Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Капли дождя

ModernLib.Net / Отечественная проза / Куусберг Пауль / Капли дождя - Чтение (стр. 15)
Автор: Куусберг Пауль
Жанр: Отечественная проза

 

 


      В дом отдыха Юлле явилась не одна, ее сопровождал Таавет Томсон. Они приехали на его служебной машине, с бутылкой шампанского, тортом, сочными южными грушами, спелыми персиками и остро пахнущими гроздьями "изабеллы". Когда чер.ная "Волга" завернула во двор дома отдыха, Андреас решил, что приехали кутить какие-то деятели. Но тогда затопили бы баню, а может, это просто какие-нибудь ревизоры или заплутавшиеся проезжие. Впрочем, какое ему дело до машины и ее пассажиров. Андреас продолжал спокойно чистить зеленушки; хотя был октябрь, он каждое утро находил новые грибы, высовывавшие из-под песка свои зеленоватые шляпки. Когда он увидел, кто вышел из машины, ему стало не по себе. Юлле и Таавет и впрямь ошеломили его. После долгого предисловия Таавет объявил, что они с Юлле решили пожениться. Раздраженный Андре-ас резко бросил:
      - Юлле годится тебе в дочери, а не в жены.
      - Отец, я люблю Таавета! - воскликнула Юлле.
      - И я всей душой люблю Юлле, - поспешил заверить Тааает.
      Значит, Юлле под влиянием Таавета отказалась от университета, Таавет устроил ей квартиру, сделал Юлле своей любовницей, испортит ей всю жизнь. Андреас все больше выходил из себя, он не смог остаться спокойным и гневно спросил:
      - Больше или меньше, чем своих прежних жен? Юлле сверкнула на него глазами и крикнула:
      - Отец, это подло! Андреас не отступил:
      - Если кто из нас подлый, так это не я, а твой... любовник.
      - Боже мой, как ты можешь так! Единственный, кто не потерял самообладания, был
      Таавет Томсон.
      - Не обвиняй отца, - попытался успокоить он Юлле, - едва ли в аналогичной ситуации и я поступил бы иначе. Дорогая Юлле, мы должны понять отца, для него все неожиданно. У твоего отца есть основания сомневаться в моем чувстве, я старше тебя почти на тридцать лет и дважды был женат. Факты против меня, Юлле. Отец видит сейчас во мне человека, который может испортить тебе жизнь. С условной точки зрения ко мне и нельзя относиться по-другому. Но твой отец всегда стоял выше условностей. Если он поймет, что ты значишь для меня больше, чем вся моя жизнь, о карьере я и не говорю, тогда он поймет нас. Раньше, Андреас, я не знал, что такое любовь, ты, может, не веришь мне, но, это так. Постарайся понять меня, старый друг. Mнe не легко было предстать пред твои очи, в своей честности и откровенности ты грозен, как Юпитер, но я не мог иначе. Я не мог, и твоя дочь тоже. Я же не смел пойти в загс за твоей спиной. Меня ты можешь ругать, Андреас, называть подлецом и негодяем, но упрекать свою дочь у тебя права нет. Она столь же невинна, как и в день ее прихода в министерство. Я все же не мерзавец, дорогой Атс, да и Юлле вся в тебя, нам нет надобности опускать перед кем-либо глаза. Мы оба понимаем, что Ередрассудки против нас, но мы решили защищать свое счастье. Юлле, конечно, станет по счету моей третьей женой, но я могу тебе, Атс, без малейшего сомнения поклясться, что она будет моей последней женой, потому что она первая, кого я люблю всей душой, люблю, уважаю и считаю бесконечно дорогой. Нам, мужчинам, нелегко прийти к пониманию того, что такое любовь, что это за кружащее голову опьянение. Я не единственный, кто ошибался в своих чувствах, благода-ря твоей дочери, Атс, я нашел истинную любовь, и я хочу надеяться, верить и надеяться, что и Юлле не ошибается во мне. Во всяком случае, со своей стороны я постараюсь сделать все, чтобы не испортить жизнь твоей дочери. Я надеюсь как раз на обратное: если бы я смог сделать жизнь Юлле хотя бы немного богаче и счастливее, то я и сам был бы счастлив.
