви и ненависти.

Секс был как вихрь невысказанных угроз, смертоубийственных вероятностей, воспоминаний о будущем. «Пустоши», «Бонни и Клайд», «Бостонский душитель», «Я хочу жить». Разрозненные фрагменты киношных грез, вплавленные в сознание. Пойманные в западню времени — заключенные в зоне, где минуты растягиваются в часы.

Когда я проснулась, его уже не было. Но он оставил записку. Спермой на зеркале: «Внизу, в 7».


Он приехал за мной на старой «форде-пикапе» 58-го года выпуска, цвета детской неожиданности. Мы покружили по Уоттсу и подъехали к «Поросенкиному огузку» — палатке-барбекю на вынос, которая представляла собой одинокую стойку, закрытую пуленепробиваемым стеклом. Низкий, засиженный мухами потолок. Меню с грамматическими ошибками приколото прямо к стене. Старенький вентилятор под потолком грозил обвалиться в любой момент. Мы заказали свиные ребрышки, картофельный салат и бобы со специями. Запах еды на облизанных пальцах держался еще несколько часов. Запах, который всегда будет напоминать мне о нем: о его сколотых волчьих зубах, о том, как волосы постоянно падали ему на один глаз, как он машинально подправлял на ходу джинсы, перёд которых периодически выпирал под напором эрекции — с произвольными интервалами. О нашем первом почти убийстве.

Он сказал, что ему надо смотаться в Инглвуд. Забрать деньги у одного приятеля, который ему задолжал две с половиной штуки. За починку раздолбанной вусмерть «веспы». Сказал, что обернемся мы быстро. Заберем деньги и сразу смоемся. А на обратном пути, может, заскочим на представление Эдди Винсента по прозвищу «Ясная голова», который давал по три концерта в день в «Парисьене», довольно прикольном джаз-баре, куда любили захаживать пожилые черные парочки, чтобы вспомнить о юных голах и чуток растрясти задницу. Если все пойдет по плану, мы как раз успеваем на одиннадцатичасовой концерт.

Я сразу почувствовала, что тут что-то не так. Но все равно согласилась ехать. Не могла устоять — хотелось увидеть, какой он в деле. Мы зарулили в подземный гараж, выключили все фары и пару минут посидели в машине, чтобы глаза привыкли к темноте. Из-под пола гудит электрический генератор, гул звенит в темноте странным эхом. Он открыл бардачок и достал «Rigid». Нож с двенадцатидюймовым лезвием. Протер лезвие заскорузлым носовым платком, потом плюнул на рукоятку, протер ее тоже и положил нож на колени. Надел потертые кожаные перчатки, поднял нож и поцеловал его на удачу. Убрал нож в ножны, закрепил их на поясе. Улыбнулся кривой улыбкой, прошептал: «Ну, пошли…» Велел мне оставить дверцу чуть приоткрытой. Только совсем чуть-чуть. Чтобы свет был, но в глаза не бросалось.

Нас поглотила слепая черная пустота. Не видно вообще ни хрена. Непонятно, где зад, где перед. Шепчу ему:

— Марти… Марти…

Он шикает:

— Тсс… пошли…

Он приоткрыл дверь на лестницу, так что в щель просочилась узенькая полоска серебристого света. Еще ничего даже не началось, а у меня уже кровь колотилась в висках.

— Не произноси мое имя, пока мы не выберемся отсюда, и вообще, блядь, молчи, даже дыши через раз, — прошептал он, уткнувшись губами мне в шею. Кивнул в сторону лестницы и пошел первым, даже не оглянувшись, иду я за ним или нет. Разумеется, я иду. Хотя ноги как ватные. Один этаж, второй, третий. Двери в коридор — все заперты. Но его это не останавливает. Наоборот. Он преисполнен решимости. На шестом этаже он оборачивается ко мне и улыбается. Дверная ручка медленно проворачивается под его рукой. Свободную руку он запускает мне между ног, где джинсы уже мокроватые от возбуждения. Сгибает пальцы и вытаскивает меня в коридор за интимное место. Закрывает за нами дверь. Подносит пальцы к губам, нюхает остаточный аромат нервных секреций. Находим внешнюю лестницу. Спускаемся обратно на второй этаж, проходим по коридору, останавливаемся у двери в квартиру 9В. В голове звучит «Белый альбом» Битлов — сразу весь. Он дергает дверь. Заперто. Бьет по двери ногой. Нет ответа. Свет в квартире горит, на заднем плане тихонько играет музыка.

