Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Гринька - Красный мститель

ModernLib.Net / Кубанский Георгий / Гринька - Красный мститель - Чтение (стр. 2)
Автор: Кубанский Георгий
Жанр:

 

 


Спотыкаясь о плоские потолочные балки, Гринька спешил в тот конец чердака, где кончался скат крыши. Скоро руки его коснулись шершавой дощатой опалубки. Подгоняемый вражескими голосами, ползком подбирался он к хорошо знакомому углу. Руки глубоко уходили в мягкую, скопившуюся за десятилетия пыль. Густые, удушливые клубы поднимались от каждого движения рук, забивали нос, рот. Нестерпимо хотелось чихнуть; так хотелось, что Гринька до боли прижал подбородок к груди. Но и это не помогало. Какая-то непреодолимая сила щекотала в носу, приподнимала голову. Задыхаясь от пыли, добрался Гринька до ската крыши. Ощупью нашел в углу отодранный от опалубки лист железа и облегченно вздохнул: "Здесь!" А фонариков на чердаке становилось все больше. Один из них скользнул к углу, куда забился мальчуган. Гринька сжался в комок и замер. Сердце колотилось так... даже больно стало. Однако белый луч растаял в пыли и не нащупал Гриньку. Надо было спешить. Мальчуган приподнял оторванный с края ржавый лист и высунул голову в открывшееся отверстие. В лицо пахнуло свежим вечерним воздухом. Глубоко и часто дыша, Гринька всматривался вниз. Метрах в полутора под ним должна была быть не видная в темноте крыша двухэтажного дома, прижавшегося к Общественному собранию. Ногами вперед выбрался Гринька в лаз. Он осторожно соскочил на нижнюю крышу, но не устоял на ногах и поехал вниз на животе. Пришлось покрепче прижать ладони к скользкой жести, чтобы затормозить и не свалиться с крыши. С двухэтажного дома Гринька спустился по водосточной трубе и очутился в большом саду. Там он наткнулся на стоящий под водосточной трубой бочонок и радостно опустил в затхлую дождевую воду горящие ладони. По пути он набрал полную пазуху сочных груш и направился дальше. Из сада в сад, легким стуком в забор проверяя, нет ли впереди спущенной на ночь собаки, перебрался Гринька на отдаленную улицу. Если не считать слегка саднящих ладоней, двух заноз и лопнувших еще в нескольких местах штанов, вечер прошел вполне благополучно. Гринька с радостью представлял себе, что творилось в Общественном собрании и как белогвардейцы ловят "Красного мстителя" на пустом чердаке. Он постоял на пустынной улице, потом запахнулся в просторный френч и зашагал на край города. Там на днях он присмотрел брошенную саманную хату - надо же иметь и запасное жилье! Две стены ее рухнули, прелая камышовая крыша свалилась на печь. Но в хате было подполье. Если натаскать туда камыша с крыши, очень неплохое получится жилье. Такого Гринька не имел за всю свою вольную жизнь.
      * * *
      Утром Гринька выбрался из подполья. Отряхнул налипшую на волосы соломенную труху и привычно направился в сторону базара. Едва он вышел на улицу, ведущую к привозу, как заметил у калитки одного дома кучку любопытных. Со двора слышался отчаянный хриплый рев. На всякий случай Гринька перемахнул через ближайший забор и присел в густых кустах крыжовника. В саду было тихо, окна небольшого дома еще прикрыты зелеными решетчатыми ставнями. Старательно прячась за кустами, Гринька отыскал в заборе щелку пошире и стал наблюдать за происходящим на улице. Плечистый казак с нависшим на глаза черным чубом волоком вытащил из калитки яростно отбивающегося, оборванного мальчишку. Беспризорник ревел, старался извернуться так, чтобы достать зубами крепкую волосатую руку казака. - Иди, иди! - прикрикнул казак и рывком поставил мальчонку на ноги. - Ишь, горластый! Сразу видать артиста! Мальчишка хотел было лечь на спину, но казак приподнял его и так поддал ногой в зад, что тот замер с раскрытым ртом и пошел, безвольно переставляя дрожащие, негнущиеся ноги. Гринька лег на редкую росистую травку. Слова казака "видать артиста" напомнили вчерашний вечер, гневного генерала, погоню на чердаке... "Не меня ли поминал казак? - подумал он. - Мне-то попадать белякам совсем