      Потеряй Таавет самообладание, Андреасу было бы легче перенести услышанное, тогда бы он больше и поверил ему, но тот был спокоен. Лицо Таавета, правда, покраснело, голос его даже немного дрожал, но он сохранял спокойствие. Именно то, что Таавет не вспылил, что слова его лились без запинки, что язык выговаривал слова, при которых обычно теряются, и возмутило Анд-реаса больше всего. Позднее ему казалось, что Таавег вел себя как поднаторевший фразер, каждый довод которого тщательно продуман. Андреаса бесили директора и руководители учреждений, которые, отчитываясь на какой-нибудь ответственной коллегии, не моргнув глазом принимали все выдвигаемые упреки, без возражения признавали свои ошибки, кого и самая острая критика не приводила в замешательство, кто даже велеречиво благодарил критиковавших и достигал тем самым своей цели: избегал более строгого наказания и прослывал в понимании своих ошибок человеком принципиальным. Он не мог избавиться от чувства, что Таавет действовал в точности по примеру тех деятелей, которые привыкли выходить сухими из воды, для кого лицемерие стало свойством характера.
      Таавет снова заговорил, Андреас выслушал, его до конца и сказал всего четыре слова: "Я не верю тебе". Шампанское осталось нераскупоренным, торт неразрезанным, груши, персики и виноград нераспробованными. Андреас предложил им немедленно уезжать, он выставил дочь и Таавета, Юлле ушла с поднятой головой, со слезами на глазах, Таавет высказал надежду, что в дальнейшем они все же найдут общий язык.
      Отправляясь в город, Андреас рассчитывал спокойно поговорить с дочерью, хотя понимал, что навряд ли сможет переубедить Юлле. Она вся в него, в этом Таавет прав. Андреас сожалел, что не поговорил с дочерью наедине, поток слов, который излил Таавет, вывел его из себя.
      Таавет может действительно быть влюблен в Юлле, и она может остаться его последней женой, но Андреас не верил, что Юлле будет счастлива с ним. Сейчас дочь принимает внимание и уверения Таавета за чистую монету, но что будет, когда у нее откроются глаза? Тааве-ту нужна молодость Юлле, не глубокое душевное чувство, а чувственное влечение подгоняет его, не чистая юношеская страсть, а похоть стареющего самца. С каждым днем Андреас все хуже думал о Таавете, ставшем теперь в его глазах воплощением ханжества, наглого эгоизма, цинизма и нечистоплотности, всего того, что Андреас презирал всем сердцем. Тяжелее всего было ощущать бессилие что-либо изменить. И все же он хотел . поговорить с дочерью. Поэтому и спешил вернуться в город пораньше.
      И с Тааветом он собирался поговорить по-мужски, с глазу на глаз.
      Но спешил он напрасно.
      На телефонный звонок незнакомый голос (ответил, что товарищ Юлле Яллак уехала отдыхать на юг. Телефон Таавета молчал, секретарша министра сказала, что заместитель министра Томсон отдыхает на Кавказе. Андреас понял, что опоздал, Юлле и Таавет явно приводят отпуск вместе.
      Все острее Андреас ощущал, что во всем виноват он сам и никто другой. Пытался подавить углублявшееся чувство вины, казался себе потерявшим равновесие неврастеником, который уже не в состоянии правильно оценивать положение. Болезнь сердца, говорят, изменяет психику человека, вероятно, это произошло и с ним. Не видит ли он все в черных красках? К тому же не глупо ли ревновать дочь к Таавету? С отцами это вроде бы иногда случается. Матери не выносят невесток, отцы - женихов своих дочерей. В большинстве матери дурнее отцов, на этот раз все наоборот. Может, и Найма волнуется? Не пойти ли ему к ней и вместе подумать о том, как быть с Юлле? Только что это даст? Для Наймы это будет лишь подходящий повод для злорадства, или станет назло ему хвалить Томсона: представительный, солидное положение, хорошая зарплата, персональная машина. Когда-то Найма именно так восхваляла Томсона, ставила его умение жить в пример ему.
      Отдыхая на чурбаке, Андреас подумал, что разговор с Наймой действительно ничего не изменит. Наверное, дочь его уже стала любовницей Таавета. Тут же он сказал себе, что не смеет так плохо думать о своем ребенке. В конце концов, в чем он может упрекнуть Юлле? Что влюбилась в пожилого мужчину, в человека, которого ее отец больше не ценит? Не погряз ли он сам в предрассудках? Не поступает ли он сам как эгоист, который дошел до белого каления потому, что дочь не подчиняется больше его слову?
