Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сделка Райнемана

ModernLib.Net / Политические детективы / Ладлэм Роберт / Сделка Райнемана - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Ладлэм Роберт
Жанр: Политические детективы

 

 


Роберт Ладлэм

Сделка Райнемана

Предисловие

20 марта 1944 года

Вашингтон, округ Колумбия

Рослый офицер, стоя у окна отеля, задумчиво глядел сквозь стекло на очертания Вашингтона за завесой из дождя и тумана.

– Дэвид, – окликнула его молодая женщина, войдя в комнату. В руках у нее был плащ.

Очнувшись от своих мыслей, офицер обернулся:

– Ты что-то сказала. Джин?

Тщетно пытаясь скрыть свое беспокойство и страх, женщина смотрела на него.

– Скоро конец, – сказала она тихо.

– Через час все будет ясно, – отозвался он.

– Ты думаешь, они придут все?

– Да, у них нет выбора, как и у меня! Помоги мне надеть плащ. Дождь, по-видимому, не скоро прекратится.

Левая рука Дэвида была на перевязи. Расправляя плащ, Джин заметила, что на армейском кителе нет знаков различия, только ткань на их месте была чуть темнее. Не было ни погон, ни нашивок, ни золотых инициалов страны, которой он служил.

– Это то, с чего я начинал, – сказал Сполдинг, перехватив недоуменный взгляд Джин. – Ни имени, ни звания, ни биографии. Только номер и буква. Я хочу напомнить им об этом.

– Они убьют тебя, Дэвид, – молвила чуть слышно девушка.

– Это единственное, чего они не сделают, – возразил он спокойно. – Не будет ни убийства, ни несчастного случая, ни неожиданного приказа о переводе в Бирму или Дар-эс-Салам. Они не могут знать, что у меня на уме.

Он нежно улыбнулся и коснулся милого лица Джин. Глубоко вздохнув, она попыталась взять себя в руки, но это ей плохо удавалось. Затем помогла ему продеть правую руку в рукав плаща и осторожно накинула свободный край его на левое плечо Дэвида. А потом, прижавшись лбом к его спине, произнесла дрожащим от волнения голосом:

– Я буду мужественной, обещаю тебе.

* * *

Выходя из отеля «Шорхэм», Дэвид кивнул швейцару.

Нет, ехать на такси ему не хотелось. Надо пройтись пешком, чтобы дать улечься бушевавшему в нем чувству гнева.

Возможно, в последний раз он носит форму, с которой сам уже снял все знаки различия.

Скоро он войдет в здание военного департамента и назовет охраннику свое имя.

Дэвид Сполдинг.

Это все, что он скажет. Вполне достаточно. Никто его не остановит, никто ему не помешает.

Опережая его, понесутся команды, отданные безымянными лицами, и он, таким образом, сможет пройти беспрепятственно по безликим, с серыми однотонными стенами, коридорам до комнаты, на двери которой нет никакого номера.

Эти распоряжения будут посланы по цепи из контрольно-пропускного пункта во исполнение спущенного свыше сверхсекретного приказа, о котором из посторонних никто никогда не узнает...

Они станут требовать, яростно настаивать.

Но он будет непреклонен.

И это известно им – тем, кто заправляет всем, оставаясь в тени.

В той, без номера, комнате соберутся люди, о существовании которых он и не подозревал еще несколько месяцев тому назад. Теперь же их имена стали для него символом лживости, продажности и предательства. И он, размышляя об этих типах, невольно испытывал раздражение.

Говард Оливер.

Джонатан Крафт.

Уолтер Кенделл.

Сами по себе эти имена звучали безобидно, их могли носить сотни тысяч. Они такие... ну, обычные для Америки.

Однако из-за этих субъектов, которых звали так, он чуть не лишился рассудка.

Они все будут там, в кабинете без номера. И он напомнит им о тех, кого с ними не будет.

Об Эрихе Райнемане. Из Буэнос-Айреса.