— Блядь… пошли на пожарную лестницу, — говорит он, поглаживая ножны на поясе. Мне так вставило адреналином, что я даже думать связано не могу, не говоря уж о том, чтобы спорить. Я послушно иду за ним — обратно на внешнюю лестницу. Еще немного — и я точно описаюсь от волнения. Я понятия не имею, что это за парень, которого мы ищем, и что мы будем с ним делать, когда найдем. Мы выходим на крышу. На небе светит половинка луны в обрамлении серебряных точек; расположение мертвых звезд в точности повторяет расположение мурашек у меня на спине. Марти прижимает меня спиной к двери. Открывает застежку на ножнах. Щелчок кнопки — как грохот выстрела. Он достает нож и обводит мой контур на двери — наподобие контура трупа на месте преступления. Лезвие разрезает толь, как глазурь на торте. Одной рукой держит меня за горло. Жарко дышит мне прямо в лицо. Отводит мне руку чуть в сторону острием ножа и ведет лезвием буквально впритык к моему бедру. Пинком расставляет мне ноги. Втыкает нож между ними и вкручивает его в дверь. Трется о рукоятку. Говорит, чтобы я свела ноги. Чтобы держала нож прямо пиздой. Чтобы держала крепко. Потом он расстегивает свои джинсы. Лоснящийся член вываливается наружу. Его болотистый мшитый запах мешается с ароматом гардений и морского ветра. Марти бьет членом о рукоятку. Тихонько стонет.

Я уже не могу — так хочу, чтобы он меня выебал: швырнул со всей силы о стену, раздавил своим скользким членом, смял, уничтожил. Он хватает меня и разворачивает лицом к двери; швыряет так, что я обдираю щеку. Грубо стаскивает с меня джинсы, шепчет: «Тсс… только тихо…» — трется членом мне между ягодиц. Обводит головкой вокруг сжавшейся от предвкушения дырочки.

Резкий, судорожный толчок. Сразу — и до конца. Секундная паника сразу сменяется облегчением. Ожесточенной сосредоточенностью. Он вскрывает меня. Рвет сзади, как кровожадный блудхаунд. Длинный нож — поперек груди. Стальной край прижимает сосок в молчаливой угрозе. Бред.

Возвращаемся к машине. Чем ближе к Смерти, тем живее себя ощущаешь. То, что нас объединяет и связывает — потребность все время давить на газ. Скорость. Хаос. К чему тяготеет он: гнать на предельной скорости на грязном, замызганном байке по грязным дорогам, собирая коктейль из раздробленных костей, треснутых черепов, бессчетных походов в травмпункты. Как оправдание его поведения. Чем одержима я: скачки кровяного давления, стимуляция адреналиновых желез — так чтобы зашкаливало. Играть со Смертью. Дразнить ее. Наш брачный обет: пугать друг друга до смерти — пока оная смерть нас не разлучит. Равнодушные мерзавцы — мы оба. Наша подпитка — страх. Страх: величайший афродизиак.

18

Хибара Марти в Топанге накрылась после нашего второго свидания. Сложилась, как карточный домик, под тоннами грязи. Ему удалось спасти кое-что из одежды, байк и грузовичок. Братец тоже благополучно спасся — с рюкзаком шмоток и коробкой кассет. Мне удалось втихоря выехать из отеля, не заплатив по счету. Мы решили подыскать себе временное пристанище — все трое. Нашли подходящее место в Венисе, почти в самом бандитском районе. Маленький полуразрушенный домик в паре кварталов от пляжа. Достаточно ведьмоватое местечко, чтобы местные дети не шастали к нам во двор. Их старшие братья — законченные уголовники — мотали сроки в местах не столь отдаленных. Удивительно, как к нам никто не вломился. Разумеется, красть у нас было нечего. Однажды утром, в воскресение, к Марти пристал какой-то придурочный отморозок, прямо около дома. Грозил ему дробовиком. Но Марти его запугал. Сказал, что если этот дебил его грохнет, он будет являться к нему в страшных снах, и что ведьма, с которой он живет, проклянет не только его самого, но и все его семейство — страшными заклинаниями сантериа и вуду. В лучших традициях кровной мести. Так что если парнишка хочет убить его исключительно для того, чтобы его приняли в банду, то — пожалуйста. Ради бога. Но оно того не стоит. Проклятие падет на всю банду. Юный мексикос стушевался и убежал, бормоча извинения. Пробежал полквартала, споткнулся, упал — дробовик выстрелил, расколов сонную тишину воскресного утра. Марти долго смеялся. Больше нас никто не беспокоил.