не с руки". За спиной скрипнула калитка. Женщина в просторной домашней кофте, зевая, прошла в сад, приоткрыла один ставень. Так же не спеша, мягко ступая по земле босыми полными ногами, она вернулась в дом. Дела оборачивались неважно. На улице творилось что-то неладное. В доме проснулись... Отвлекло Гриньку стройное пение на улице. По мостовой с песней шли юнкера. Шли четко - шаг в шаг. Мальчуган невольно засмотрелся на стройную колонну. В четкой поступи, в рядах блестящих штыков было что-то грозное. Громкая команда оборвала песню. Юнкера с винтовками наперевес рассыпались по улице, окружая угловой горелый дом, где когда-то помещался полицейский участок. Скоро из дома стали выводить оборванных и грязных беспризорных мальчишек. На улице их строили по два. Часть юнкеров окружила задержанных и повела в сторону тюрьмы. Оставшиеся юнкера построились. Запевала снова затянул песню. Остальные подхватили. Колонна двинулась к базару. Гринька задумался. Уж если юнкера охотятся за беспризорными на улицах, идти на базар нечего и думать. К морю тоже... Там всегда людно. Спокойнее всего отсидеться в саду. А там видно будет. Лежа в кустах, Гринька следил за улицей. Городок просыпался быстро. По кирпичным тротуарам спешили на базар хозяйки. Стоит им увидеть перелезающего через забор оборванца - поднимут такой крик!.. А залитая солнцем улица - не чердак, далеко не убежишь. Лежать у забора скоро надоело. Хотелось есть. От скуки Гринька решил погадать. Если первый воробей, который сядет на дорогу, будет самец, надо удирать из сада, если самочка - лучше остаться здесь до темноты. Первый воробей сел далеко и притом хвостиком к забору. Какая у него грудка - серая или черная, - разобрать издали не удалось. Гаданье не состоялось. Тогда Гринька загадал иначе. Если из-за угла первым выйдет мужчина, это хорошо, если женщина - плохо. "Тут уже не запутаешься! - подумал он. - Сразу увижу". И все-таки запутался. Из-за угла вышли двое - видимо, муж и жена. "Ни хорошо, ни плохо! - решил Гринька. - Буду сидеть на месте". Потом появился толстый гимназистик с удочкой. Опять было непонятно: можно ли считать малыша-гимназиста мужчиной? Пока мальчуган решал, как быть, он заметил вдалеке пестрый от пятен рабочий халат Романа Петровича. Сразу вспомнил он разговор на железнодорожной насыпи и как Роман Петрович загородил его от фельдфебеля в кожевенном ряду. "Дядька хороший! - оживился Гринька. - Не продаст!"
      ДРУЗЬЯ
      Роман Петрович услышал рядом голос. Обернулся. Вблизи никого не было. И снова кто-то еле слышно окликнул его: - Дядь! А дядь! Лишь теперь Роман Петрович заметил широкую щель в заборе. Между досками проглядывали кончики тонких грязных пальцев. Он нагнулся, как бы поправляя шнурок ботинка, и увидел в щели знакомые серые глаза. - Тебя ищут по всему городу, - шепнул Роман Петрович. - Забирают всех бездомных ребят, без разбора. Подряд. - А мне хоть бы что! - ответил Гринька тоже шепотом, что совсем не подходило к его беззаботным словам. И уже менее задорно попросил: - Дай чего покушать... - Сиди тут, - строго сказал Роман Петрович. - Я вернусь минут через десять и уведу тебя в надежное место. - Вернешься! - недоверчиво протянул Гринька. Разговаривать на улице, поправляя шнурок, было неудобно. Роман Петрович решил быть откровенным: - Слушай меня, хлопчик. Вчера я был в Общественном собрании. Хорошо ты им пропел. Лучше, чем тогда, на базаре. Зато сейчас тебя ищут по всему городу. Понял? А теперь - сиди тихо и жди меня. Роман Петрович присмотрелся к забору, приметил на улице акацию с отпиленным толстым суком и зашагал к товарищу, у которого был сынишка одних лет с Гринькой. Спустя полчаса Роман Петрович вернулся и слегка постучал кулаком в знакомый забор. - Тише! - зашептал за досками Гринька. - Тут тетка какая-то. Три раза в сад выходила. Белье вешала. - Лови сверток, - так же шепотом ответил Роман Петрович. - Переоденешься и вылезай из сада. Сверток с одеждой перелетел через забор. За досками еле слышно зашуршали кусты. Роман Петрович прошелся по