Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сошедшие с небес

ModernLib.Net / Современная проза / Кунин Владимир Владимирович / Сошедшие с небес - Чтение (стр. 2)
Автор: Кунин Владимир Владимирович
Жанр: Современная проза

 

 


– Не визжи, как свинья на веревке. Люди услышат, самой потом совестно будет. У тебя, Нюсенька, мужиков может быть сколько угодно, а у меня всего один – мне его оберегать нужно. Так что ты уж не взыщи. И не вздумай больше перед его носом хвостом крутить. Поняла? – негромко и беззлобно приговаривала Маша.

Нюська тихонько подвывала, закрывала голову руками. Маша заботливо одернула на ней сарафан, прикрыла голые Нюськины ноги.

– Поняла, я тебя спрашиваю?

– Поняла... – проикала Нюська.

– Ну вот и хорошо. – Маша свернула извозчичий кнут. – Потом зайдешь ко мне, я тебя одной хорошей мазью смажу, и все заживет. Главное, Нюсенька, чтобы это у тебя в башке осталось, а задницу я тебе подлечу. Еще и лучше потом будет.

Словно щенок, высунувшийся из собачьей конуры, на все это испуганно и потрясенно смотрел Вовка из слухового чердачного окна...

* * *

Вечером Маша укладывала сына спать. Поправила подушки, только хотела задвинуть занавеску, как Вовка взял ее за руку, притянул к себе и тихо прошептал:

– Ма... А ты за что так тетю Нюсю?

Маша поняла, что Вовка все видел. Не знала, как ответить.

– Это чтобы она к папе не подлизывалась, да? – спросил Вовка.

Маша утвердительно кивнула, виновато посмотрела на Вовку.

– Я никогда ни к кому подлизываться не буду, – сказал Вовка.

– Правильно, – поцеловала его Маша. – Никогда, ни к кому!

– Ты только папе про тетю Нюсю не говори, – попросил Вовка.

– И ты. Ладно?

– Ладно. Знаешь, ма, а мне все равно тетю Нюсю жалко.

– Конечно, – прошептала Маша. – А мне, думаешь, не жалко ее?

* * *

На нефтебазе Сергей работал с молодым здоровенным парнем. Голые по пояс, в брезентовых рукавицах, сочащихся нефтью, измазанные так, что на лицах были видны только белки глаз и зубы, они вкатывали двухсотлитровые бочки с соляркой на высокую эстакаду.

От нечеловеческого напряжения дрожат руки, подгибаются ноги, подошвы сапог скользят в керосиново-масляных лужах.

А на эстакаде двое других перекантовывают бочки в грузовики, кричат Сергею и его напарнику:

– Давай, мужики, веселей! Не задерживай!..

Вкатили наверх бочку, и несколько секунд, пока идут за следующей, – маленький отдых. Молодой парняга даже поет дурашливо:

Я демобилизованный, пришел домой с победою,

Теперь организованно в неделю раз обедаю...

– А как правильно петь – помнишь?

– Конечно!

Я демобилизованный, пришел домой с победою,

Теперь организованно работаю как следует...

– Вот и не калечь песню. Тогда и обедать каждый день будешь.

– Эхма, Серега! Если бы за песни платили, я бы рот не закрывал! – рассмеялся парень. – Давай, взяли!..

И поползла вверх новая двухсотлитровая бочка...

* * *

И снова ночь. Спит за своей занавеской Вовка.

Сергей в одних трусах полусидит, полулежит на кровати. Маша внимательно осматривает и ощупывает его раненую ногу. Неровный белый шрам пересекает левое колено, уходит в деформированную икроножную мышцу.

– Сколько лет не чувствовал, а сегодня...

– Что же ты хочешь? Такие нагрузки... – говорит Маша.

– Можно подумать, что у меня там... – Сергей раздраженно ткнул пальцем в потолок, в небо, – были нагрузки меньше!

– Те были для тебя привычные. Ложись, размассирую...