Я целыми днями писала в тетрадках всякую ерунду, бесцельно бродила по Венису, иногда забредала на пляж. Периодически соблазняла какого-нибудь юного гангстера лет четырнадцати. Раз или два в неделю Марти уматывал в Сан-Бернадино, Бейкерсфилд или Вентуру. Я увязывалась за ним — как прислужница в кровавой бане. Из недели в неделю — все то же самое. Целыми днями он чинит свой мотоцикл, восстанавливаясь после прошлой недели. Загружает грузовичок, едет часов этак дцать, потом пересаживается на байк. Пара минут бешеной гонки — и мотоцикл вдрубезги. Дальше — перевязать раны, загрузить что осталось от байка обратно в грузовичок, и ехать еще часов дцать, приходя в себя. Починить мотоцикл. Синяки сходят — и все по-новой.

Сезон спидвея закрылся. Свободного времени стало навалом. Мы не знали, куда себя деть. Надо было искать что-то новое, чтобы поддерживать выбросы адреналина, на который мы оба подсели. Ночные поездки по городу, по предместьям и пригородам, по отдаленным общинам. Что-то вроде паломничества по местам боевой славы убийц и маньяков. Просто чтобы не расслабляться. Марти знал все «горячие точки». Места, где Хиллсайдский Душитель выбрасывал трупы жертв. Угодья Ночного Охотника. Все пристанища Чарли. Обычно мы ехали молча. Чем ближе к цели, тем больше волнения. Сидишь, как на иголках. Марти выдумывал всякие игры, чтобы меня проверить: посмотреть, сумею ли я угадать точное место. Просил, чтобы я показывала дорогу, хотя я в первый раз видела эти места. Спрашивал, как бы я избавлялась от трупов. Так же нагло, как Буоно или Бьянки, которые бросали трупешники на видном месте, ничуть не заботясь о том, чтобы как-то их спрятать? Или, может быть, я разрезала бы их на маленькие кусочки, распихивала по мусорным мешкам и выкидывала на ближайшей помойке — или просто оставляла на жарком солнце, на радость грифам? Пусть бы гнили себе потихоньку где-нибудь на Голливуд Хилз, или в Пасифик Палисадес, или в Эрмоза Бич, где их обнаружили бы совершенно случайно и по прошествии нескольких дней — какой-нибудь любопытный сосед, или не в меру любознательный почтальон, или встревоженная родня, — распухших и синих. Их посмертные маски — навеки застывший ужас.

Марти придумал еще одну штуку: чтобы мы оставляли на месте былых преступлений что-нибудь от себя — кровь, мочу, сперму, куриные кости, пустые пакетики из-под чипсов, отрывные спички, пробки от бутылок, пряжки от ремней, да что угодно. Как ритуальное приношение. Что-нибудь от себя — в обмен на заряд энергии. Прорыв в иные пространства, взвихренные зоны, карты которых мы составляли по дешифрованной широте, долготе и астрологическим положениям. Увлеченные продолжительными обсуждениями географической рвоты. Лос-Анджелес с его долинами и холмами, изблеванный из земных недр — когда-нибудь его снова заглотит земля. Одно хорошее землетрясение — и его шаткое основание рассыплется.


Нас уже не возбуждали простые поездки по местам чьих-то чужих преступлений. Мы все больше и больше склонялись к тому, что пора составлять свою карту. Топографический план, расчерченный на квадраты и размеченный значками мисдиминоров. ((прим.переводчика: мисдиминор — категория наименее опасных преступлений, граничащих с административными правонарушениями.)) Атлас автомобильных дорог с потайными отметками мелких правонарушений — чтобы потом вспоминать и злорадствовать. Поджоги, вандализм, похищения домашних животных, кражи со взломом, мошенничество. Сперва — преступления без потерпевшего. Пока возбуждение не утратило новизну. Пока нам не приелось. Пока не возникла необходимость в подпитке, которую может дать только страх. Чужой страх.