Об Алане Свенсоне. Из Вашингтона.

О Франце Альтмюллере. Из Берлина.

Это уже другие имена. И иные ассоциации...

В общем, он оказался в пучине обмана и вероломства. И те, из-за кого все это случилось, – враги ему.

Господи, как могло произойти такое?!

Разве возможно подобное?!

И тем не менее все это было. Он зафиксировал в письменном виде все факты. Изложил все, что знал.

Изложил и... сдал на хранение сей документ в один из банков Колорадо, где он и покоится в ячейке надежного сейфа.

И об этих материалах никто ничего не узнает. Сокрытые от постороннего глаза бумаги могут пролежать в подземелье спокойно хоть тысячу лет... И это – лучшее, что смог он придумать.

Так и будет хранить он там свои записи, если только люди, собравшиеся в комнате без номера, не вынудят его поступить по-другому.

Если же они станут настаивать на своем... если загонят его в угол... то миллионы граждан будут потрясены тем, что узнают. Весть о происшедших событиях разнесется по всему миру, не признавая государственных границ и не считаясь с клановыми интересами.

Нынешние лидеры станут париями.

Такими же, как он сейчас.

Человек, обозначаемый лишь цифрой и буквой.

* * *

Он подошел к подъезду здания военного департамента. Рыжевато-коричневые каменные колонны не были более для него олицетворением могущества. Они представлялись ему теперь обычными сооружениями, выделявшимися лишь своим коричневым цветом.

А не символом величия, как прежде.

Пройдя через несколько двойных дверей, он остановился у поста, где дежурили средних лет подполковник и двое сержантов, стоявшие по обе стороны от своего командира.

– Сполдинг Дэвид, – доложил он спокойно.

– Предъявите, пожалуйста, удостоверение личности... – Подполковник бросил взгляд на плечи и ворот плаща. – Итак, Сполдинг...

– Дэвид Сполдинг. Из «Фэрфакса», – мягко произнес Дэвид. – Загляните в свои бумаги, солдат.

Подполковник вскинул сердито голову, но затем, поразмыслив, уставился в нерешительности на Сполдинга. Ведь этот человек не сказал ему ничего грубого или просто неучтивого. Он лишь сделал замечание, и к тому же по существу.

Сержант, стоявший слева от подполковника, молча протянул своему начальнику какую-то бумагу. Тот заглянул в нее. Затем, бросив быстрый взгляд на Дэвида, разрешил ему следовать дальше.

И вновь зашагал Дэвид Сполдинг по серому коридору, на этот раз неся плащ на руке. Он ловил на себе взоры встречавшихся ему по пути служащих, которые тщетно пытались разглядеть на его форме какие-либо знаки различия. Кое-кто из них, поколебавшись немного, даже отдал ему честь.

Все они были незнакомы ему.

Некоторые оборачивались, глядя ему вслед. Другие смотрели на него из дверей.

«Это... тот самый офицер», – читал он в их глазах. До них явно дошли какие-то слухи, и сотрудники департамента, несомненно, перешептывались о нем по углам. И вот теперь они увидели его.

Приказ был отдан...

Приказ, касавшийся лично его.

Пролог

1

8 сентября 1939 года

Город Нью-Йорк

Два армейских офицера в отглаженной форме, но без головных уборов, наблюдали сквозь стеклянную перегородку за группой одетых в гражданское платье мужчин и женщин. В помещении, где сидели офицеры, было темно.

В комнате за стеклом вспыхивал красный свет, из двух динамиков, установленных в противоположных углах помещения, звучала громко органная музыка, сопровождаемая доносившимся издали воем собак. Неожиданно послышался голос – сильный, отчетливый, заглушивший и звуки органа, и вой животных.

– Всюду, где царит безумие, всюду, где слышны вопли о помощи людей обездоленных, найдете вы Джонатана Тина. Он ждет, наблюдает, сам оставаясь в тени, готовый сразиться с силами ада. Видимыми и невидимыми...