Слышно было, как за стеной скрипнула деревянная лестница, ведущая в Нюськино царство, послышались осторожные шаги по ступеням: тяжелые – мужские, легкие – Нюськины. И приглушенные голоса с лестницы:

– Ну рано же еще, Нюсь...

– Самое время. Иди, иди.

– Ну, Нюсь...

– Вот женишься – тогда хоть ложкой хлебай.

– А я тебе что толкую – давай распишемся!

– Мне в тебе никакой надобности. Я правил дорожного движения не нарушаю.

– Вот дура.

– Не дурей тебя. Убери руки!

– Ну, Нюсь...

– Я кому сказала?

Сергей рассмеялся. Маша сердито замотала головой, поднесла палец к губам. Сергей обнял ее, притянул к себе, стал целовать, расстегивать на ней домашний халатик...

* * *

В пяти метрах над головой четкий квадрат синего неба.

Оттуда в темноту трюма спускается крюк со свободно болтающимися четырьмя стальными стропами. На концах стропов тоже крюки, только поменьше. Их нужно зацепить за железные проушины контейнера, спрыгнуть с него и крикнуть в синий небесный квадрат: «Хорош!» Тогда уже с палубы невидимый бригадир заорет крановщику:

– Вира помалу!

Большой крюк поползет вверх, провисшие стропы осторожно натянутся, полуторатонный контейнер легонько качнется и поплывет вверх, на секунду перекрывая синее небо над головами трюмной разгрузочной команды.

Этим Сергей и занимается. Он только что прыгнул с контейнера на мокрый железный пол трюма, крикнул «Хорош!» и стал помогать остальным троим «подваживать» короткими ломиками очередной контейнер на место уплывшего в небо...

На разгрузочном причале сидит Вовка и грызет вареный початок кукурузы. Одновременно Вовка следит за работой причальной бригады. Каждый выгруженный контейнер Вовка отмечает куском мела на асфальте. Контейнер – черточка, контейнер – черточка...

Причальная бригада отцепляет стропы, разворачивает стрелу крана, опускает крюк со стропами в трюм огромной сухогрузной баржи.

Вовка посчитал черточки на асфальте, закричал, обращаясь ко всей причальной бригаде:

– От двадцати отнять одиннадцать, это сколько?

– Девять, Вовка! Девять! – донеслось ему в ответ.

– Ой, еще как много... – огорчился Вовка.

Сергей зацепил крюки стропов за проушины и только собирался спрыгнуть с контейнера, как увидел, что в углу трюма два его напарника взломали контейнер и выгребают оттуда пачки женских кофточек.

– Вы что, сволочи?! – закричал он.

Третий – лет сорока пяти, весь в замысловатых наколках, ухмыльнулся, поиграл коротким стальным ломиком в мускулистой лапе:

– Тихо, вояка. Ты не на фронте. Только пикни. – Ногой он откинул в сторону валявшийся на полу ломик Сергея и почти добродушно добавил: – Закон – тайга, медведь – хозяин. Понял, сявка неученая?

И тогда вдруг в ушах Сергея прозвучал короткий кусочек мотива старого довоенного танго «Черные глаза»...

– Врешь, гад, – негромко сказал Сергей. – Врешь!..

Он спрыгнул вниз, мгновенно метнулся в сторону, и в ту же секунду короткий стальной лом просвистел у него над головой и воткнулся в стоящий застропленный контейнер...

Бригадир, стоявший наверху у кромки трюма, так и не дождался команды снизу и закричал в трюм:

– Чего там возитесь, черти полосатые? За простой крана вы платить будете!

Он наклонился, заглянул в трюмную сумеречность, и первое, что ему бросилось в глаза, это разбросанные пачки с яркими женскими кофточками. Потом он увидел, что один из трюмной команды сидит у контейнера, обливаясь и захлебываясь кровью, а трое сплелись в жесточайшей драке не на жизнь, а на смерть...

– Хлопцы!!! Бичи Серегу убивают!.. – истошно закричал бригадир и первым спрыгнул вниз на контейнер, стоявший в трюме.