тротуару до угла. Прочитал на столбе старую афишу и объявление о пропавшей телке. Не спеша покурил. В полуденный зной улица опустела, а Гринька все не появлялся. Пришлось Роману Петровичу вернуться к забору. - Что ты возишься там? - строго спросил он. - Никак не перелезть, - все так же шепотом пожаловался Гринька. - Не перелезть? - удивился Роман Петрович. - Тебе? - Никак! - повторил Гринька. - Одежа мешает. - Какая одежа? - Моя. Френч. Штаны... - Бросай свой хлам. Лезь живее! - "Бросай"! Ты потом свою одежу заберешь, а как же я ходить стану? - Лезь быстро! Пока на улице никого нет! Гринька ловко спрыгнул с забора на кирпичный тротуар. Одет он был в старенькие, но чистые бумажные брюки, в коричневую косоворотку и тупоносые башмаки свиной кожи. Правда, серые в черную полоску брюки были на нем широковаты, а башмаки с надорванными носками - велики, однако после рваного френча новый наряд Гриньки был бы вовсе шикарным, если бы не досадный промах Романа Петровича. Впопыхах он забыл захватить кепку. Давно немытые волосы Гриньки воинственно торчали во все стороны над грязным лицом. - Ты, я вижу, год не мылся? - нахмурился Роман Петрович. - Го-од! - обиделся Гринька. - Только три месяца! Пришлось Роману Петровичу прикрыть волосы мальчугана своим картузом, а чумазую физиономию и шею он крепко, не жалея кожи, протер носовым платком. - Хорош! - довольно подмигнул Гринька. - Хоть в артисты! И они свернули в ближайший переулок, поросший цепкой, ползучей травой. Здесь было безопаснее идти.
      * * *
      Дверь открыла им хозяйка дома, Анастасия Григорьевна, женщина лет шестидесяти, с темным, строгим лицом и седыми волосами, собранными позади в тугой узел. Тихая на вид старушка была очень полезным человеком в подпольной организации. Любое поручение она выполняла спокойно и бесстрашно. Кому могло прийти в голову, что в кошелке старушки, аккуратно, повязанной черным кашемировым платком, и в длинной муслиновой юбке, лежат большевистские газеты и листовки! Анастасия Григорьевна или, как звали ее свои люди, "мамаша", встретила Гриньку как старого знакомца. Стоило ей взглянуть на лобастого мальчонку с зоркими, ясными глазами, и она сразу догадалась, кто это. Желая доставить гостю удовольствие, она принялась рассказывать о том, что произошло вчера в Общественном собрании. Гринька слушал и краснел от удовольствия. Говоря по совести, он и сам не ожидал, что так здорово получится. Шутка ли - насолил самому Тугаевскому! Но эту большую радость покрыла другая, еще большая: он уже не один, у него есть друзья! Они волновались за него, а теперь радуются вместе с ним. Гринька смущенно потупился и довольно посматривал исподлобья то на "мамашу", то на Романа Петровича. - Что ж это я разболталась? - спохватилась Анастасия Григорьевна. Соловья, говорят, баснями не кормят. Она отошла к печке. Громыхнула заслонкой. Комнату заполнил крепкий запах борща. Гринька скромно сидел на кончике табуретки. С удовольствием разглядывал он давно позабытую обстановку жилой комнаты. Все здесь казалось необычайно красивым и чистым: ситцевые занавески на окнах, цветы с промытыми листьями на подоконниках, постель с горкой округлых, упругих, будто надутых подушек... Анастасия Григорьевна поставила перед гостем миску. Из нее валил пар, такой вкусный, что Гринька, сам того не замечая, облизнулся. Борщ был действительно хорош! Густой, жирный, с толченым свиным салом и жгучими стручками красного перца. Гринька ел не спеша, старательно облизывая деревянную ложку. Комната, борщ, миска с крупными красными цветами напомнили мамкин черный чугун, голубятню, вислоухого поросенка. Стало грустно-грустно. Но голод от воспоминаний не убавился. Анастасия Григорьевна догадалась, о чем думал мальчонка, и по-своему выразила свое сочувствие. Несколько раз подходила она к нему с половником в одной руке и с кастрюлей - в другой. - Добавить? - спрашивала она. И, не дожидаясь ответа, подливала в миску. - Чудно! - вздохнул Гринька и удивленно посмотрел на "мамашу". - Если мне муторно, так я кушаю, кушаю...