И тут раздался пронзительный, сводящий с ума крик «И-ах!». Тучная женщина подмигнула низенькому человечку в очках с толстыми стеклами, читавшему отпечатанный текст, и, жуя резинку, отошла от микрофона.

Однако крик этот не остановил актера, продолжавшего вешать:

– Сегодня вечером Джонатан Тин спешит на помощь охваченной ужасом леди Ашкрофт. Муж ее исчез в тумане шотландских торфяных болот ровно в полночь три недели назад.

И каждую ночь ровно в полночь над мрачными, погруженными во мрак полями разносится вой собак, словно предостерегая каждого, кто вздумал бы вдруг отправиться в затянутую туманом беспросветную мглу. Но Джонатан Тин ничего не боится. Он бросает вызов злу и готов сойтись в поединке с самим Люцифером. Ведь он – защитник всех тех, кто стал жертвой тьмы...

Звуки органа перешли в крещендо, лай собак стал еще злее. Полковник, старший по званию, взглянул на своего помощника, младшего лейтенанта. Молодой человек глаз не сводил с собравшихся в освещенной студии актеров. Полковник поморщился:

– Интересно, не правда ли?

– Что?.. Да, сэр, очень интересно. Который из них?

– Высокий парень в углу. Тот, что читает газету.

– Актер в роли Тина?

– Нет, лейтенант, другой. У него небольшая роль – всего несколько слов на испанском языке.

– Небольшая роль... на испанском языке. – Лейтенант смущенно повторил слова полковника. – Извините, сэр, я перепутал. Но я не пойму, зачем мы здесь и что он тут делает. Я думал, он – инженер-строитель.

– Так оно и есть.

Звуки органа стали едва слышны, собаки умолкли. Из динамиков донеся другой голос – нежный и дружелюбный, не предрекавший неминуемой драмы:

– "Пилигрим". Мыло с ароматом майских цветов. Путник, это мыло напомнит тебе о нашей передаче «Приключения Джонатана Тина».

Тяжелая пробковая дверь темной комнаты отворилась, и вошел бодрый лысый человек в строгом деловом костюме и с конвертом в левой руке. Он подошел к полковнику, пожал ему руку и тихо произнес:

– Привет, Эд. Рад тебя видеть. Честно сказать, твой звонок удивил меня.

– Я так и думал... Ну, как ты, Джек?.. Лейтенант, знакомьтесь, мистер Джон Райен; в прошлом – майор Шестого армейского корпуса Джон Н. М. А. Райен.

Молодой лейтенант вскочил.

– Сидите, сидите, – сказал Райен, пожимая руку молодому человеку.

– Рад познакомиться с вами, сэр.

Райен обошел ряд черных кожаных кресел и сел рядом с полковником лицом к стеклянной перегородке.

Звуки органа снова усилились, послышался лай собак. Актеры и актрисы разместились у двух микрофонов, ожидая сигнала от человека, который сидел напротив, в застекленной части студии.

– Как Джейн, как дети? – поинтересовался Райен.

– Она ненавидит Вашингтон, – так же, как и сын. Они бы охотно возвратились назад, на остров Оаху. Зато Синтии нравится здесь. Пропадает на танцульках. Ей уже восемнадцать.

Человек, сидевший в застекленной будке, подал рукой знак начинать. Актеры приступили к чтению текста.

– А сам ты как, доволен? – продолжал Райен. – Вашингтон не такое уж плохое место для службы.

– Полагаю, ты прав, однако никто не знает, что я здесь. И, по правде сказать, мне такое положение вещей не очень-то нравится.

– Вот как?

– Да. Но я – из Джи-2[1]. Солдат.

– Вид у тебя цветущий, Эд.

– Стараюсь быть в форме.

– Скажу честно, мне как-то неловко, – несколько натянуто улыбнулся Райен. – Несомненно, те десять парней из нашей конторы смогли бы лучше справиться с этим делом, чем я. Но они не имеют соответствующего допуска к подобным заданиям. Я же – своего рода символ агентства. Клиентам нужен такой.