Вся причальная бригада помчалась по трапу на баржу. Вскочил испуганный Вовка. В одной руке недоеденный кукурузный початок, а в другой – стертый мелок...

* * *

Вечером Сергей и Вовка сидели в чайной. У Сергея была перевязана голова, глаз заплыл, верхняя губа вспухла до чудовищных размеров. Рука забинтована, только концы пальцев торчат.

Рядом с буфетной стойкой на небольшом возвышении сидит слепой аккордеонист. Он в гражданских брюках и стареньком военном кителе с двумя медалями и желтой нашивочкой – знаком «тяжелое ранение». На коленях аккуратно расстелена суконочка, чтобы не протирать инструментом брюки.

Давно прошли кошмарные те годы.

В туманном утре гасли фонари...

Мой гитарист играл рукой усталой,

И пела я с заката до зари:

«Эх, смелей да веселей

Лейся песнь раздольная,

Не хочу я быть ничьей,

Родилась я вольная!..» 

пел слепой аккордеонист.

– Папа, почему дядя поет «родилась я вольная»? Он же мужчина, – сказал Вовка.

– Все мы мужчины... До поры до времени. Ешь, сынок.

– Ой! – обрадовался Вовка. – Мама!

Сергей поднял глаза на входную дверь. В проеме стояла Маша.

– Мама! Иди к нам! Мы здесь! – крикнул Вовка на всю чайную.

Маша увидела их, помахала рукой и стала пробираться между столиков. Подошла, тревожно оглядела Сергея и сказала чуть веселее, чем нужно:

– Вот вы где, бродяги мои дорогие! – и села за стол.

– Ой, мама! Что у нас в порту было!.. – начал Вовка. – Что было!

– Я все знаю, – быстро проговорила Маша и погладила забинтованную руку мужа. – Нюся приехала в больницу, рассказала. И меня отпустили с дежурства.

– Ей-то откуда известно? – спросил Сергей.

– От дружка своего. Он же в милиции работает.

– Вот это да! – удивился Вовка.

К чайной подъехал «Москвич-401» с ручным управлением. Из него вылез на протезах огромный толстяк из областного ГВФ. Он достал из машины свои палки, алюминиевый бидон и поковылял к дверям чайной. Был он в старой летной кожаной куртке.

В дверях столкнулся с двумя мужичками. Те увидели толстяка на протезах, подтянулись, уступили ему дорогу.

– Здравия желаем, товарищ полковник! – поприветствовал один из них.

– Ну какой я теперь полковник? Такой же, как и ты – гражданский человек.

– Не скажите! Не скажите, Иван Иванович!

– Вот это другое дело. Не торопишься?

– Иван Иванович! Товарищ полковник... Как можно? Об чем вопрос!..

Иван Иванович достал из кармана кошелек:

– Вот тeбe денежка, вот бидон. Сходи-ка, пусть мне пивка нацедят. А я тебя здесь подожду, на свежем воздухе.

– Нет вопросов! – лихо заявил мужик, подхватил бидон и вместе с приятелем вернулся в чайную.

Иван Иванович закурил папироску и стал через окно разглядывать народ за столиками.

Увидел, как его гонцы протолкались к буфетной стойке и, тыча пальцами в сторону улицы, наверное, объясняли буфетчику, чей это бидон и для кого это пиво...

Потом его взгляд задержался на слепом аккордеонисте.

Потом он увидел Машу, Вовку, узнал Сергея и уже не отрывал от них глаз. Он увидел, как Маша что-то ласково говорила Сергею, как прикрыла своей ладонью стакан с водкой; как Сергей вдруг схватился за голову, как затряслись у него плечи; как Маша гладила его, что-то шептала ему, а маленький Вовка испуганно смотрел то на мать, то на отца...

* * *

Иван Иванович в полной форме сидел в кабинете самого главного областного руководителя и раздраженно говорил:

– Хорошо, Миша, давай считать! Давай, Миша, займемся простой арифметикой, если до тебя не доходит...