      Как бы там Андреас ни иронизировал над собой, чувство вины от этого не уменьшалось.
      Андреас посмотрел на часы - до прихода Маргит оставался еще час. Подумал, что справился с работой вовремя.
      Андреас Яллак жил на третьем этаже построенного в тридцатых годах деревянного дома с кирпичным тамбуром. Как многие деревянные постройки, и этот дом после войны уже плохо сохранял тепло. По крайней мере, так уверяла жившая на первом этаже вдова бывшего домовладельца, которая и слышать не хотела о том, что в свое время дом был плохо построен. До памятной бомбежки он был как печной горшок. Ее муж, которому в Курляндии пуля угодила в легкое и который скончался в Риге, знал толк в плотницком деле. И внимательно следил, чтобы в доме все было честь по чести сделано. Только что из того, что дом построен из сухих, звонких сосновых балок и бревен. При бомбежке неимоверной силы воздушные волны стронули с места эти бревна и балки, словно приподняли всю эту трехэтажную громаду и потом опустили, и так повторилось много-много раз. Она видела этот ужас своими глазами. Стены дома вздувались и сжимались, будто ребра запыхавшейся собаки. Счастье, что ее покойный муж не видел этого страха своими глазами. Находясь в военном лагере возле реки Луги, он видел лишь в вечерних сумерках стаи летевших на запад самолетов. Ее геройски погибший муж был всем сердцем привязан к своему дому: хотя дом в сороковом году и национализировали, он все равно считал его своим. Но противником власти он не был, голосовал за блок коммунистов я беспартийных и пошел на войну, откуда вернулся лишь на одни сутки, чтобы затем в болотах Курляндии отдать за советскую власть свою жизнь. Обо всем этом вдова домовладельца говорила ему несколько раз, она приглашала Андреаса к себе на чашечку кофе, но он воздержался от посещения. Не из-за ее покойного мужа, а из-за самой вдовы, которая, несмотря на свой зрелый возраст, пыталась любезничать с ним, Андреасу приходилось через день топить печь, задувавший вторую неделю резкий северозападный ветер выстуживал комнаты. От одной плиты было мало проку, хотя квартира была небольшой, состояла всего из двух узковатых комнат, кухни и прихожей. За год до развода Андреас получил для своей семьи трехкомнатную квартиру за фабрикой Ситси и оставил ее вместе с мебелью жене, а сам перешел в жильцы к бывшему товарищу по работе, потомственному железнодорожнику. После ухода на пенсию железнодорожник уехал жить в деревню и оставил квартиру в пользование Андреасу. Сказал, что поглядит, сколько он выдержит в совхозе, где его младший брат главный агроном. Выдержал железнодорожник там более двух лет и уже не собирался возвращаться. Андреас мог бы похлопотать о том, чтобы перевести квартиру на свое имя, но не хотел спешить с этим. Товарищ предоставил ему крышу над головой от чистого сердца, зачем же платить злом за добро, можно и дальше числиться жильцом. Железнодорожник был в какой-то степени человеком странным, до сих пор ходил в холостяках, хотя еще в тридцать восьмом году приобрел себе широкую двуспальную кровать, страшно любил собак - из-за дога, ростом с телка, он в деревню и перебрался.
      Андреас встал, набил ведро брикетом, запер на за- мок подвал и стал подниматься по лестнице. После больницы он вначале делал это довольно осторожно, отдыхал на втором этаже и затем помаленьку поднимался выше. Сейчас он шел как и прежде, может лишь чуточку спокойнее, уже не перемахивал разом через несколько ступенек. Дужка ведра впилась в пальцы, и Андреас подумал, что три месяца безделья изнежили его руки, с ведром глины ему придется еще попотеть. На ремонте домов редко пользуются подъемниками, печнику приходится самому доставлять на место и глину и кирпичи.
      Поднявшись с ведром брикета наверх, Андреас все же немного запыхался, почувствовал, как бьется сердце, в голове слегка шумело. Ничего удивительного, несколько часов подряд он таскал и складывал брикеты. Первым делом он растопил печь. Заготовленная сухая березовая щепа сразу вспыхнула и разожгла также брикет. Андреас открыл окно и стал умываться.