Полковник засмеялся:

– Не скромничай. Ты – как раз тот, кто сможет помочь нам в этом деле, поскольку всегда умел ладить с нужными людьми. Недаром же наше начальство именно к тебе направляло конгрессменов.

– Ты просто льстишь мне. Во всяком случае, мне так кажется.

– И-ах! – По-прежнему жуя резинку, толстуха пронзительно прокричала во второй микрофон и отошла прочь, подтолкнув тощего женоподобного актера на свое место.

– Слишком много шума, не правда ли? – проговорил полковник скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Согласен, и собаки лают, и орган ревет, и без конца эти чертовы вскрики и вздохи. Тем не менее программа с Тином пользуется огромным успехом.

– Это так, я сам слушаю ее. И не только я, но и все в моей семье, – с тех пор, как мы приехали сюда.

– Ты не поверишь, если я тебе скажу, кто пишет сценарии!

– Кто же?

– Известный поэт. Один из лауреатов премии Пулитцера. Но разумеется, выступает он в данном жанре под псевдонимом.

– Странно!

– Отнюдь. Жить-то надо! С нас он имеет кое-что, а с поэзии – ни гроша.

– Не потому ли и этот парень здесь? – Полковник кивнул в сторону высокого темноволосого мужчины, который, отложив в сторону газету, сидел одиноко в застекленной части студии, прислонившись к белой пробковой стене.

– Я оказался самым настоящим простофилей, черт меня подери! Не знал, кто он... То есть я знал, кто он, но ничего определенного о нем мне не было известно... Пока ты не позвонил мне и не попросил заняться им вплотную. – Райен протянул полковнику конверт. – Вот список организаций и агентств, на которые он работает. Я всех обзвонил. Представляешь, мы принимали его за простака. А между тем Хаммерты частенько прибегают к его услугам...

– Кто-кто?

– Продюсеры различных программ. У них уже пятнадцать дневных сериалов и вечерних представлений. По их мнению, на этого парня можно положиться, он не подведет. Судя по всему, к нему обращаются, когда требуется диалектная речь. Или возникает нужда в специалисте, владеющем свободно иностранными языками.

– Немецким и испанским, – заявил полковник.

– Правильно...

– Но в данный момент он говорит не по-испански, а по-португальски.

– Это же почти одно и то же. Ты знаешь, кто его родители. – Еще одно заявление, которое не должно было встретить возражений.

– Ричард и Марго Сполдинг, пианисты, – продемонстрировал свою осведомленность полковник. – Они известны в Англии и на континенте. Сейчас почти не выступают, живут в Коста-де-Сантьяго, в Португалии.

– Но ведь они американцы, не правда ли?

– На сто процентов. И сын здесь родился. И где бы они ни гастролировали, сына отдавали в школу для американцев, причем два последних школьных года он провел у нас в Америке, где и окончил колледж.

– А как удалось ему выучить португальский?

– Кто его знает? Впервые успех к ним пришел в Европе, где они и решили остаться, что нам, думаю, только на руку.

Сюда же они лишь наезжали, да и то не часто... Ты знаешь, парень по образованию инженер-строитель?

– Нет, но это интересно.

– И только-то?

Райен улыбнулся, в его взгляде была легкая грусть.

– Последние шесть лет или около того работы у строителей практически не было: если где-то и строилось что-то, то в основном по линии военных ведомств. – Он махнул рукой в сторону актеров в студии. – Знаешь, кто они на самом деле? Адвокат без клиентов; водитель-испытатель, уволенный с «Роллс-Ройса» в день своего тридцативосьмилетия; сенатор, сошедший с круга в предвыборную кампанию, потому что показался кому-то красным. Не строй иллюзий, Эд. Кризис не кончился. Этим еще повезло: они работают... Но долго ли им удастся здесь продержаться?

– Если все пройдет удачно, мой подопечный не пробудет здесь и месяца.