– Иван Иванович! До меня доходит, может, даже больше, чем нужно! – Областной руководитель Миша был на пару лет моложе Ивана Ивановича.

– Нет. Раз ты отмахиваешься, значит, не доходит, – упрямо сказал Иван Иванович. – Будем считать: с семнадцати лет они на фронте. Чему их там учили? Стрелять, бомбить, взрывать, окапываться, «Ура!», «За Родину!»... Как положено. В сорок пятом, если он, конечно, дожил до девятого мая, сколько такому пацану? Двадцать один. И чему же он научился за четыре года войны? А тому же – стрелять, бомбить, взрывать, окапываться – только лучше, чем в сорок первом. Потому и войну выиграл. Учти, Миша, он – победитель! Это особая психология. У него уже орденов до пупа. Ему сам черт не брат! На сегодняшний день ему двадцать пять, двадцать шесть лет... Он уже офицер. Старший лейтенант, капитан... А тут мы на «гражданку» списали этих капитанов. «Все силы на мирное строительство!» А они в мирном строительстве ни уха, ни рыла. Они воевать умеют и боле ни хрена, потому как на войну мы их брали со школьной парты! И ходят они по мирной жизни в растерянности: стрелять не нужно, взрывать не требуется, окапываться не от кого... А на собраниях «ура!» кричать да из президиумов «За Родину!» призывать – это не каждому дано. Тут особый талант требуется.

– Вы кого это в виду имеете? – ощетинился хозяин кабинета.

– Ты, Миша, шерсть на загривке не поднимай. Ты думай, как помочь таким ребятам. А то они черт-те чем занимаются. По толкучке шляются, в чайной портки просиживают. А у них жены, дети...

– Иван Иванович! Все мы воевали. И я, как вам известно, не в кулак свистел. Но я за четыре послевоенных года область на ноги поставил! Промышленность восстановил, жилищное строительство поднял выше довоенного уровня!..

– Один, что ли? – с интересом спросил Иван Иванович. Любил он этим вопросом людей на землю ставить.

– Что «один»? – не понял Миша.

– Промышленность восстанавливал, область на ноги ставил... Один, спрашиваю, что ли? Или еще вокруг тебя люди были?

– Извините, Иван Иванович... – смутился Миша. – Дурацкая привычка появилась за последнее время.

– Действительно дурацкая, – согласился Иван Иванович. – А помнишь, Миша, в сороковом ты у меня в аэроклубе занимался?

– Ну что вы, Иван Иванович! Разве такое забудешь!

Иван Иванович оперся на палки, встал, скрипя протезами:

– Так какого же... лешего, до войны был у нас аэроклуб, а теперь нету! Ведь могли бы туда хоть с десяток демобилизованных летунов пристроить, не говоря уже об остальной пользе... Может, у тебя на такое дело просто времени нету? Так сказал бы мне, я бы Саше Покрышкину в Москву позвонил. Мне лично это – раз плюнуть, коль ты такой занятый...

* * *

Было солнечное утро выходного дня.

В комнате, разложив на столе бинты, перекись, йод, вату, пинцет, Маша молча перевязывала Сергея.

Через настежь распахнутое окно было видно, как во дворе у водонапорной колонки Нюська полоскала белье. Ей ассистировал Вовка в одних трусиках.

Они вместе отжимали тяжелое белье, и Нюська развешивала его на просушку.

Маша осторожно сняла пинцетом с головы Сергея последнюю отмоченную перекисью марлевую салфеточку в бурых пятнах засохшей крови.

– А если бы тебя убили?

– Меня уже убивали. Два раза не бывает.

– В нашей с тобой жизни все бывает. – Маша осмотрела рану, сказала: – Сделаю наклеечку, и через пару дней сможешь снова вступать в бой за социалистическую собственность.

– Надо будет, и вступлю.

– Давай, давай...

– А ты что предлагаешь? Стоять и смотреть?

– Дурак и уши холодные! Уж если судьба дала нам новую жизнь, так и начни ее по-новому, от нуля!

– Я и начал.