      - А когда у тебя все хорошо, весело, - спросила Анастасия Григорьевна, тогда как? - Когда весело? Тогда меня и вовсе не накормить! Старательно выбирая ложкой остатки борща, Гринька поймал на себе мягкий взгляд "мамаши". Подражая отцу, он пристукнул ложкой по столу и солидно похвалил хозяйку: - Золотые руки! Гринька не знал, что и Анастасию Григорьевну одолевали сейчас невеселые мысли. Глядя на гостя, она думала о своих трех сыновьях, погибших в мировую войну. Как она молила бога за них! Сколько церквей обошла, свечей переставила! Каким только святым и чудотворцам не кланялась! Даже дома часами простаивала она на коленях перед маленькой, темной иконой, украшенной бумажными цветами и рушником с вышитыми на концах черно-красными петушками. И ничто не могло избавить ее от серых казенных конвертов с траурной рамкой и коротких, но страшных слов: "Погиб смертью героя на поле брани". Последний сын, старший, бросил фронт в конце шестнадцатого года и бежал в свой родной город. Его перехватили на каком-то разъезде, не доезжая станции Хасав-Юрт, и расстреляли как дезертира. В виде особой милости ему, как георгиевскому кавалеру, разрешили написать матери. Письмо было путаное, бессвязное. Лишь последняя строка все объяснила, дошла до сердца матери. "Будь проклята война, писал сын, - и те, кто ее выдумали, кому она нужна". Эти слова Анастасия Григорьевна приняла как завещание, как последнюю волю своего погибшего сына. С тех пор к уголкам ее губ сбежались жесткие морщинки. Она отвернулась от бога и возненавидела всякое упоминание о нем так же горячо, как и верила в него совсем недавно. Вся жизнь ее осталась в ненавистном прошлом. Помогая большевикам, Анастасия Григорьевна не думала о своем будущем, считая, что для нее в жизни осталось лишь одно: стремиться к тому, чтобы другим жилось лучше, чем ей самой. И теперь, глядя на сидящего перед ней Гриньку, Анастасия Григорьевна задумалась: а не ее ли будущее пришло в дом в виде лохматого мальчонки, уписывающего борщ?.. Анастасия Григорьевна убрала со стола посуду. Громыхнула в кухоньке жестяной лоханью. - А ну... господин хороший, - с шутливой торжественностью пригласила она Гриньку, - пожалуйте мыться. И жесткие морщинки возле уголков губ разбежались в доброй, материнской улыбке.
      ГРИНЬКИНА ТАЙНА
      Гринька вбежал в комнату в белой рубашке с чужого плеча. Трудно было узнать мальчишку после купанья. Волосы у него оказались русыми, мягкими, а глаза на чистом лице - уже не светлыми, а темносерыми. И мальчуган лишь только теперь присмотрелся к своему новому другу. Понравились ему оголенные по локоть мускулистые руки Романа Петровича, его крепкая шея и туго обтянутая выцветшей ситцевой рубахой широкая грудь. "Здоровенный дядька!" - с уважением подумал Гринька и с еще большей симпатией посмотрел на обветренное лицо Романа Петровича с выгоревшими бровями и золотистыми редкими усиками. Как и каждому мальчугану, ему нравились сильные люди. - Присаживайся рядком... - Роман Петрович подвинулся. - Вот так. Теперь рассказывай: кто ты и откуда? Гринька устроился на кушетке поудобнее - поджал босые ноги под рубашку - и плутовато прищурился: - А ты кто? Почему меня выручил? - Обо мне речь впереди, - остановил его Роман Петрович. - Зовут тебя?.. - Гринька. - Григорий, стало быть? Гриша. Грицько! - повторил Роман Петрович, будто выбирая, как звучит лучше. - Хорошее имя! Рассказывай, Григорий, Гриша, Грицько, Гринька! Кто ты такой? - Я большевик-одиночка. - Что-о? Роман Петрович от удивления даже приподнялся с кушетки. - Большевик-одиночка, - твердо повторил Гринька. - Вот это да! - развел руками Роман Петрович. - Сколько живу... Первый раз слышу о такой партии! - Такой партии нету, - серьезно поправил его Гринька. - Просто я сам, один - большевик. Без партии. Потому и одиночка. А вот подрасту немного, запишусь в партию. Тогда уже стану настоящим большевиком. - Рановато тебе в партию, - сказал Роман Петрович. - В самый раз! - решительно отрезал Гринька. - Видал, какого я генералу рака