      Ванной в квартире не было. Андреас разделся до пояса и стал умываться в кухне над раковиной. Вода капала на пол. Умывшись, он вытер пол и сполоснул руки.
      Андреас не торопился одеваться, он налил воды в электрический чайник, сунул вилку в штепсель и отыскал пачку с чаем. Кофе врач не советовал ему пить.
      Когда прозвенел звонок, он все еще не был одет, но не стал наспех натягивать рубашку, вышел в переднюю и открыл входную дверь.
      За дверью стояла Маргит.
      - Прости, что в таком виде, - извинился Андреас. - Привезли брикет, и я завозился.
      Андреас помог Маргит снять пальто, провел ее в комнату и оставил одну,
      Маргит проводила его взглядом. Трудно представить, что Андреас болен, таким здоровым и сильным он ей показался. По мускулистому росту и рукам его можно было принять за гимнаста, тяжелоатлета или боксера. Ни жира, ни дряблых складок на коже, ни отечности, ничего, что говорило бы о долгой болезни и плохом кровообращении, Маргит почувствовала, что вид полуголого Андреаса взволновал ее. Она достала из сумочки зеркальце и увидела, что лицо ее действительно закраснелось; в этот миг она была противна себе.
      Маргит уже бывала здесь. Однажды, до болезни Андреаса. Тогда она подумала, что Андреас крайне нетребователен, если он чувствует себя уютно в этой набитой мебелью конуре. Или он духовно примитивен. Маргит показалось, что время между этих стен остановилось. Так обставляли квартиры еще до войны. Посреди одной комнаты тяжелый круглый обеденный стол со стульями, возле стены буфет, под окном два кресла и низкий круглый столик, накрытый вязаной скатертью, на ней безвкусная ваза. В соседней комнате двуспальная кровать, по обе стороны кровати тумбочки, у противоположной стены трехстворчатый шкаф и в углу трюмо, все по моде тридцатых годов, под мореный дуб со светлой ореховой окантовкой. Для маленьких комнаток мебель была излишне громоздкой, свободного места для передвижения почти не оставалось. Мебель принадлежала хозяину. Андреас купил лишь книжные полки, с остальной мебелью книжные полки не гармонировали. Сейчас Маргит не думала ни о застывшем времени, ни об устаревшей мебели, она положила зеркальце обратно, в сумочку, взяла вазу, набрала в кухне воды и поставила туда осенние астры. Для длинностебельных цветов ваза была низкой. На кухне Маргит удивила чистота. Ни грязной посуды на столе, ни запачканных полотенец на вешалке, ни одежды на спинке стула, ни мусора на полу. Как муж Андреас, видимо, не доставлял бы особых хлопот.
      Инфаркт через несколько лет, говорят, повторяется?
      Маргит села в кресло.
      В печи гудел огонь, тяга была хорошая. Об этом говорил Андреас. Неужто он так и останется печником? И опять она была себе противна.
      В этот момент открылась дверьми на пороге остановился Андреас. Он был в темно-серых брюках и тонком, с открытым воротником, свитера Маргит была не в силах удержаться, она встала и направилась навстречу шагавшему к ней Андреасу. Положила ему руки на плечи и подставила для поцелуя губы. Хотела сразу же отстраниться, но вместо этого еще крепче прижалась к нему. Сознание говорило, правда, что она не должна волновать Андреаса, но желание было сильнее. Мгновение спустя сопротивление сознания полностью унялось, и она желала только одного, чтобы Андреас не отпускал ее, крепко обвила руками его шею и стала жадно целовать. Чувствовала, что и он загорается, не думала больше ни о болезни Андреаса, ни о чем другом, она жила лишь этим мгновением, тем, что предстояло. Хотя и шепнула еще, что им нельзя, но это было уже игрой, не запретом, ее тело, руки, бедра и ноги действовали вопреки словам. Маргит на секунду оттолкнула Андреаса, лишь затем, чтобы освободиться от платья, потом она сказала себе, что сделала это ради Андреаса, чтобы еще больше не возбуждать его. Отдаваясь ему, Маргит ощутила особую нежность к Андреасу, его самоотрешенность странным образом подействовала на нее, одеваясь, она снова подумала, почему бы ей все-таки не начать жить вместе с Андреасом, болезнь нисколько не изменила его.