– Врешь! – яростно проговорила Маша, не прекращая обрабатывать рану Сергея. – Врешь. Все эти твои поденные работенки – там неделька, там неделька, там еще полмесяца, к концу дня – расчет наличными – это новая жизнь?! Дерьмо это, а не жизнь – перетаскивать с места на место то, что производят другие!

– Кто-то должен и перетаскивать.

– Должен! Тот, кто другого ничего не может. Тогда пусть грузит. Пусть эта делает хорошо, замечательно, лучше всех, и его даже очень будут уважать за это! Но тот, кто способен на большее...

– Я – военный летчик, уволенный в запас! Я другого ничего не умею!..

– Не ори! И истерики мне не устраивай. Я тебе сколько раз предлагала пойти учиться? Не хочешь в институт, иди в автошколу! Вози пассажиров на автобусе. Только вчера Нюська говорила, что два автобусных маршрута прикрыли – водителей не хватает!.. – Теперь Маша промывала ему раненую руку.

– Ну, правильно! Я должен сидеть за одной парте с малолетками! А дома уроки учить!.. – Сергей вздрогнул, лицо его исказилось от боли: – Ну больно же, Машка! Куда ты йоду столько льешь, черт тебя побери?!

– Это тебя «черт побери»! – огрызнулась Маша. – Посмотри на себя – молодой, здоровый, красивый...

Сергей скосил глаза в зеркало, увидел фингал под глазом, рассеченную губу и рассмеялся:

– Очень красивый! Просто картинка маслом...

Со двора послышался Нюськин крик:

– Маша! К тебе пришли!

Маша выглянула в окно и увидела во дворе старушку с узелком и корзиночкой.

– Иду! – Маша торопливо бинтовала руку мужа.

– Кто там? – спросил Сергей.

– Понятия не имею, – ответила Маша и выскочила из комнаты.

Она пересекла двор и подбежала к старушке:

– Вы ко мне?

– К тебе, деточка, к тебе, Машенька. – Старушка прямо светилась радостью. – Да ты никак меня не узнала! Я же...

– Господи! – всплеснула руками Маша. – Баба Шура! Вы ли это?! Как же вы чудесно выглядите! Как же вас узнать, если вы только за месяц после больницы так расцвели?! Просто чудеса!

Маша расцеловала старуху, закричала на весь двор:

– Ничего не знаю, у меня гости! Сережа, забирай Вовку и уматывайте куда хотите! Выходной есть выходной! Нюся! Тащи стол под яблоньку, сейчас девишник устроим!.. Это моя самая любимая больная – баба Шура! То есть она теперь самая здоровая!

– Вот, я тебе гостинцев привезла, – быстро сказала баба Шура. – Тута яички, маслице домашнее, и крендельков напекла с маком...

– Гуляем, девушки! – крикнула Маша – Все дела побоку!

* * *

В городском парке был маленький тир. Рядом – пивной ларек.

Сергей приволок от ларька какой-то ящик, взгромоздил на него Вовку и теперь учил его стрелять из духового ружья. У стойки тира толпилось несколько подростков.

Заправлял тиром однорукий инвалид лет пятидесяти.

– Прижмурь левый глазик, прижмурь, – говорил инвалид Вовке. – И целься точно в середку... Это ружьишко у меня по центру бьет, – объяснил он уже Сергею. – Ф-ф-фу... Духотища! Не продохнуть... – Инвалид присел на стул, стоящий по другую сторону стойки рядом со стеной, помял темной ладонью небритое лицо. – У меня бывает так – воздуху, видишь ли, мне не хватает, – улыбнулся он Сергею. – Причем, заметь, на фронте мне его всегда хватало, а теперь...

Вовка наконец выстрелил и попал в мишень.

– Ну, молодец! Ну, снайпер... Ну, батькина радость... – ласково похвалил Вовку инвалид и подозвал одного из подростков: – Вить, а Вить... Сбегай в ларек к тете Лизе, скажи, дядя Петя кружечку кваса просит. На-ко вот...

Однорукий положил мелочь между ружьями и тут же спросил Сергея:

– А может, и тебе принести? Что одну, что две – все едино.