– Я догадывался о чем-то таком. Наверное, в связи с той операцией, не так ли? Мы приступим к ней в ближайшем же будущем. Я тоже буду задействован... И где вы собираетесь его использовать?

– В Лиссабоне.

* * *

Дэвид Сполдинг, держа в руках листы с записью роли, подошел к микрофону и приготовился произнести свою реплику.

Полковник Пейс внимательно наблюдал за ним, ему было интересно услышать голос. Он заметил, что стоявшие у микрофона артисты демонстративно – или это лишь показалось ему? – посторонились, пропуская Сполдинга, словно новый участник программы был чужим для них человеком. И хотя внешне все выглядело вполне благопристойно: новичку дали возможность встать там, где ему было бы удобней, – полковник ощутил атмосферу отчужденности. Не было ни обычных в актерской среде улыбок, ни доброжелательных взглядов, ни столь привычной для артистов фамильярности.

Никто не подмигнул ему. Даже женщина – та, что вопила истошно, жевала беспрерывно резинку и расталкивала бесцеремонно своих коллег-актеров, – теперь молча взирала на Сполдинга, забыв на время о жвачке, которую держала во рту.

Но в следующий момент все переменилось.

Сполдинг улыбнулся всем этим людям, и они, включая и худощавого женоподобного актера, читавшего свой монолог, радостно заулыбались и закивали Дэвиду в ответ. А толстушка подмигнула ему.

Удивительно, подумал полковник Пейс. Динамики усилили голос Сполдинга – среднего тембра и исключительно чистый. Он исполнял комическую роль сумасшедшего доктора. И она, эта роль, могла бы стать таковой, если бы не серьезность, с которой произносил Сполдинг свой текст. Пейс ничего не знал о сценическом искусстве, но он чувствовал, когда актер играет убедительно. И должен был признать, что Сполдинг так и играл. Это пригодится ему в Лиссабоне.

Через несколько минут выпавшая на долю Сполдинга роль была сыграна. Тучная женщина вновь издала вопль. Сполдинг вернулся в свой угол и осторожно, чтобы не шуметь, поднял сложенную вдвое газету. Затем прижался спиной к стене и вытащил карандаш из кармана. Судя по всему, он решил заняться кроссвордом, помещенным на одной из страниц «Нью-Йорк таймс».

Пейс не сводил глаз со Сполдинга. Ему необходимо как можно лучше изучить человека, с которым он должен был, когда потребуется это, вступить в непосредственный контакт. Узнать все о нем вплоть до мелочей: как ходит и как держит голову и выражает или нет взгляд Дэвида уверенность его в своих силах. Как одевается и какие у него часы и запонки. Начищены у него ботинки и не стоптаны ли у них каблуки. И в каком он сейчас положении: процветает или нет.

Пейс как бы пытался сопоставить данные своего наблюдения за человеком, писавшим что-то в газете, со сведениями о нем, содержащимися в хранившемся в их вашингтонском офисе досье на него.

Впервые досье на Сполдинга было заведено в инженерных войсках. Ему предстояло пройти там срочную службу, и он, естественно, интересовался, что ожидает его в армии, сможет ли участвовать он в грандиозных строительствах и сколь долго предстоит ему прослужить. В общем, у него были те же вопросы, что и у тысяч других специалистов, уже прознавших о том, что через неделю-другую будет принят закон об альтернативной службе. Если срок службы не столь уж большой и ему к тому же представится возможность обогащать во время ее прохождения свои профессиональные знания практическим опытом, он не против того, чтобы быть призванным в армию: это все лучше, чем сидеть без работы, как многие его сверстники.

Сполдинг заполнил, как положено, все анкеты, и ему пообещали связаться с ним в ближайшее время. С тех пор прошло шесть недель, но с ним так и не связались. И дело вовсе не в том, что он не был нужен инженерным войскам, наоборот, его охотно взяли бы на службу хоть сейчас. Ведь, согласно сведениям, поступившим из окружения Рузвельта, не сегодня-завтра конгрессу предстоит принять постановление, предусматривающее не виданное доселе развертывание строительных работ по сооружению военных лагерей и баз, из чего, само собой разумеется, следует, что инженеры – особенно инженеры-строители, к которым относился и Сполдинг, – будут буквально на вес золота.

