Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Третья стихия

ModernLib.Net / Симонова Мария / Третья стихия - Чтение (стр. 12)
Автор: Симонова Мария
Жанр:

 

 


      Возможно, что ее тайный визит в сознание Рэта, с как и сам способ получения таким образом информации, были не совсем честными. Но ведь ее случай — особый! И она непременно поблагодарит новых добрых подруг — за то, что сумели это понять. Только благодарить придется как-нибудь в следующий раз: слишком уж она измоталась за пару последних сумасшедших дней и хотела теперь лишь одного — забыться, погрузиться в сон, благо в этом псевдозагробном мире нашлось какое-то подобие кровати.
      Сон подобрался незаметно, как большой ласковый кот, и уже обнял ее своими мягкими белыми лапами, но его спугнули шум и крики, донесшиеся из коридора. Сон мгновенно, чисто по-кошачьи испарился. Илли обернулась к двери, увидела мелькающие в коридоре черные балахоны и поняла, что желанный покой ей сегодня уже не приснится.

10. ИЗ ПЛЕНА В ПЛЕН

      Михаилу снился кошмар. Чаяния его заботливых родителей совершенно не ко времени сбылись: редкий дар Проводника — проклятие всей его предыдущей жизни — исчез в этом метаморфозном мире, а все его спутники, не исключая Илли и даже единокровного брата Петра, отбыли обратно в свой мир, бросив бесталанного Михаила доживать свои дни в реальности третьего рода. И вот он — лицо без конкретных занятий и без определенного места жительства, одинокий и покинутый, обзаведшийся уже зеленой бородой по пояс, сидит перед распахнутыми дверями «Горного орла» с протянутой рукой, выпрашивая у его новых постояльцевампиров мензурку кровушки или на худой конец — горсточку «грыбов» на пропитание. И подходит к нему, сирому да голодному, давешний мент в черном балахоне, пинает его ногой и говорит сердитым голосом:
      — Вставай, ублюдок!
      А вампиры-постояльцы лезут пачками из окон и орут радостно:
      — За шиворот его! В морду — и в отделение! Увесистый пинок, усугубленный поощрительными напутствиями, избавил, к счастью, Михаила от продолжения кошмарного сновидения. Но суровая реальность оказалась еще хуже: над ним нависал гробовым видением то ли трехдневный утопленник, то ли здешний представитель закона. Синяя рука простерлась прямиком к Михайлову горлу — хорошо, если только за шиворот схватить, а то кто его, упыря, знает…
      Михаил прянул из-под протянутой к нему руки, как таракан из-под тапка, перевернулся и моментом вскочил на ноги — и откуда только прыть взялась спросонья? Слуга закона тут же устроил Михаилу шмон с пристрастием. Он забрел в их уютную ночлежку не один: набившись всей толпой в тесную берлогу, они не оставили Михаилу даже возможности плюнуть с досады, не рискуя при этом попасть в представителя власти. Этим-то коллегам и принадлежали разбудившие Михаила зрительские выкрики.
      Илли и Попрыгунчик были уже на ногах и под конвоем — вообще в данном помещении трудно было сейчас оказаться не под конвоем, — а бедняга Бельмонд как раз поднимался с матраса, кряхтя и только что не плача: невероятными лишениями завоевал он себе право понежить пухлые бока на этом поистине королевском ложе, и вот, стоило ему толь — ко прикорнуть, как они опять тут как тут, эти неусыпные блюстители, слетелись, чтоб им ни дна ни покрышки, как назойливые комары (в смысле вампиры) в хозяйскую спальню! Так оценил Михаил о; кряхтение Фредди, потому что таковы были его собственные мысли по поводу нежданного визита, в просторечии — облавы, не иначе как накарканной сегодня на их головы прохвостом-водяным.
      — Вы не имеете права! — вякнул, не сдержалсятаки Попрыгунчик. — Мы являемся представителями иностранной державы, и Мы…
      «…Будем жаловаться…» — закончил за него мысленно Михаил, поскольку Попрыгунчик умолк на полуслове — ближайший мент сунул ему прикладом под челюсть. Героизм Попрыгунчика имел свои, вполне определенные границы. У Михаила, правда, он даже этих границ не достигал: ему и в голову сроду не приходило вступать в пререкания с ментами. Потому что голова — и в частности челюсть — дороже.
