Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Встречи с ангелом (сборник рассказов)

ModernLib.Net / Крамаренко Виктор / Встречи с ангелом (сборник рассказов) - Чтение (стр. 2)
Автор: Крамаренко Виктор
Жанр:

 

 


      А молодая змея, истощенная неведомым ранее положением, в котором оказалась благодаря великому закону природы, в это время сползала по стволу дерева, последнего перед горой. Она задолго почуяла приближающихся к её вотчине путников, неподвижно наблюдала за ними из-за сверкающей на солнце листвы и только сейчас сообразила, что они наверняка остановятся здесь передохнуть перед восхождением. И, если это не охотники, она переждет в укромном месте и только тогда возвратится. Змея переползла тропу и затаилась в колючей траве. Лишь раздвоенный тонкий язык, то и дело вылетавший черной стрелой из свернувшегося кольца, выдавал её.
      Путники действительно остановились у дерева. Освободив ослов от поклажи, они присели в тень и разложили еду.
      - Давай-ка, сынок, перекусим перед подъемом, - сказал один из них. Нам нужно набраться сил, ведь дальше пойдем без ослов.
      Они молча ели, глядели на пустынную каменистую дорогу, которую преодолели, и улыбались. Их утомленные лица поглаживал ветерок, а пробивающие листву лучи рассыпались у ног о мелкие камни, словно золотые монеты.
      - Вот она, совсем рядом, гора Мориа - нарушил молчание путник, что постарше. - Смотри, какая она высокая, сильная. Как грозно смотрит на нас, как величественна и благородна её поступь.
      Он поднял к вершине худощавую руку, прищурил глаза, будто опаленные солнцем, и добавил:
      - Эта гора будет священной, сынок. О ней будут помнить всегда, сколько будет земля существовать. Ее возвеличат в письменах и станут поклоняться ей, как святыне. Это ей предписано принять жертвоприношение для того, чтоб увезти наш народ от бед и искушений, ошибок и разврата, чтоб проникся он милостью божией.
      Его маленький спутник, мальчик лет шести, отламывая сыр и хлеб, запивая водой, тоже смотрел на гору, которую созерцал по велению отца последние три часа пути и которая порядком ему надоела. Третий день они идут и все это время он слышал только о ней: о её красоте и могуществе, о тайной силе и чудодейственности её недр, о предсказании и будущем сожжении ягненка на священной вершине.
      А на самом-то деле, ничего особенного. Желтые, некрасивые, упирающиеся в небо скалы, скучные и неинтересные. Не то, что дома в матушкином саду, где можно нырять в душистую траву, как в фонтан, вырытый рабами; где разноцветные бабочки танцуют на ладошке, как на цветке; где птицы поют и золотые рыбки в бассейне стайками гоняются за кусочками брошенного хлеба. Но как можно было противиться отцу, так заманчиво описывавшему красоту далекого края, собиравшегося тайно от всех в дорогу? Почувствовать себя взрослым, настоящим путешественником, преодолевать без мамы и нянек все тягости пути и стать победителем над ними наравне с отцом - от этого отказаться невозможно.
      Мальчик не перебивал отца, ел и делал вид, что слушает. Отпущенные ослы, потоптавшись немного в тени, нехотя пошли к ручью. Голос отца становился тише, шуршащая листва убаюкивала, а приятная прохлада омывала разгоряченное и утомленное лицо. Спина непроизвольно опустилась, и мальчик заснул. Губы в хлебных крошках продолжали что-то шептать, капелька пота покатилась по переносице, а в волосах, запутавшись, продиралась на свободу принесенная из долины божья коровка.
      - Ты будешь добрым и мудрым господином, сынок, - продолжал говорить отец. - Ты изучишь много наук. Все тайны мира будут тебе подвластны. Мое золото, земля, невольники - все будет твоим. Только распорядись умело после меня. Я научу жить по совести, любить по совести, поступать так, как велит сердце. Ведь самое главное для него - быть открытым для любви и веры. И тогда поступки твои и мысли наполнятся только благими деяниями. Любовь и вера бескорыстны...
      - Авраам, не убивай Исаака, - вдруг перебил его незнакомый голос.
      Авраам вздрогнул, будто от укуса змеи, ноги наполнились тяжестью, а в голове загудел монотонный звук. Он медленно повернулся и увидел стоящего за спящим сыном юношу, облаченного в белый балахон. Его легкая полупрозрачная одежда ниспадала к земле, опущенные, скрещенные у запястий руки держали пальмовую ветвь, над капюшоном озарялось сияние. Юноша смотрел на пораженного Авраама голубыми, как небо, глазами и говорил тихим, доверительным голосом:
      - Бог испытывал тебя, я знаю. Возвращайся домой.
      - Ты кто? - глотая комья в горле, дрожащим голосом спросил Авраам.
      - Я Ангел твой, человек. Я пришел, чтоб спасти тебя от бесчестия и злодеяния. Не убивай сына.