      Андреас оставил ее одну, звонок в дверях позвал его в прихожую. Маргит не встревожилась, Андреас сказал, что кто-то, видимо, опять разыскивает хозяина квартиры, у железнодорожника было много друзей и знакомых.
      Вдруг послышались возбужденные голоса.
      Что там случилось?
      Незнакомый, явно молодой голос перекрывал слова Андреаса.
      Вначале Маргит решила остаться в спальной. Но тут же сказала себе, что должна быть рядом с Андреасом, в конце концов они одно целое.
      В столовую слова доносились уже ясно.
      Маргит поняла, что Андреас пытается сдержать себя и унять скандалиста. Поняла и то, что молодой голос принадлежит сыну Андреаса, это открытие отрезвило ее.
      Маргит знала, что у Андреаса взрослый сын, но до сих пор он оставался для нее далеким, почти что абстрактным понятием. Теперь вдруг он оказался рядом, явно выпивший; он не выбирал слов, наоборот, злил отца. Грубые, распущенные молодые люди зачастую стараются побольнее задеть ближнего, и сын Андреаса вел себя именно так.
      - Замолчи! - услышала Маргит крик Андреаса. - Я не желаю слушать твое хамство. Ты не получишь от меня и пенни.
      - Копеечку, папочка, копеечку! Теперь у нас копейки, дорогой папочка, - раздался насмешливый голос. - Если выложишь мне десятку, я исчезну, не то и с места не сдвинусь.
      - Говорю тебе последний раз, что и пенни тебе не дам. Приходи трезвым, поговорим, помогу, как сумею. А сейчас - доброй ночи.
      Послышался щелчок, - наверное, Андреас открыл дверь.
      Сын повысил голос:
      - Для потаскух у тебя хватает денег! Чье пальто здесь...
      Раздалась звонкая пощечина, и донесся рык сына. Послышалась возня и кряхтенье, и потом все стихло Испуганная Маргит отступила в спальню. Она старалась двигаться тихо, понимая лишь одно: она должна как можно скорее исчезнуть отсюда и никогда не возвращаться. Связав себя с Андреасом, она свяжет себя и с его сыном, выпущенным из рук, опустившимся парнем, который станет шантажировать и ее. Зачем самой совать в петлю голову. Боже мой, насколько легкомысленно и необдуманно она собиралась поступить. Обыденность и без того наседает отовсюду, с какой стати позволить ей совершенно подавить себя. Маргит стояла перед зеркалом и ждала Андреаса. Она. уже полностью привела себя в порядок, поправила прическу, подкрасила губы, натянула получше колготки. До этого она все же спешила. Но Андреас не появлялся. Она еще раз внимательно оглядела себя в зеркале. На платье ни одной складочки, краска возбуждения сошла с лица, прическа безупречная. Так как Андреас не приходил, Маргит осторожно открыла дверь спальной, пробралась между обеденным столом и буфетом - квартира и впрямь была забита мебелью - и вышла в прихожую. Прихожая была пуста. Пустая прихожая испугала ее. Где же Андреас?
      Ощущение у Маргит было весьма неприятное. Андреаса она нашла в кухне.
      Он сидел на табуретке, тяжело уставив локти на ' стол.
      "Боже мой, - подумала Маргит, - он же совершенно больной человек". Громко спросила:
      - Тут кто-то был?
      Вопрос прозвучал неподдельно.
      Андреас медленно перевел взгляд на Маргит. Лицо его было в пятнах и набрякшим. И снова Маргит отметила про себя, что Андреас болен. Болен куда больше, чем она думала..
      Ее встревожили глаза Андреаса.
      Так он раньше никогда не смотрел на нее. Это был совсем другой взгляд*, под которым Маргит потеряла свою уверенность. Андреас, казалось, видел ее насквозь.
      - Извини, - сказал он и поднялся. Опираясь рукой о стол, выпрямился.
      - Мне надо идти, - быстро сказала Маргит. - Завтра на коллегии слушается мой отчет, нужно еще немного подготовиться, и я зашиваюсь со временем. Сейчас еще девять, думаю, к полночи успею.
      Ей было тяжело врать, но еще тяжелее было оставаться здесь.
      - Спасибо, что пришла, - сказал он. - Прости.
      - Тебе плохо?
      Андреас мотнул отрицательно головой.