      Как ни странно, нигде не было видно Седого, оставленного вроде бы Петром за сторожа. «Не за подмогой ли часом он побежал до ближайшей булочной?.. Может, отобьют нас по дороге?» — размышлял Михаил, не давая ходу мыслям о предательстве Седого, даже на правах досужей вероятности.
      Добрая дюжина конвойных вывела их из берлоги, словно особо опасных бандитов, толкая стволами по коридору и затем вверх по лестнице — наружу. А там уже поджидал соответствующий транспорт: напротив выхода зависло крупное транспортное средство, напоминающее крытую галошу на воздушной подушке. Даже увидев этот аэромобиль случайно на улице, Михаил вряд ли ошибся бы в его назначении: труповозка либо ментовоз.
      Конвойные затолкали четверых задержанных через откидную дверь в заднее отделение галоши, сами же погрузились в переднее. В разделяющей перегородке имелось зарешеченное окошко, примерно такое же находилось в заднем отделении на потолке. Льющийся оттуда свет позволил Михаилу разглядеть еще с десяток арестантов, сидящих прямо на полу (сидений тут попросту не было). Судя по грязной одежде и явно нездоровому розоватому оттенку физиономий, соседи докатились до самого дна социальной ямы.
      Тут Михаил вспомнил, что дверь хазы так и осталась незапертой. Вот облава и пожаловала запросто, прямо как к себе домой, и повязала беспечных хозяев, а заодно с ними — ни в чем не повинных гостей.
      Погрузившись, они вчетвером тоже уселись на пол: Илли оказалась с Михаилом плечом к плечу, Бельмонд с Попрыгунчиком тоже умостились поблизости. Едва успели присесть, как галоша лихо рванула с места. Пассажиров заднего отделения моментально смешало в общую кучу и снесло сначала назад, а потом пошло кидать от стены к стене — явление вполне естественное для незакрепленного груза на ухабистой дороге. Хотя дело тут было не в дороге, а скорее в том, что городские переулки были узковаты для данного транспортного средства, и, чтобы их преодолеть, водитель давал попеременно своей галоше то левый крен, то правый. Не исключено, что в прошлом он был гонщиком, возможно даже — неоднократным призером. На старте Михаил едва успел ухватиться за Илли, а она чисто инстинктивно вцепилась всеми ногтями в Михаила. Вот оно, простое и незамысловатое мужское счастье! Так, сцепившись, они и полетели. Не факт, правда, что это давало им преимущество в общей свалке, однако Михаил старался, как только мог, защитить собою Илли от ударов об стены и пролетающих попутчиков, по мере сил принимая их на себя. Один раз он отпасовал обеими ногами в сторону летящего на Илди пузом вперед Фредди А. Бельмонда. Бесчеловечные условия транспортировки превратили несчастного толстяка в совершенно неуправляемое стихийное бедствие для кучи-малы рахитичных попутчиков. Хотя некоторым везунчикам он подворачивался время от времени в качестве перины. Попрыгунчик летал по ящику смертоносным бумерангом. Только здешний густой воздух, слегка замедлявший его блистательный полет, спасал прочих попутчиков от тяжких увечий, так как Попрыгунчик приложился абсолютно обо всех и обо вся — об Михаила-то уж точно раза три-четыре приложился самыми разными, но почему-то неизменно острыми частями тела. Словом — скучать в дороге не пришлось, прокатились весело, с ветерком, и даже, как это ни странно, без жертв. Так только, мелочи: по десятку синяков на брата, да, может, три-четыре сломанных ребра на всю компанию — считай, только косточки порастрясли. А все потому, что доехали быстро.