Однако высшему руководству в инженерных войсках было хорошо известно, что разведывательное управление Объединенного штаба союзных держав и военный департамент подыскивают нужного им человека. И делают они это тихо, незаметно и крайне осторожно: ошибки в данном случае недопустимы.

Хотя руководство инженерных войск вполне устраивали анкетные данные Дэвида Сполдинга, поступившее сверху распоряжение предписывало не трогать его.

Человек, в котором нуждалось разведуправление, должен был отвечать трем основным требованиям. И если оказывалось, что тот, на кого пал предварительный выбор, соответствует им, начиналось скрупулезное изучение его, чтобы выяснить, присущ ли ему еще и ряд других необходимых для разведчика качеств. Но и три основных требования уже сами по себе были довольно высокими, ибо включали в себя, во-первых, свободное владение португальским языком, во-вторых, не худшее знание немецкого и, в-третьих, обладание определенными профессиональными навыками инженера-строителя, что позволило бы быстро и точно ориентироваться в чертежах, фотоснимках и даже устных описаниях широчайшего круга промышленных объектов. От мостов и фабрично-заводских предприятий до складских помещений и железнодорожных узлов.

Резидент в Лиссабоне, несомненно, должен был полностью соответствовать каждому из перечисленных выше основных требований: как-никак ему предстояло использовать все свои силы, знания и опыт во время войны, которая вот-вот разразится и в которой неизбежно примут участие и Соединенные Штаты Америки.

В обязанности резидента в Лиссабоне войдет создание агентурной сети – б первую очередь для уничтожения военных объектов в тылу врага. Многие – мужчины и женщины – совершают деловые поездки по территории воюющих государств, представляя интересы неких фирм, зарегистрированных в нейтральных странах. Вот их-то и следует вербовать резиденту... еще до того, как это сделают другие. Их, а также тех, кого он станет готовить для внедрения во вражескую сеть. Им будут засылаться через территорию Франции в Германию целые группы агентов со знанием двух и трех языков. С тем, чтобы они доставляли ему необходимые сведения. И совершали время от времени диверсионные акты.

Англичане признали, что присутствие в Лиссабоне подобного американца было бы крайне желательно. Британская разведка не скрывала того, что ее позиции в Португалии крайне слабы. Английские разведчики находились там слишком долго и успели уже засветиться. И кроме того, были серьезные сбои и в работе служб безопасности в Лондоне. Достаточно сказать, что в МИ-5[2]проникли вражеские агенты.

Таким образом, Лиссабон был отдан на откуп американским спецслужбам.

А раз так, необходимо был подобрать надлежащую кандидатуру на роль резидента в португальской столице.

Анкетные данные Дэвида Сполдинга соответствовали всем требованиям. С детских лет он говорил на трех языках. Его родители, известные музыканты Ричард и Марго Сполдинг, владели небольшой, но весьма элегантной квартирой в Белгравии, этом фешенебельном районе Лондона, в Германии, в Баден-Бадене, у них был зимний домик, а в Коста-де-Сантьяго, в Португалии, – просторное бунгало с видом на море, расположенное по соседству с такими же строениями, которые также занимали представители творческой интеллигенции. В такой-то вот обстановке, в окружении деятелей искусства, и вырос Сполдинг. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, отец, несмотря на возражения матери, настоял на том, чтобы Дэвид окончил среднюю школу в Соединенных Штатах и там же поступил в университет.

Андовер в Массачусетсе, Дартмут в Нью-Гэмпшире и, наконец, Институт Карнеги в Пенсильвании – таков был путь, проделанный Сполдингом.