      Он проводил ее в прихожую и помог надеть пальто. У мужчины, который только что был таким сильным, теперь каждое движение вызывало одышку. Маргит сказала себе, что она не смеет оставлять Андреаса одного. И все же позволила одеть пальто, старательно приладила перед зеркалом в передней свою широкополую шляпу. На Андреаса она боялась глянуть.
      - Я вызову доктора? - сказала она, когда Андреас собирался открыть входную дверь.
      - Не надо, - успокоил Андреас. - Все прошло. Приходил сын, у нас произошла некрасивая стычка, я не сумел своего сына... не сумел своих детей воспитать... Спасибо тебе .. за все.
      Так как Андреас заверил, что все в порядке, Маргит внушила себе, что она вполне может уйти, что если кто напрасно волнуется, так'это она, Маргит. Андреас чувствует себя лучше. Она была рада, что дело не приняло худший оборот. Уходя, Маргит не подставила для поцелуя губы, она боялась сейчас Андреаса, боялась его глаз.
      Андреас закрыл следом за Маргит дверь, волоча ноги, добрался до кухни, сел, тяжело дыша, на табурет и, склонившись над столом, подпер руками голову. Так он сидел и перед тем, как пришла Маргит, так вроде было легче. Ожидая, пока пройдет боль, он сидел некоторое время, опершись грудью о стол. Тут он вспомнил, что купил в аптеке нитроглицерин, и поднялся, чтобы найти его. Нашел в ящике тумбочки и сунул таблетку под язык. Подумал, что должен, наверное, полежать, но потащился обратно на кухню. Распахнул окно, время от времени появлялось чувство удушья. С улицы доносились треск мотоцикла, скрежет автомобильных тормозов и лепет пьяных мужиков. Андреас снова уселся за обеденный стол. В груди немного отлегло, сердце словно освободилось от тисков. Наконец Андреас все же прилег. Жгущее щемление в груди полностью отошло, удары сердца уже не отдавались в ушах, но нетерпение снова погнало его на кухню. На этот раз он не сел к столу, а достал из-за занавески доску для лепки, специальную подставку он еще не успел изготовить себе, ею он обязательно обзаведется, сам сделает ее, потому что таких приспособлений нигде не продают. Доска для лепки представляла из себя обыкновенную чертежную доску, которую он купил, когда мучился головными болями, поворачивать чертежную доску было хлопотно. Доска вместе с куском глины в человеческую голову весила порядочно, и он подумал, что разумнее было бы избегать всяких напряжений. И все же напрягался еще больше, потому что вспомнил, что видел в почтовом ящике письмо, собирался взять его, когда начал подниматься из подвала, но забыл и решил -теперь сходить за ним. Письмо могло быть от дочери.
      Спускаться по лестнице было не трудно, но, поднимаясь, вынужден был через каждый десяток ступеней отдыхать. Не задумывался, поступает ли он легкомысленно или нет, просто не мог иначе.
      Писем было даже два, ни одного от Юлле.
      Первое было от Яака. /
      Это было приглашение на похороны.
      Яак коротко писал, что Эдуард ехал с внуком в Кло-огу, приступ схватил его возле моста через реку Кейлу, прежде чем потерять сознание, Эдуард успел все же переехать мост и остановить машину на обочине, что подтверждают и следы машины и рассказ внука. Кул-дар-то рассказывает, что, когда въехали на мост, дедушка склонился на руль, машина стала странно вихлять из стороны в сторону, дедушка с трудом выпрямился и повернул руль. В тот самый момент, когда машина остановилась, дедушка скрючился между сиденьем и рулевой штангой. Эдуард словно бы отодвинул от себя смерть на несколько секунд, чтобы спасти внука, едва ли Кулдар уцелел бы, если бы с ходу машина врезалась в перила или после моста перевернулась в кювете.
      Андреас долго держал письмо Яака. Ему казалось, что Эдуард пытался искупить свою вину, Он решил обязательно пойти на похороны.
      Другое письмо было из общества "Знание", откуда сообщали, что колхоз "Орувере" просит его выступить у них.
      И туда Андреас решил поехать.
      Часы показывали уже полночь, когда он начал лепить.
      Вначале Андреас сосредоточенно разглядывал глиняную глыбу с очертаниями человеческой головы. Тот, кто знал Николая Курвитса, мог при внимательном изучении определить, что Андреас Яллак пытается вылепить образ "царского имени колхозника".
      На оконные стекла упали тяжелые капли. Пошел дождь.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15