      Когда водитель галоши решительно затормозил, перед пассажирами окончательно выписался чемпионский рельеф его характера. Михаил, умудрившийся как-то заранее почуять беду, успел в долю секунды оттолкнуть Илли в угол, а уже в следующую ее долю самого его погребло под лавиной попутчиков, брошенных необоримой силой инерции вперед при остановке. Лицо Михаила оказалось прижато к переднему окошечку. Глазам, выпученным от давления навалившихся сзади народных масс, открылся салон первого класса: в удобных креслах располагались «черные балахоны», надежно пристегнутые ремнями. Могло же кому-то и в этой адской галоше ехаться с комфортом!
      Пока «балахоны» деловито отстегивались от кресел, народные массы отвалились от Михаила. Он сполз по стеночке и огляделся: судя по окружающей клинической картине, Михаил оказался из арестантов самым крепким — как-никак он все еще сидел. Если не считать Илли: она тоже более или менее сидела неподалеку от него, в спасительном углу. Остальные заключенные, в их числе Попрыгунчик с Бельмондом, распростерлись вперемешку на полу. Им не пришлось долго наслаждаться расслабленным состоянием: дверь откинулась, и арестованным было приказано выходить по одному.
      «Не отбили-таки нас сподвижники по дороге, да и немудрено…» — взгрустнул Михаил, покидая первым лихой тюремный транспорт. И обернулся назад, чтобы подать руку Илли. Наконец-то он мог спокойно проявить галантность по отношению к ней, не опасаясь конкуренции. Но опять-таки не вышло: слуги закона оттащили Михаила от протянутой ему из машины руки и повели его, заломив руки, в низкое строение, чем-то смахивающее на крупногабаритную землянку. «Девятае оделение милитцыи» — прочел Михаил светящуюся табличку рядом с дверью. «С кем боролись — от тех все и померли!» — сказал бы его дед Панас. У беспутного деда имелся : еще один вариант данной поговорки с другой концовкой: «С кем боролись, от тех и залетели», — но с этот перл он приберегал для бабки Эвелины и вообще предпочитал блистать им при женской половине семьи и прочего человечества.
      Короче говоря, водворили Михаила, а вслед за ним Илли и остальных задержанных, за решетку в КПЗ, как и повелось — грязную и тесную для такого количества арестованных. Сотоварищи из народа сразу повели себя как блудные сыновья, вернувшиеся в родной дом после длительной загранкомандировки: все они тут же завалились спать прямо на полу, не оставив на нем практически свободного места. Складывалось впечатление, что их оторвали от сезонной спячки и при первой же возможности они моментально вновь в нее погрузились.
      Михаил и его компания стояли у решетки, все еще не в силах осознать свой новый гражданский статус и привыкнуть ко всем обстоятельствам, вполне логично из этого статуса вытекающим. Вскоре перед решеткой появился, гремя ключами, набыченный шкаф черного дерева — не иначе как местный дежурный надзиратель. Повозившись немного с ржавым замком, он открыл решетку и ткнул пальцем в Михаила:
      — Ты! Выходи!
      Звучало это так, словно Михаила вызывали хмурым утром на расстрел. А что ж, кто его знает, здешнее уголовное право… Он взглянул на прощание на Илли — впервые за время их знакомства открыто и долго, как в последний раз. Она ответила встревоженным взглядом. «Неужели переживает за меня?» — окрылился Михаил, неожиданно открыв для себя один из секретов непредсказуемой женской натуры: чтобы узнать подлинное отношение к себе женщины, необходимо оказаться приговоренным, как минимум, к расстрелу.
      Но его последний час еще не пробил: Михаила провели в помещение, отделенное стеклянной перегородкой от приемной, приказали сесть на стул возле стола дежурного и подвергли допросу. Удивляться не приходилось: они вчетвером смотрелись белыми воронами на фоне здешних постояльцев и вызывали у стражей порядка вполне естественный профессиональный интерес.
      — Ваше имя, фамилие, место жительства! — приступил к дознанию сидевший напротив щуплый офицер. Таких худых ментов Михаилу до сих пор не доводилось видеть — ни в своем, ни в каком-либо другом мире. Может быть, их было принято откармливать непосредственно на службе, доводя постепенно до принятых в правоохранительных органах стандартов. Но все-таки, невзирая на личности, имелось в ситуации что-то смутно родное и знакомое Михаилу до боли в солнечном сплетении.