испек? - Видел. - И думаешь, меня в большевики не примут? - Нет. - Почему? - Маловат. Подрастешь немного - пойдешь в комсомол. - Куда? - насторожился Гринька. - В Коммунистический союз молодежи. - Нет! - мотнул головой Гринька. - Я лучше в большевики. - В большевики! - усмехнулся Роман Петрович. - Экой торопыга! А знаешь ты, к примеру, что такое классовая борьба? Гринька неловко замялся. - Вот! - продолжал Роман Петрович. - Какой же ты большевик, если даже не слышал о классовой борьбе? Гриньке стало неловко под ласковым взглядом Романа Петровича. - Ничего! - смущенно протянул он. - Я выучусь. - Когда еще ты выучишься! - не уступал Роман Петрович, уверенно направляя разговор к своей цели. - А сейчас? Кто за тебя бороться будет? - Я французскую борьбу знаю! - буркнул Гринька. - И кавказскую. С подножкой. Теперь уже опешил Роман Петрович. Человек он был холостой, беседовать с ребятами по-серьезному ему еще не приходилось. "Как же это я?.. - думал он. - Заговорил о комсомоле и не подумал, что здесь и взрослые-то многие не знают, что полгода назад в Советской России организован комсомол. О классовой борьбе заговорил! Додумался!" Стараясь скрыть свое смущение, он круто повернул разговор: - Сколько тебе лет? - Двен... - Гринька запнулся и быстро поправился. - Тринадцать. - И для большей убедительности добавил: - В аккурат. - Что ж... тринадцать лет - возраст подходящий. Роман Петрович обдумывал, как бы ему незаметно снова повернуть беседу в нужную сторону. Неожиданно помог ему сам Гринька. - А где этот коммунистический союз? - спросил он. - В России. - О-о! - разочарованно протянул Гринька. - А здесь нету его? - Покамест нет. Прогоним беляков - и здесь комсомол будет. Так-то, друг ситный! Придется тебе ехать в Советскую Россию. - Не поеду! - буркнул Гринька. - Не поедешь? - удивился Роман Петрович. Всего ожидал он, только не этого. - Почему? - Не поеду! - упорно повторил Гринька, избегая встречаться взглядом с Романом Петровичем. - Пойми, хлопец, тебя ищут по всему городу. - Пускай... - На тебя беляки злы так, что хватают всех бездомных ребят. - Ну и пусть хватают! Опущенное лобастое лицо Гриньки стало вдруг упрямым, далеким от собеседника. - Поймают тебя. Мальчуган упорно молчал. - Попадают в тюрьму люди более опытные, чем ты. Гринька отвернулся к окну, притворяясь, будто очень заинтересовался большой синей мухой, трепетавшей на стекле. - В Советской России тебя возьмут в детский дом, - продолжал Роман Петрович. - Получишь ты кровать, чистую постель. Ребят там много. Пойдешь с ними в школу. В комсомол тебя примут. Гринька поднял наконец голову. Он посмотрел так, словно Роман Петрович своими уговорами причинял ему боль. И опять смолчал, не ответил. Но Роман Петрович твердо решил настоять на своем. Надо было спасти парнишку от неизбежного провала. И он пошел на крайнее средство: - Ты говорил, что отец твой перешел в Красную Армию? - Перешел. По голосу мальчика, по тому, как он оживился, Роман Петрович решил, что разговор идет к желаемой цели. - Слушай, хлопец, - продолжал он, - и подумай как следует. А вдруг отец твой ранен, лежит где-то в госпитале? Один. Без родных. И даже не знает, жив ли ты... - Не поеду! - Гринька вскочил с кушетки. Бледный, с вытянувшимся упрямым лицом, он сразу показался старше своих лет. - У меня... мамка... в здешней тюрьме. - Он тяжело перевел дыхание и еле слышно добавил: - За отца ее взяли... Гринька хотел сдержаться... и не смог. По щекам его медленно сползли две крупные слезы. За ними по блестящему влажному следу покатились еще... Он отвернулся к окну и плакал, притворяясь, будто бы очень занят бьющейся о стекло мухой. Слова мальчугана сбили Романа Петровича. Значит, Гриньку удерживает в городе не только мальчишеская удаль, задор, а большое чувство сына. Мать в беде... Как же это забыл он о том, что мельком прочел в листовке? Так вот почему Гринька оказался на улице и стал "Красным мстителем"!.. В комнате стояла такая тишина, что жужжание мухи, бьющейся о стекло, стало неправдоподобно громким...