– Нет, спасибо, – ответил ему Сергей и сказал Вовке: – Что-то ты больно долго целишься...

– Устанешь и промажешь, – подтвердил инвалид. – Я вот, к примеру, знаешь, как устал? Просто сил никаких нет...

Однорукий попытался глубоко вздохнуть и обмяк на стуле.

Вовка выстрелил и промазал. Он виновато посмотрел на инвалида и тревожно произнес, не отрывая от него глаз:

– Папа... Папа!

Сергей повернулся к однорукому. Тот сидел, привалившись спиной к стойке и стене, глаза у него были полуоткрыты, из уголка рта тянулась тоненькая струйка слюны...

* * *

«Девишник» во дворе шел полным ходом.

– ... Адреса не знаю, фамилию не ведаю, Машенька да Машенька... – рассказывала баба Шура. – Я прямиком в больницу. Не сообразила, голова куриная, что выходной! Хорошо, дежурный доктор признал. Как на меня глянул и говорит: «Вы у нас недавно на хирургии лежали...» И дал мне твой адрес.

– Это надо же, на попутках семьдесят верст отшлепать – чаю попить! Здорово вас подлечили, баба Шура! – поразилась Нюська.

– А все она, Машенька, – гордо сказала баба Шура.

Маша посмотрела на часы, поднялась из-за стола:

– Посидите без меня минуток пятнадцать. Я тут одного старичка колю через каждые четыре часа. Я скоренько. – И направилась к воротам.

Нюська крикнула:

– Маш, а шприц, иголки там разные?

– У него все свое. Уже на плите стоит – кипятится. – И ушла.

Баба Шура посмотрела ей вослед. Посерьезнела, оглянулась и сказала Нюське тихо, испуганно и торжественно:

– Помню, войдет в палату, враз болеть перестает! У всех... Она как святая. Будто она к нам с небес сошла!..

* * *

А у тира стояли милицейский «газик» и «скорая помощь». Двери в тир были закрыты, и около них собрались в скорбном молчании несколько подростков и плачущая толстуха в грязно-белом фартуке – продавщица из пивного ларька.

Внутри, прямо под мишенями, на носилках лежало уже накрытое тело мертвого однорукого инвалида.

В крохотном помещении тира негде было повернуться: врач и фельдшер со «скорой», два милиционера (один в штатском) и председатель организации всех тиров.

Тут же стоял Вовка, крепко, держал отца за руку. Штатский записывал показания Сергея:

– ... Ну, я послал здешних пареньков вызвать «скорую» и вас, закрыл тир – какое ни есть, а оружие – и стал ждать. И все.

– Ни разу больничного не брал, – удивлялся руководитель тиров. – Всегда как штык!

– Потому и умер, – буркнул фельдшер.

– Так... – проговорил штатский и показал карандашиком на кружку с нетронутым квасом, стоящую на прилавке среди духовых ружей: – А это чье?

– Его. – Вовка показал на носилки.

– Почему здесь ребенок?

– Это мой сын, – жестко ответил Сергей.

– Иди к нам работать, – прошептал Сергею начальник всех тиров. – План небольшой, квартальные премии... Конечно, и самому крутиться надо, а так – сиди себе, постреливай...

– Я в вашей жизни крутиться не умею. А стрельба мне вот так надоела. – Сергей провел ребром ладони по горлу и поднял Вовку на руки: – Айда, сынок.

* * *

Смеркалось. Баба Шура уже уехала. У водонапорной колонки Маша и Нюська мыли посуду. Маша в раздражении говорила:

– Он, видишь ли, стесняется, что ему в двадцать семь лет...

– Ну и правильно! На кой ляд ему с сопляками три месяца в этой автошколе огибаться?! Да я его здесь во дворе за две недели сама выучу!.. – сказала Нюська.

И старый огромный неухоженный двор превратился в учебный автодром!

– Мама! – кричал Вовка с крыши сарая. – Зачем вы меня сюда засадили?!