      Подлинное имя Михаила, как и его домашний адрес, ничего криминального в себе не содержали, но выкладывать их он, естественно, не собирался, потому что истина грозила ему опять же заключением, но только в здешней психиатрической клинике. И, хотя на любое заключение ему, Проводнику, было по большому счету плевать, он решил не дергать лишний раз судьбу за ее и без того уже редкие усы, а принялся развивать версию Попрыгунчика:
      — Мой есть иностранец. Нихт ферштеен. Донт спик. Андастенд?..
      — Нихт ферштен, значит? — Офицер по-пролетарски прищурил флюоресцентный глаз. — А документы куда подевал? Паспорт твой где?
      — Майн докьюмент? Вор забраль.
      — Украли, значит? — Офицер нервно постучал ручкой по столу. Михаил понял, что не ошибся с легендой — с иностранцем, ясен пень, на допросе не очень-то развернешься. Офицер стукнул ручкой в последний раз, словно радист, поставивший точку в радиограмме, и спросил:
      — Где, когда, при каких обстоятельствах?
      — Не понимайль. Что есть обст-о-ятель-ность?
      — Ваньку валяешь?!
      Офицер всем своим щуплым видом дал понять, что сейчас будет бить Михаилу морду.
      — Я требовайль себе адвокат! — приосанившись, заявил Михаил с апломбом.
      — Я тебя в последний раз спрашиваю, — тоном усталого садиста предупредил офицер. — И советую отвечать по-человечески! Кто такой, откуда и как попал на хазу?!
      — Отвечайль только в присутствий мой адвокат! — уперся Михаил с оскорбленным видом.
      — Так, хорошо. — Офицер открыл блокнотик: — В какое посольство обратиться?
      — Не понимайль ваш язык! Требовайль адвокат!
      На этом разговор, протекающий в духе интернационального согласия и взаимопонимания, зашел во временный тупик. Дежурный стал записывать что-то в своих бумажках, изредка бросая на Михаила острые как иголки взгляды. Вполне возможно, что он принимал теперь Михаила за крупную рыбу (или грыбу), случайно выловленную в мелкой луже и не желающую говорить по душам. В принципе так оно и было. Да только эта грыба была не по его мелким зубам. Михаил мог даже не косноязычить при разговоре, ведь он и так говорил по их понятиям с акцентом. Но уж если косить под иностранца, так по полной программе!
      Во время беседы Михаил частенько устремлял взгляд на крупный предмет яйцеобразной формы, висящий сверху наподобие плафона. Но это была вовсе не люстра, а не что иное, как разновидность телевизора. Изображение в нем мелькало не бог весть какое качественное, звук едва доносился, зато смотрелась картинка одинаково из любой точки помещения, откуда ни посмотри. Сначала по этому ящику крутили песни и танцы подводных народов, потом пошла довольно любопытная и свежая, на взгляд Михаила, реклама, после чего начались новости: возникший на экране элегантный красавец упыристической наружности — вылитый Дракула в бесклыком варианте — излагал информацию, перемежая ее с документальной хроникой.
      Офицер все копался в своих бумажках: не иначе как сравнивал рожу иностранного гостя с фотокопиями известных преступников — а ну как повезет и отроется что-то похожее? Но бумаги были в конце концов отложены со вздохом: очевидно, не нашлось ни одной мало-мальски похожей будки, сулящей прозорливому ястребу закона скорое продвижение по службе.
      — Я могу быть свободен? — брякнул Михаил, нечаянно выпадая из образа. Зря, выходит, старался, язык ломал. Но собеседник не отреагировал на очевидный прокол: Михаила спас его собственный доморощенный иностранный акцент.
      — Вы задерживаетесь вплоть до выяснения личности! — объявил офицер и бросил стоявшему у двери конвойному: — Увести!
      Михаил начал подниматься, усмехаясь мысленно: «Стало быть — пожизненно!» Вряд ли зеленый — в смысле молодой — блюститель порядка догадывался, что это было равносильно попытке запереть в клетку вольный ветер.