Само собой, все сказанное выше не могло быть почерпнуто разведывательным управлением из анкетных данных Сполдинга. Дополнительные сведения – и довольно подробные – о нем оно получило в Нью-Йорке от человека по имени Аарон Мендель.

Пейс не сводил глаз с высокого, стройного человека, который, опустив газету, теперь наблюдал с интересом за артистами, толпящимися возле микрофона. Полковник вспомнил свою единственную встречу с Менделем. И опять он пытался сопоставить полученную от Менделя информацию о том, что наблюдал сейчас.

Мендель работал импресарио у родителей Сполдинга и жил в небоскребе Крайслер-Билдинг. Выходец из России, еврей Мендель весьма преуспел в своем деле.

– Дэвид мне как сын, – рассказывал Мендель Пейсу. – Но я полагаю, что вам и так известно это.

– Что дает вам основание думать так? Я знаю лишь то, о чем говорится в анкетах. И еще имеются у меня кое-какие отрывочные сведения, почерпнутые из записей в учебных заведениях и служебных характеристик.

– Признаюсь, я ожидал, что вы обратитесь ко мне. Или, точнее, кто-то из вас.

– Простите?

– Бросьте! Дэвид провел как-никак много лет в Германии. Можно сказать, вырос там.

– Но из его анкет... как, впрочем, и из паспортных данных, следует, что семья Сполдинг проживала в Лондоне и в Коста-де-Сантьяго, местечке, расположенном в Португалии.

– И все же, как я сказал, он провел немало времени в Германии. И свободно владеет немецким.

– Как и португальским, я полагаю.

– Да. И еще родственным португальскому языком – испанским... Мне и в голову не приходило, чтобы человек, призываемый в инженерные войска, мог вызвать у полковника такой интерес. Чтобы так скрупулезно копались в его прошлом, – ухмыльнулся Мендель.

– Мне трудно что-либо ответить вам на это, – признался полковник. – Многим подобного рода беседы представляются чем-то рутинным. Или они сами убеждают себя в этом... естественно, при желании.

– Однако из них лишь немногие могут сказать о себе, что они евреи, эмигрировавшие в Соединенные Штаты из царской России, где проживали в городе Киеве... Но чего вы все же хотите от меня?

– Прежде всего мне хотелось бы знать, не говорили ли вы кому-либо о нашей встрече? Сполдингу или кому-то еще?..

– Конечно же нет, – мягко прервал полковника Мендель. – Я же сказал, что он мне как сын родной. И я не хотел тревожить его.

– Понимаю. Однако пока что я не узнал от вас ничего стоящего.

– И тем не менее рассчитываете узнать от меня все, что вам нужно.

– Да, говоря откровенно. У нас имеется ряд вопросов, на которые мы должны получить ответ. В жизни Дэвида Сполдинга нет ничего такого, что мы могли бы назвать столь уж необычным. В ней так же, как и у других, полно несообразностей. И вы это сами отлично знаете. Взять хотя бы то, что у нас никак в голове не укладывается, чтобы сын известных музыкантов... Я имею в виду...

– Концертирующих музыкантов, – подсказал Мендель.

– Совершенно верно. Так вот, у нас никак в голове не укладывается, чтобы дети таких родителей становились вдруг инженерами. Или бухгалтерами, если вы понимаете, что я подразумеваю под этим. И еще – я уверен, вы согласитесь со мной – столь же несуразным выглядит и то обстоятельство, что сын известных музыкантов, инженер, зарабатывает на жизнь в основном тем, что участвует в этих... как их там? – радиоспектаклях. Все это указывает на непостоянство его натуры, которое, возможно, и является основной чертой характера этого человека.