– По технике безопасности, – отвечала ему Маша.

– А что это такое? – вопил Вовка.

– Скоро сам увидишь!

Маша вынесла на крыльцо столик со швейной машинкой – ставила заплаты на Вовкины штаны.

По двору козлом скакала полуторка. Рев мотора, прыжок вперед, тишина... Заглох двигатель.

В кабине за рулем сидит мокрый от напряжения Сергей. Рядом Нюська.

– Сцепление-то полегоньку отпускать надо!.. – стонет Нюська. – Давай сначала.

Сергей заводит двигатель, выжимает сцепление, со скрежетом рывком включает первую скорость.

– Нежней, нежней! Прибавляй оборотики... – приговаривала Нюська. – Газу... Газу... Газу...

Неожиданно набрав скорость, машина врезается в забор. Удар, треск, звон разбитого стекла!

Задним ходом машина выдирается из пролома в заборе и останавливается. Сергей и Нюська вылезают из кабины – согнут передний бампер, разбита фара, смято крыло...

– Куда же ты гонишь, чертова кукла?

– Сама же говорила: «Газу, газу, газу...»

Подбежала Маша, быстро сказала:

– Мы заплатим. Мы заплатим за ремонт, Нюсенька...

– Еще чего! – хохочет Нюська. – Да я у себя в парке только глазом поведу...

* * *

Рано утром в автопарке двое слесарей-ремонтников приводили машину Нюськи в порядок. Тут же стояла Нюська, щелкала семечки.

В ремонтную зону влетел чумазый парнишка:

– Нюся! Вас Кузьмич требует!

Нюська кивнула ему, томно проговорила:

– Мальчики, я на вас надеюсь!

– Все будет в лучшем виде, – заверили ее «мальчики».

Нюська пошла из цеха, преувеличенно раскачивая бедрами. Уверена была, что ей смотрят вслед. Так оно и было. Один слесарь не выдержал:

– За такую бабу – отдай все, и мало!

... Начальник автопарка Василий Кузьмич, представительный мужчина при галстуке, сидел за столом и говорил:

– Поступил сигнал, что уже несколько дней ты свою машину только к ночи в парк загоняешь. Есть мнение, что калымишь. Так?

– Калымлю, – покорно сказала Нюська.

– Врешь! – не поверил начальник.

– Вру, – согласилась она.

– Ты мне дурочку из себя не строй! – рассердился начальник.

Нюська скромненько одернула юбку и ласково проговорила:

– Василий Кузьмич, дусенька мой! Можно мне еще недельку после смены машиной попользоваться? Я ремонтик в доме затеяла. То привезти, то... А я ведь женщина одинокая, мне помочь некому.

Начальник парка откашлялся и расправил орлиные крылья:

– Об чем речь, Нюся! Пришла бы ко мне сразу... – и решительно направился к Нюське.

– Ой, кто-то идет... – интимно шепнула хитрая Нюська.

Начальник застыл на месте, в смущении поправил широкий узел шелкового галстука.

– Пригласила бы как-нибудь... Может, я еще пригожусь.

– Василий Кузьмич! Прелесть вы моя! Да в любое время! – сказала Нюська и выскользнула за дверь.

* * *

Ночью Сергей и Маша лежали в своей никелированной кровати и изучали ПДТ – «Правила движения транспорта». Маша держала в руке тоненькую книжечку «Правил» и спрашивала:

– Тормозной путь при скорости шестьдесят километров в час при сухом дорожном покрытии?

– Тридцать метров.

– Правильно. При мокром?

– Восемьдесят.

– Верно... А ваши действия при въезде на Т-образный перекресток при необходимости совершить левый поворот?

– Пропускаю весь транспорт, движущийся в обоих направлениях по главной дороге, и только после этого совершаю левый поворот. – И Сергей совершенно недвусмысленно обнял Машу.

– Стоп, стоп, стоп! Цурюк! – оттолкнула она его. – А знаки?

В ногах на спинке кровати висела таблица дорожных знаков. Маша высунула слегка ногу из-под одеяла, ткнула большим пальцем стопы в один знак:

– Это что обозначает?