      Вставая, Михаил бросил взгляд в телевизионное яйцо. Да так и замер на полусогнутых: в яйце показывали «Горный орел», и комментатор, стоя напротив знакомой двери, выдавал горячие новости: о таинственной постройке, возведенной в рекордные сроки на одном из пустующих городских дворов, о расправе над патрулем из четырех человек, находящихся сейчас в госпитале (до сих пор в бессознательном состоянии), и, наконец — о приметах скрывшейся с места преступления банды. Застывшего Михаила взял под локоть конвоир.
      — А ну-ка постой! — велел его начальник. Он также обратил внимание на передачу в «яйцевизоре» и увеличил звук. Они прослушали перечень примет распоясавшейся шайки, набравшейся наглости построить для себя на муниципальной земле личную «малину», не согласовав ее возведение с властями. Этот перечень ограничивался в основном описанием потрясающего передвижного аквариума с диковинными рыбками, напоминающими по форме различные элементы человеческого тела. Остальные сведения о членах удивительной преступной банды, возводящей где попало дома и таскающей за собой повсюду аквариумы, были сбивчивы: по показаниям случайных свидетелей количество их колебалось от пяти до пятнадцати человек, одеты они были в обгорелые лохмотья, и среди них имелись женщины и старики. В заключение на экране вновь объявился красавец-Дракула и призвал мирное население к содействию властям в поимке бандитов, предупредив напоследок, что преступники вооружены и очень опасны.
      «Не сходятся приметы-то!» — потер мысленно руки Михаил. Остальной группе, разгуливающей по городу в сопровождении Бола, вряд ли грозила серьезная опасность: у них имелось оружие, с ними был Карриган, да и Рейчел с Петром были не лыком шиты. Кроме того. Бол мог в любую минуту перекинуть «шайку» в другое измерение. Михаил так же мог бы с чистой совестью уводить из этого мира Илли и других, если бы не исчезновение Седого: где он — нашел своих или заплутал в темных переулках? А может, находится где-то поблизости, в надежде их отсюда выручить?..
      Офицер убрал звук и вновь подступился к арестованному:
      — Итак! Что тебе известно об этой шайке? Говори! По глазам вижу, что ты все знаешь!
      Михаил, устало вздохнув, снова сел и поведал:
      — Я любить… Как это по-вашему?.. Рибки! Очень любить рибки! Или грибки? Плохо говорить…
      — Кончай ломать комедию! Чистосердечное признание… Короче, сам знаешь. Так что колись, пока не поздно. Все равно ребята в госпитале скоро очнутся и всех вас опознают!
      «А вот это не факт, насчет „очнутся“! — подумал Михаил, а вслух заявил:
      — Менья нельзья опознавайт! Мой не есть грибка!
      — Значит, гражданин, по-хорошему мы говорить отказываемся? — Где-то Михаил уже слышал эту фразу, причем именно из уст слуг закона. Единая ментальность продолжала давать о себе знать. Буквально на каждом шагу. Офицер обернулся к охраннику:
      — А ну-ка, Витяй, объясни этому сраному иностранцу, где у нас грибки зимуют! — Витяй за спиной ощутимо и угрожающе надвинулся. «Дело пахнет произволом!» — тревожно просигналило в мозгу у Михаила. Ребята в госпитале, может, и очухаются, а шустрому менту не терпелось самому раскрыть это необычное дело, пророчащее головокружительный скачок в его задрипанной карьере.
      — Я требоваль адвокат!!! Ви не имейль прав!!! — заорал Михаил, вскакивая — отчасти с помощью Витяя, сгребавшего его сзади за шиворот. «Ну все, гады, держитесь! Щас я вам устрою!..» — озверел в душе Михаил, собравшись двинуть конвойному под колено, а уж куда и чем бить потом — осенит по ходу дела. Никогда раньше, даже в самых своих кошмарных снах, Михаил не зверел до такой степени, чтобы подраться с ментами, да еще в отделении! Да и кто бы на такое осмелился?! За исключением, конечно. Терминатора из одноименного классического боевика.