      РЕШЕНО
      Настроение мальчугана - горестное, тягостное - передалось и Роману Петровичу. Неловко было сидеть и молчать. Но и спорить невозможно. И все же следовало что-то предпринять Дом "мамаши" не мог быть надежным убежищем для Гриньки. Слишком уж шустр и предприимчив паренек. Такого в четырех стенах не удержишь. А на что еще может пойти мальчуган, подстегиваемый жгучей тревогой за арестованную мать? Как ни ломал голову Роман Петрович, придумать ничего не удавалось. Поэтому он облегченно вздохнул, когда в приоткрытую дверь заглянула Анастасия Григорьевна и вызвала его из комнаты. Во дворе, на толстом чурбане, заменявшем лавочку, сидел сухощавый, крепко сбитый человек. Серенький бумажный костюм с простеньким галстуком как-то не шел к его скуластому лицу с двумя резкими морщинами вдоль щек. - Меня зовут Сергей. - Незнакомец протянул широкую, крепкую руку. - Тебе говорили о моем приходе? Говор у него был не здешний, а круглый, чуть окающий. Сергей назвал имя человека, поручившего Роману Петровичу перебросить его морем в Ростов-на-Дону. - Был такой разговор, - подтвердил Роман Петрович. - Что ж, раз надо, сделаем... Сговорились они быстро. Отъезд назначили на завтра. Перед тем как проститься, Сергей вырвал из записной книжки листок, написал столбиком названия разных лекарств и поручил закупить их до отхода лодки. Теперь Роман Петрович понял, почему Сергей пробирается в Ростов морем. Почти по всему низменному кубанскому побережью Азовского моря широко раскинулись необъятные зеленые плавни. Там, в непролазных зарослях камыша, гнездилась чуткая болотная птица, бродили выводки свирепых диких кабанов. Там же укрывались и отряды красных партизан, люди, бежавшие от преследования контрразведки, беглецы из белогвардейских частей. Плавни служили надежным убежищем каждому, кому нельзя было жить в родных местах, кто боролся с деникинцами Пробраться в плавни было нелегко. Сунулись было туда белогвардейцы раз, другой - и отстали. Дорого обошлось! Партизаны же в плавнях были неуязвимы. Даже городским подпольщикам-коммунистам было нелегко поддерживать связь с ними. Приходилось пробираться морем, на легких рыбачьих лодках. По азовскому мелководью иначе к плавням не подойдешь. Роман Петрович решил потолковать с Сергеем о Гриньке. - Зайдем-ка в сад, - пригласил он. - Тут случай подвернулся... сложный. Хочу посоветоваться с тобой. На скамье под старым кронистым абрикосом Роман Петрович рассказал Сергею все, что знал о мальчонке. Сергей облокотился на круглый садовый стол. Внимательно выслушал он Романа Петровича и забарабанил пальцами по толстым, грубо оструганным доскам стола. - Да-а! - протянул он. - Действительно случай! - Что делать с пареньком? - спросил Роман Петрович. - Не оставлять же его на улице! На погибель! Пальцы Сергея остановились. - Тут плохо, - медленно произнес он, поняв, куда клонит Роман Петрович, и со мной.. тоже нехорошо. Еду я в Ростов морем не зря. - К партизанам заедешь? - понял Роман Петрович. - Придется по пути заглянуть в плавни. - Сергей опустил стриженую голову, помолчал. - А паренька надо убрать из города. - Надо! - подхватил Роман Петрович. - Да