– Ограничение габаритов по высоте до пяти метров.

Маша сверилась с книжкой, сказала тоном учительницы:

– Верно. А вот это?

Сергей тоже высунул ногу из-под одеяла, прижал своей большой ступней Машину ножку к таблице:

– Какой? Что-то я не разберу... – и снова попытался обнять Машу.

Та уже была готова ответить ему на ласку, но в это время отодвинулась занавеска, показалась сонная мордочка Вовки:

– Папа... Ну это же «Проезд всем видам транспорта запрещен», – пробормотал Вовка и тут же заснул...

* * *

На ступеньках крыльца сидела домашняя «экзаменационная комиссия» – Нюся, Маша и Вовка.

Между специально расставленными чурбаками по двору замечательно ездил на «газике» Сергей. Он лихо вписывался в крутые повороты, заезжал задом в узкие «ворота», разворачивался чуть ли не на одном месте. И все это он делал так ловко и уверенно, что вызывал бурю восхищения у своих «экзаменаторов».

Наконец он мягко остановил машину перед самым крыльцом, вылез из кабины и раскланялся.

«Комиссия» встала и зааплодировала, а Маша благодарно поцеловала Нюсю. Гордая Нюська показала Сергею большой палец и ткнула рукой в угол двора – дескать, поставь машину вон там.

Радостный Сергей сел в кабину, включил заднюю скорость и быстро поехал задом в указанном Нюськой направлении. Выворачивая руль влево, он совершенно забыл, что с правой стороны от него стояла водонапорная колонка.

Раздался страшный грохот, колонку сорвало с постамента, и в воздух ударил десятиметровый фонтан воды.

Сергей выпрыгнул из кабины, и в одно мгновение на нем не осталось ни одного сухого места.

– Вода! – неожиданно закричала Маша и бросилась к Сергею.

Она влетела в рушащийся водопад, прижалась к нему, шепча, словно в забытьи: «Вода... Вода...»

Обнявшись, они стояли в этом потоке, одежда их прилипла к телам, и вдруг, словно хлыстом по лицам, сквозь шум воды прорвалась короткая музыкальная фраза, обрывок старого довоенного танго «Ах, эти черные глаза...».

Они ошеломленно посмотрели друг на друга, в испуге перевели взгляд на хохочущих Нюську и Вовку и поняли, что ни Нюська, ни Вовка, к счастью, не слышали этой страшной мелодии... она явилась только им, и они еще теснее прижались друг к другу.

Выше дома била тугая струя воды.

– Вот это да! – радостно кричал Вовка.

* * *

В первом автобусном рейсе Сергею помогал Вовка.

Они оба были очень напряжены и даже изредка тихо переругивались. Вовка сидел рядом с водительским креслом отца и подсказывал ему:

– Ну, «Полтавская» же, папа! «Полтавская»! Тормози! Ты что, не видишь, люди стоят?.. – шипел Вовка склочным голосом.

Люди на остановках входили и выходили. Сонная кондукторша с довоенной кондукторской сумкой на животе и рулонами билетов на необъятной груди лениво собирала плату, уже в полудреме отрывала билеты и намертво засыпала до следующей остановки.

– Следующая «Александровская». Ты помнишь, папа? Ну, папа!

– Да отвяжись ты! Сам знаю.

– А чего же ты тогда улицу Жертв революции проскочил? – ядовито спрашивал Вовка.

Автобус катил по городу. В первый раз за спиной Сергея сидели пассажиры – его горожане. Он им открывал и закрывал двери автобуса, вез их по разным человеческим надобностям, и странное ощущение сопричастности к их делам, жизни, бедам и радостям горделиво наполняло его душу...

– Пап! Мы же с мамой договорились! Ты забыл? – прошептал Вовка. – Сразу после площади Победы...

– Точно! – Сергей стал сворачивать с трассы в переулок.

В салоне автобуса заволновались пассажиры:


  • Страницы:
    1, 2, 3