      Но не успел он приступить к действиям, как окружающий мир как-то резко подпрыгнул со всем своим содержимым и унесся куда-то вдаль, в мгновение ока скрывшись из глаз. Его сменил бледный туман, не имеющий никакого отношения к базовой реальности. Поплавав неопределенное время в тумане, Михаил услышал где-то вдали надоедливый трезвон то ли будильника, то ли телефона. Звук доносился из утерянного мира, и именно он — то есть звук — помог Михаилу вновь с этим миром состыковаться.
      Открыв глаза, он оказался в тревожно мерцающем полумраке. Помещение было вроде бы то же самое, только почему-то пропало нормальное освещение и яйцевизор наверху не работал. Надсадно надрывался вовсе не будильник, а сигнал тревоги. Он — задержанный, находился в дежурке один: оба слуги закона куда-то таинственно сгинули. Но все это было еще не самое главное: не успел Михаил подняться с пола, как до него донеслись крики, топот и звук падения тела, потом снова топот, крики и опять падение — одного за другим нескольких тел. Короче говоря — место было то же самое, но происходило в этом месте что-то, его хозяевами явно не предусмотренное и за версту отдающее криминалом.
      Михаила неудержимо потянуло залезть под стол. Не зря он вспомнил о Терминаторе: как сказал бы дед Панас — помяни дурака, он и появится. В роли Терминатора мог выступать Петр или Седой, а скорее всего они орудовали вместе, наверняка и Рейчел не осталась в стороне. И в данную минуту отделение подвергалось нашествию банды Терминаторов.
      «Бедное отделение!..» — почти искренне посочувствовал Михаил и сделал попытку выбраться из «святая святых», подойдя к двери и подергав ее за ручку. Дверь оказалась запертой. Тогда он взял ближайший стул и, размахнувшись, саданул им в стекло. Стул разбился. На спинку, сиденье и ножки. «Стулонепробиваемое», — резюмировал Михаил и задумался. В отделении воцарилась тишина, и стало ясно, что основную часть криминальной трагедии он пропустил, а теперь уже все кончено, и торопиться на подмогу к Терминаторам уже поздно. Оставалось ждать, пока они сами за ним придут.
      И вправду, вскоре по ту сторону загородки появился Седой, налитой ультрамарином, с местным огнестрельным приспособлением наперевес. С его помощью он расплавил замок и выпустил Михаила из дежурки. В знак благодарности тот быстро пожал к ему руку, сказал: «Пошли!» — и побежал в глубь отделения выручать Илли. В коридоре в нос сразу ударил запах горелого мяса, и он чуть не споткнулся о труп Витяя, лежавший за порогом. Вспомнив, что у Витяя должны быть ключи от камеры, Михаил наклонился и наскоро ощупал его карманы, на время задержав дыхание: Витяй был убит выстрелом лазера в грудь, и едкий запах был вблизи него силен до тошноты. Зла на Витяя Михаил не держал — такая уж у парня была работа, о сострадании старался не думать — работу обычно выбирают по наклонностям.
      Найдя ключи в нижнем кармане его балахона, Михаил побежал дальше, стараясь не обращать внимания на трупы, раскиданные по коридору и в дверях открытых кабинетов.
      В камере было столпотворение: парии массово пробудились от спячки и лезли к решетке, оттерев от нее «иностранцев». Не найдя глазами Илли, Михаил принялся торопливо отпирать дверь.
      — Хотел проплавить им здесь замок, да рискованно: наверняка покосил бы половину из этих кротов, — сообщил Седой. Кроме него, никого из своих в отделении не было — значит, он явился на выручку один. Вряд ли он преследовал по пятам тюремную галошу, скорее всего порасспросил прохожих, где искать ближайшее отделение. Допытываться в подробностях — куда он подевался и почему исчез, сейчас не было времени: может, счел силы неравными или, не дождавшись Петра, вышел себе за «горючим».
      Замок наконец поддался, решетка распахнулась, и оттуда лавиной нечистот из отстойника хлынул поток отверженных, отоспавшихся под родным кровом и рвущихся на волю. Последними вышли те, ради кого была открыта клетка: Илли, а вслед за нею — пародией на пару телохранителей, не заслуживающих особого доверия, — Попрыгунчик с Бельмондом.