сделать это не просто. Очень уж привязан он к матери. - Тем более. Жаль мальчонку. Такого вырастить - человеком будет. - Это верно, - в раздумье произнес Роман Петрович. - Но ведь он не грудной младенец Силой его не увезешь. - Надо увезти, - твердо сказал Сергей. - Здесь, в городе, делать ему нечего. Не сегодня, так завтра поймают его. - Поймают, - снова согласился Роман Петрович, довольный тем, что разговор пошел именно так, как ему и хотелось. - Сам попадется, да еще и мать свою подведет, - продолжал Сергей, незаметно для себя подбирая всё новые и новые доводы, подтверждающие необходимость вывезти Гриньку. - Попадет мальчонка в контрразведку - они нажмут на мать. Быть может, она знает товарищей мужа или слышала их разговоры. Наши-то не очень осторожны... - И, будто подведя итог сказанному, он пристукнул ладонью по столу: - Надо убрать парнишку отсюда!.. Как у вас связь с тюрьмой? - Есть... - Тогда все можно устроить. Достаньте письмо от матери. Пусть она сама, своей рукой, напишет сыну: "Поезжай в Советскую Россию". И для сына слова матери - покрепче наших уговоров, и мать будет спокойна за него. - Достать письмо можно, - согласился Роман Петрович. - А как мы вывезем хлопца? О железной дороге нечего и думать: проверка документов... - Раз лучшего пути нет, - перебил его Сергей, - пускай едет со мной. - Он поднялся со скамьи и протянул руку: - Решено? Роман Петрович вернулся в комнату. Гринька стоял на прежнем месте, у окна, все еще наблюдая за ползающей по стеклу мухой. Услышав скрип двери, он обернулся и сказал: - Вечером я уйду отсюда. - Никуда ты не уйдешь. - Уйду! За окном, трепеща крылышками, уселась на яблоню шумливая стайка воробьев. Они кричали изо всех сил, кричали так старательно, что даже приседали от усердия... Гринька безразлично следил за бойкой птичьей возней. Роман Петрович взял его за плечи и возможно внушительнее сказал: - Вот что, молодец, выбирай: либо ты уедешь в Советскую Россию, либо сам пропадешь и невольно подведешь свою мать. В городе тебя многие знают в лицо. За тобой охотятся. Сам видел! Роман Петрович подождал, не ответит ли Гринька. Но мальчик молчал. - Имей в виду, - продолжал Роман Петрович, - это не только мое мнение. Так же думают и мои товарищи. Гринька возил пальцем по подоконнику. Роман Петрович повернул его лицом к себе: - Если желаешь убедиться, что я прав, так обещаю тебе... Гринька настороженно приподнял брови. - ...обещаю, что завтра получишь от матери письмо. В нем она тоже потребует, чтобы ты немедленно уехал отсюда. Роман Петрович рассчитывал на письмо как на самое сильное средство. И все же он не ожидал такого впечатления. Он почувствовал, как под его руками вздрогнули плечи мальчика. Глаза его широко раскрылись. В них виднелись радость и сомнение, изумление и благодарность. Письмо от нее! Голос Романа Петровича звучал так уверенно, что мальчуган поверил. - Ладно! - Он проглотил что-то мешавшее ему говорить. - За письмо поеду. Только пускай она сама напишет. Своей рукой. - Обязательно своей рукой, - подтвердил Роман Петрович и протянул ему руку: - Крепко? Гринька ответил ему: пожал руку сильно, как мужчина.