– У вас, американцев, прямо-таки маниакальное стремление к упорядоченности, но я не собираюсь упрекать кого-либо за это. Из меня, например, никогда бы не вышел нейрохирург, зато вы, и научившись неплохо играть на пианино, не смогли бы надеяться, что я помогу вам выступать в «Ковент-Гарден»... На ваши вопросы несложно ответить. Вероятно, то, что скажу я, будет касаться в какой-то степени и такой вещи, как постоянство... Имеете ли вы хотя бы малейшее представление о том, что являет собою в действительности артистический мир? Это же просто бедлам какой-то... В таком-то вот мире Дэвид вращался без малого двадцать лет, и я подозреваю – нет, я знаю, – что ему подобная жизнь была не по душе... Люди, к слову, не замечают, как правило, существеннейших отличительных черт музыкантов. Особенностей, которые сами собой передаются по наследству. Выдающиеся музыканты, например, нередко обладают удивительными, пусть и на свой манер, математическими способностями. Взять хотя бы Баха. Он был настоящим гением в математике...

По словам Аарона Менделя, Дэвид Сполдинг выбрал свою будущую профессию на втором году обучения в колледже. Он решил бежать из неупорядоченного артистического мира в мир надежных, крепких инженерных конструкций, где все рассчитано до мелочей. Но он унаследовал от родителей не только склонность к математике, но и некоторые другие черты. И в их числе – чувство собственного достоинства и независимость. Он нуждался в признании. Добиться же его молодому инженеру, только что получившему диплом и поступившему на службу в одну из крупнейших нью-йоркских фирм в наше время, в конце тридцатых годов, не так-то просто. Строительная индустрия переживает период застоя, а капитала, чтобы начать свое дело, у Дэвида не было.

– Вот и уехал он из Нью-Йорка, – продолжал Мендель. – Взял несколько частных заказов, рассчитывая получить большие деньги. Ничем не связанный, он мог свободно разъезжать. Побывал на Среднем Западе, пару раз в Центральной Америке и, насколько я знаю, четыре раза в Канаде. Сначала искал предложения по газетным объявлениям, потом появились связи... В Нью-Йорк Дэвид вернулся восемнадцать месяцев назад. Но денег, как я и говорил ему, у него не прибавилось. Сам он ведь ничего не проектировал, а работал по проектам других, к тому же на стройках лишь местного значения.

– А как он попал на радио?

Мендель рассмеялся, откинувшись на стуле.

– Как вы, должно быть, знаете, полковник Пейс, мне пришлось разнообразить свою деятельность. Концерты и война в Европе, которая, как все мы понимаем, скоро докатится и до наших берегов, как-то не согласуются друг с другом. И нет ничего удивительного в том, что в последние годы мои клиенты стали отдавать предпочтение другим видам артистической деятельности, включая и выступления по радио, где хорошо платят. Дэвид быстро сообразил, что сможет преуспеть, участвуя в радиопередачах, и я помог ему. Получается у него совсем неплохо, о чем вам и самому известно.

– Но ведь у него нет профессиональной подготовки.

– Да, это так. И все же у него что-то есть... Сами подумайте, большинство детей известных артистов, политических лидеров или тех же финансовых воротил что-то перенимают от своих родителей. Скажем, умение держаться, самоуверенный вид, если хотите, с которым они не расстаются даже тогда, когда у них на душе кошки скребут. В конце концов, они на виду с тех самых пор, как начинают ходить и говорить. И Дэвида не миновала чаша сия. У него такой же отличный слух, как и у родителей, великолепная музыкальная память и чувство ритма... Он не играет, он читает. Как правило, ему дают тексты на диалектах или иностранных языках, которыми он свободно владеет... Работа на радио привлекла Дэвида Сполдинга заработком: он привык жить на широкую ногу. В то время как владельцы строительных компаний могли предложить не больше ста долларов в неделю, Сполдинг имеет по триста-четыреста долларов. Как нетрудно догадаться, – продолжил Мендель. – Дэвид стремится сколотить капитал, достаточный для учреждения собственной компании. Он торопится, опасаясь, что политические потрясения в мире или в стране могут помешать ему осуществить его планы. Дэвид ведь не слепой. Каждому, кто читает газеты, ясно, что не сегодня-завтра мы вступим в войну.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8