      — Быстрее! Уходим! — занервничал Седой, потому что со стороны выхода, куда рванули заключенные, донеслись суматошные крики и звуки тяжелых ударов.
      «Мишка, уводи!» — послышалось Михаилу, как наяву. Что он и собирался сделать. Но, оглядевшись, как всегда, напоследок, не увидел Седого. «Да чтоб его!.. Опять исчез!» — осерчал Михаил, догадываясь, что Седой отправился к выходу, чтобы очистить дорогу: Серега действовал по стандартной схеме, вжился в роль Терминатора, позабыв о том, что выйти отсюда можно и другим путем.
      Что теперь? Идти за ним? Ждать здесь? Михаил заколебался.
      В это время в коридор вышел высокий человек с лучевиком в руке, в черном оперативном снаряжении имперской гвардии. Впрочем, с недавних пор она называлась президентской. Лицо характерного для этой реальности голубоватого цвета было слегка брезгливо перекошено. Светящиеся глаза сразу уперлись в Илли, и брезгливое выражение сменилось победной улыбкой. По пятам за ним шли вооруженные бойцы.
      Михаил шагнул вперед, машинально загораживая собой Илли, но она отодвинула его с неожиданной силой и встала рядом. Человек остановился и, с продолжая улыбаться, произнес с полупоклоном:
      — Прошу вас следовать за мной. Ваше Величество!
      «Издевается», — подумал Михаил. Гвардеец ткнул в него пальцем:
      — И вас! Прошу! — Попрыгунчика с Бельмондом к он проигнорировал, так что те могли отныне считать себя жителями подводной страны и отправляться на все четыре стороны.
      Илли, высоко держа голову, прошла вперед. Михаил за ней. Не отставали и Бельмонд с Попрыгунчиком. Фредди сделал робкую попытку обратиться к начальнику:
      — Вам должно быть известно, что сюда перенесли мой отель… «Горный орел»… Я прошу посодействовать… Его необходимо вернуть обрат… — Они вышли в приемную, и лепет Бельмонда оборвался, словно ему резко свернули звук. Илли внезапно замерла как вкопанная.
      Поперек коридора лежал в черной луже крови отчаянный терминатор Серега — мертвый, с неестественно запрокинутой головой: она была практически отрезана и находилась почти под прямым углом к завалившемуся набок телу.
      Илли попятилась и остановилась, уперевшись спиной в Михаила. Без сомнений, без мыслей он взял ее за плечи, развернул к себе, и она прислонилась к нему, уткнулась лицом в плечо, словно вот-вот готова была упасть.
      — Убрать! — распорядился позади начальник отряда, и двое солдат оттащили тело в приемную. Чтобы, стало быть, не загораживало дорогу.
      И тогда, обнимая бессильно поникшие плечи Илли, Михаил решил: «Увожу прямо сейчас. И все равно куда. Хуже все равно не будет…» Что-то легко прикоснулось к его затылку, и сзади донесся голос:
      — Не советую. Будет больно.
      Михаил мотнул головой: «Хочешь запугать, сволочь?!» — подхватил мысленно своих и нырнул, очертя голову, в базовую реальность.
      Его поглотила привычная мерцающая пелена, под ногами обозначилась дорога. Потом произошло необычное: что-то сформировалось вокруг него, похожее на ажурный кокон — жестокое совершенство, полное стали и блеска. Проводник стоял на дороге между мирами, заключенный, словно в пасть хищника, в тесную клетку, утыканную изнутри сверкающими кинжальными лезвиями. Потрясенный, не желая верить в очевидность плена, более для него непреодолимого, чем любая тюрьма в декорациях, он попытался шагнуть вперед. Лезвия легко вошли в тело, словно оно было из мармелада, лишенного костей, но пронизанного нервной тканью, отзывающейся болью на малейшее прикосновение.
      Безумная, непереносимая боль. Шаг назад боль. Провал. Темнота.