Мы приехали в бар «У Эла» — задрипанное заведение в индустриальной зоне за городом. Обычно там собиралась местная полубогема с претензией на тонкий вкус, музыканты, будущие музыканты и мелкие сошки из фирм звукозаписи в поисках новых звезд. Иногда забредали отдельные хиппари-туристы, изведшие полбака бензина в поисках места, где можно разжиться травкой. Мы с Марти были настроены очень решительно. Оставалось лишь выбрать жертву. Какой-нибудь лох-иностранец — как раз то, что надо. Минимальное сопротивление и почти никакого риска неприятных последствий. У бара мы углядели какого-то пьяного австралийца, который заказывал двойную водку, сверкая бумажником с толстой пачкой наличности. Мы переглянулись и радостно заулыбались. Можно мысленно открывать карту и помечать место большим жирным крестиком.

Я подкатила к заморскому гостю, вызвала на разговор, потихоньку выуживая информацию. Его реплики — обычная пьяная похвальба. В город приехал на несколько дней, по делам. Встретиться кое с кем из Голливуда. В общем, весь из себя крутой. Рассказала ему про один очень даже пикантный закрытый клуб под названием «FUCK», где полуголые мальчики-девочки неистово предаются блуду с членовредительством и извращениями. Мы с другом как раз туда собираемся, но у нас нет машины. Если он нас довезет, мы проведем его в клуб. Он купился. В общем, веселье наметилось. За его счет.

Его взятая на прокат машина стояла на стоянке на задах бара. На улицах было темно и пустынно. Ни единой живой души. Я плюхнулась на переднее сидение рядом с нашей «отметочкой». Марти сел сзади. Мы проехали всего пару кварталов, а я уже была мокрая от возбуждения. Сзади раздался щелчок выкидного лезвия. Я не оглядывалась назад, но я чувствовала, как Марти кромсает кожаное сидение. Чувствовала запах кожи, расходящейся под ножом. Потом Марти резко подался вперед и принялся нашептывать всякие непотребства на ухо нашему гостю с далекого австралийского континента — например, как ему мои сиськи, нравятся? Может, он хочет мне вставить? Или может, зарулим в ближайший пустой гараж, и там ему, может быть, отсосут. Даже в своем пьяном ступоре парень сообразил, что здесь что-то не чисто. Но сделать ничего не смог. Видимо, из-за врожденной тупости. Он до сих пор не заметил, что Марти поганит ему сидение — вырезает на нем пентаграммы, иероглифы, матерные ругательства.

Из Марти поперла агрессия. Он обзывал австралийца пидором, обывателем и дешевкой, дебилом и импотентом. Прошептал ему на ухо: А у тебя член, вообще, есть? Если есть, то сейчас не будет… если немедленно не остановишь машину, не отдашь нам ключи и не исчезнешь, чтобы мы тебя больше не видели. НЕМЕДЛЕННО. Острие ножа плотно прижато к правому ухо, маленькая надсечка наливается кровью. Алая переливчатая жемчужина.

Наша «отметочка» поворачивается ко мне, ища сочувствия. Он на грани истерики. В налитых кровью глазах дрожат алкогольные слезы. Марти смеется. Говорит, он обращается за состраданием не к тому человеку. Тут на жалость рассчитывать не приходится. Это я разработала план всей нашей маленькой операции. Я — безжалостная и кровожадная наркоманка-убийца, причем кровожадная в буквальном смысле слова, я пью кровь своих жертв, и мне нравится наблюдать, как большие и сильные мужики умоляют меня сохранить им жизнь и рыдают, как маленькие истеричные девочки. Если он хочет понять причину, то пусть зазря не напрягает мозги. Причины нет. Нам не нужны никакие причины. Он нас смертельно обидел своим грубым отказом, когда ему предложили хорошую еблю с роскошной пиздой. Был бы он мужиком… он бы не отказался. Марти признался, что сам он ни разу не пропустил ни одной пизды… понимаешь, приятель, пизда — это золото. Манна небесная. Это ТО САМОЕ. Смысл жизни. Мужик, который не боготворит пизду, не умеет ценить жизнь. Жизнь с пизды начинается, и если тебе повезет, то в пизде и ЗАКОНЧИТСЯ.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10