      ИСТОРИЯ ГРИНЬКИ
      Долго не спалось Гриньке в эту душную ночь. И неудивительно: впервые ему предстояло самому принять важное решение. До сегодняшнего дня жизнь Гриньки складывалась как-то сама собой. Жил он с родителями в богатой, сытой станице. Отец работал машинистом на большой мельнице, мать хозяйничала дома. Гринька занимался своими делами: ходил в школу, гонял голубей, лазил под обрыв за раками. И вдруг эта жизнь рухнула. Началось с того, что деникинцы взяли отца на войну. Остался Гринька с матерью вдвоем. Скоро к ним пришел урядник и увез мать в город. Станичные ребята передали Гриньке подслушанное дома: отец его вместе с другими солдатами перешел к красным. "Убежал от беляков и правильно сделал! - рассудил Гринька. - А за что же мать забрали?" После ареста матери Гриньку вместе со всем его имуществом взял к себе сторож мельницы, Поликарп Потапыч. Поликарп Потапыч был большой политик и дипломат. Когда в станицу пришли красные, он вовсю ратовал за передел земли, ругмя ругал царя Николку и урядника Филимона Иовича. Красные продержались в станице недолго. Снова пришли кадеты. В тот же день Поликарп Потапыч уехал в город. Разыскал там хозяина мельницы. Обстоятельно доложив ему о делах на мельнице, о понесенных при красных убытках и припрятанном в потайном месте зерне, Поликарп Потапыч получил от хозяина в награду за преданность чувал муки, десять пудов мельничной пыли и вернулся в станицу уже горячим сторонником кадетов. И теперь на сходках он шумел тем громче, чем дальше отходили красные части от Кубани. - К бисову батькови краснопузых голоштанцив с их комиссарами! Свит баламутят! Жить не дают! Робить не дают честным хлеборобам! Как только Поликарп Потапыч перетащил в свою каморку Гринькины пожитки, а главное - швейную машину и толстощекого курносого поросенка, он круто изменил свое отношение к мальчугану. Сперва он поругивал его. Потом стал попрекать куском хлеба и даже мельничной пылью, которой откармливал присвоенного поросенка. Узнал Гринька, что и в сытой станице можно быть голодным. А Поликарп Потапыч все чаще жаловался соседям на приемыша. И характер-то у хлопца худой, и ленив, и смотрит волком. Все это Гринька терпел, понимая, что живет у чужих. Но когда Поликарп Потапыч разошелся и крикнул ему: "Эх ты, казак!.. Тюремного роду, грабительского племени!" Гринька не выдержал и ответил словами, слышанными когда-то от отца: "А ты... ты продажная душа. КВД2!" Что такое "КВД", Поликарп Потапыч не понял, но обиделся страшно и снял с себя толстый ремень. Гринька схватился за топор. Поликарп Потапыч посмотрел в широко раскрытые, блестящие глаза приемыша и... опустил руку. - Волчонок! - бормотал он, свертывая трясущимися руками грубый солдатский ремень. - Волчонок! И, только отступив от Гриньки на приличное расстояние, Поликарп Потапыч осмелел. Широко распахнул дверь и крикнул: - Геть, пащенок! Щоб духу твоего здесь не було! Щоб я бильше не бачил тебе! Геть! Поликарп Потапыч выбросил в окно Гринькину праздничную курточку рубчатого бархата, стоптанные, но еще крепкие сапожки и отцовскую черную папаху карачаевской овчины. Следом полетели тыквенные бутылки, ссохшийся ушат, утюги, всякий домашний хлам. Унести все это Гринька не мог. Да и на что ему, скажем, ушат или утюги? Мальчуган свернул в узелок курточку, башмаки, отцовскую папаху и пошел. Вечер стоял теплый, тихий. Возле хат толпились хлопцы и девчата. Они грызли семечки, смеялись. Пряча от чужих глаз свое горе, Гринька шел серединой улицы. Шел и сам не знал куда. Старательно обходил он не только шумные посидки, но и редких одиноких прохожих. Незаметно мальчуган очутился на дороге, ведущей в город. И тут он решил: надо уйти из станицы. Совсем уйти. Мать - в городской тюрьме. В городе можно найти большевиков - людей, о которых так много говорят в станице. Они-то и помогут выручить мать. В городе Гринька скоро понял, что найти большевиков вовсе не так просто, как казалось. А еще быстрее он понял, что, не имея пристанища, незачем беречь и бархатную курточку. На обладателя такой нарядной штуки все смотрят как на богача, за все требуют платы. Недолго думая, Гринька сменял свою курточку на старый офицерский френч и два кружка колбасы. Папаху он проел еще в пути. В городе Гринька попал в компанию бездомных ребят. Верховодил ими широкий в плечах и не по возрасту крепкий паренек лет тринадцати, Митька Клещ. Так его прозвали за сильную хватку рук и настойчивость. Гринька не задумывался над тем, где и как добывают его новые приятели хлеб, колбасу и даже сладости. Говорили они между собой на каком-то тарабарском языке. Прислушаешься к ним - будто по-русски говорят, а непонятно. Но признаться в том, что не понимаешь товарищей, было неловко.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5