11. ПОЛСЕРДЦА ЗА КОРАБЛЬ

      — Где эта бестолочь?! Клаус, я хочу знать, почему ты приставил ко мне эту негодяйку и сколько вы с ней будете надо мной издеваться?
      — Но, дорогая, ты же сама послала ее за зеркальным лаком…
      — Можно подумать, что она отправилась за ним в другую часть галактики!
      — Не надо так нервничать, Герда! Время ведь пока есть…
      Звезда российского галлоэкрана Герда Брюксвальд повела взглядом направо, где рядом с трюмо мялся ее теперешний продюсер — Клаус Юдкофф, мечтающий, как и все они, стать по совместительству сердечным другом, но пока еще не достойный… Да уж!
      — Ах вот как? У тебя, оказывается, есть время? И поэтому, ты считаешь, я должна ее ждать? — Герда запустила пальцы в «летний шедевр» на своей голове, извлекла оттуда миниатюрный «чудо-парикмахер» и швырнула его на туалетный столик. Шедевр моментально обрушился. Тряхнув перед зеркалом рассыпавшейся белокурой шевелюрой, Герда сдернула с розовых ушек жемчужные клипсы и шваркнула их на столик. Туда же полетели золотые браслеты, сорванные звездой с божественных запястий.
      — Ну вот! А теперь поехали на студию! Может быть, после того, как я появлюсь на площадке в таком виде, ты удосужишься подыскать мне новую прислугу!
      — Но, дорогая, тогда придется искать сразу хорошего гримера, костюмера и горничную! Кроме того, у нее прекрасный вкус!
      — У нее? Прекрасный?! Вкус?!! — Поднявшись из кресла, звезда вскинула руки к алебастровой шее, и на туалетный столик полетело ожерелье из перевитых золотых нитей со вставками из мелких жемчужин.
      — Ее рекомендовал сам Дюбуа, а ты ведь знаешь…
      — Так пусть!.. Пусть эта бестолочь отправляется к Дюбуа и может обмазать его с головы до ног зеркальным лаком!
      — Боже мой, Герда! Ты еще не готова? Встрепанная и раскрасневшаяся, но прелестная даже в гневе звезда сдавленно застонала: в зеркале отражалась жена лучшего на Земле и во всей Верхней Империи сценариста Шедри Кляйна — Роза Кляйн, спешащая к ней через гостиную в сопровождении пропавшей прислуги.
      — Милая моя, на кого ты похожа?! Сегодня на Немках должен быть Иван Волкофф! Так ты еще не в курсе? Я так и знала! Он ищет героиню на главную роль для своей очередной сумасшедшей космической эпопеи! — Роза обернулась к сопровождавшей ее девушке: — Стел, немедленно займись ей! — И опять к Герде: — Я надеюсь, ты на меня не в обиде? Я встретила ее на улице и позаимствовала у тебя буквально на пять минут, чтобы сделать прическу. Она просто чудеса творит! Ты знаешь, что это она гримировала Джизель Безье на пробы к знаменитому волкоффскому «Коллапсу»? Ничего об этом не слышала? Неудивительно! Эта выскочка Джизель так возгордилась после званого обеда у Великой императрицы! На съемках у Салли Уэлкама она со мной даже не поздоровалась! А теперь, когда императрица в опале и Верхняя Империя не присоединилась пока к Федерации, она из кожи вон лезет, чтобы пробраться в постель к лорду-протектору! Ты представляешь, куда метит эта драная подзаборная парижская кошка?! Шедри сказал, что она сумела достать приглашение на большой прием в резиденции!!!
      Пока Роза говорила — а остановить ее могла только пуля в сердце, — Юдкофф успел ретироваться в прихожую. Стел порхала возле Герды, заново укладывала ей волосы и красила ногти, на глазах превращая сердитую полудикарку в шикарную ухоженную куколку. В довершение Стел несколькими прикосновениями сменила Герде платье, создав вместо узкой «змеиной кожи» золотую струящуюся тунику, открывающую ослепительные плечи, перехваченную ближе к груди свернувшейся ящеркой с глазами-жемчужинками. Роза, умолкнув на мгнове ние, тихо ахнула и тут же вновь зафонтанировала:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19