      - О каком бесчестии ты говорить, когда преисполнен я верой праведной принести жертвоприношение во благо будущего народа? "Я возвеличу тебя, и жизнь твоя будет в благословении, если принесешь мне самое дорогое, что у тебя есть" - так напутствовал меня Всевышний. Самое дорогое - это мой единственный сын. Моя кровь, моя плоть. От рождения он пребывает в безграничной любви, нежности и ласке. Я воспитал чистого мальчика. Ни всепоглощающая страсть, ни соблазны греха, ни кровь врага, ни страх раба, ни обман, ни болезни моего мальчика не тронули. Добродушие и послушание его удел. Я преподнесу Богу частичку своего сердца, истинную чистоту и ничто меня не остановит.
      - Так скажи ему об этом.
      Старик молчал.
      - Бог обманул тебя, Авраам. Он усомнился в твоей вере и испытывал. Возвращайся домой. Отдашь сына на всесожжение и станешь убийцей.
      - Я предлагал свою жизнь Ему, но Он потребовал Исаака.
      - Возвращайся домой. Я вправе говорить и я скажу. На этот раз не верь Господу, ибо, убив сына, будешь гореть после смерти до скончания мира.
      - Я верю Богу больше, чем себе. Эта вера в Любовь, Истину, Чудо! Было сказано: "Я дам разродиться Сарре. Я произведу от семени младенца великий народ". Я тогда поверил, и так случилось. Родился Исаак. И сейчас верю. И вера моя не знает предела. И помыслы мои, и деяния во имя Его, во благо...
      - Полно тебе, Авраам, - Ангел улыбнулся, откинул капюшон, взмахнул пальмовой ветвью и приблизился к старику. Светлые волосы соединились с сиянием, которое подняло воздушное тело Ангела, мгновенно превратило в сверкающее облако крону дерева и пролилось на спящего мальчика позолоченным дождем.
      2.
      Было раннее утро. Елизар бесшумно вынес спящего Исаака и передал Аврааму. Женская половина дома спала. Сарра, няньки, новая служанка, споенные маковым отваром, ещё не скоро проснуться. Но лучше ступать осторожно. Только бы не встретить павлина, любимца Исаака, издающего последнее время пронзительный радостный крик при каждой встрече с сыном. Его с вечера пытались отыскать, но мерзкая птица пряталась где-то, не выказывала своего присутствия ни пометом, ни голосом, ни великолепным хвостом.
      Старик шел к ослам, уже поджидающим хозяина у заброшенного колодца. Там и днем никого не встретишь, а в эту пору и подавно. Бережно неся сына и опасаясь тяжелым дыханием разбудить его раньше времени, он ускорил шаг. Слуга семенил за Авраамом, одной рукой держал торбу, другой - то и дело поправлял спадающее о детских ног покрывало.
      Пот катился по щекам. Седые бороды, жадно впитывая влагу, тянули к земле сгорбленные спины беглецов. Дрожа от страха, оглядываясь и всматриваясь в кусты и деревья, в объятые предрассветной пеленой разрушенные строения и пустые загоны, они приближались к колодку.
      Мальчик проснулся. В полудреме он не понял, что происходит, но, увидев лицо отца, успокоился и снова уснул. Маковый отвар не отпускал, продолжал властвовать и над ним.
      - Может, передумаешь, хозяин? - прошептал Елизар, переводя дух. Хватит и одного Исаака.
      - Тише, ты. Разбудишь, - ответил Авраам. - Иди лучше к ослам, готовь поклажу. Нам нужно побыстрее отсюда уходить.
      Старик осторожно опустил сына на землю, выпрямился и с облегчением подставил лицо прохладному ветерку, тянувшемуся от родного селения.
      Все повторяется. Таким же ранним утром он прощался с Елизаром. Здесь, у заброшенного колодца, ждали ослы, овца, только мальчик был не от Сарры. Он пошел тогда на подлог, внемля причитаниям жены, просьбам верного слуги. С Саррой все понятно: в девяносто лет родить первенца, когда все помыслы о нем были отчаянно похоронены душой и плотью. Но Господь смиловался - помог зачать и разродиться. И свершилось чудо, и нарекли сына Исаакам, и предначертано ему стать прародителем целого народа. И вдруг - отдать, доказать Богу, что вера мужа к нему слепа и безгранична.
      Но он-то как мог? Умудренный опытом человек, познавший истинную земную радость, приняв веру в отрешении от других истин, божий избранник, так поддаться на такое коварство? Но Всевидящий предотвратил всесожжение невинного и недостойного, не дал разжечься священному огню. По их следу шла Агарь, и, когда разразилась гроза, она выкрала своего сына и сбежала. Жалкий, потерянный, изнеможенный Авраам лишь на пятый день пришел домой и рассказал, как все было. Елизар надолго замолчал, а Сарра запретила даже думать о жертвоприношении, прокляла Господа и не отходила от сына ни на шаг.
      Ветерок поглаживал седые кудри Авраама. Солнышко поднималось за его спиной, окрашивая позолотой подрагивающую одежду. Елизар выводил на дорогу застоявшихся ослов. Серые камни колодца под нарастающими лучами с каждым мгновением проделывали неуловимые движения, светлели, дышали, словно оживали после страшного недуга.
      Вдруг потемнело, как перед грозой. Авраам от неожиданности оглянулся и увидел обескураженного слугу, забившегося под морды ослов. С перекошенным лицом, ежась, будто от холода, тот тянул руку к колодцу и мычал, не в силах разжать рот. Ослы били копытами, вырывались из мертвой хватки Елизара, но он не обращал на это внимание. Его худощавая фигура застыла в немыслимой позе, будто каменное изваяние с видимыми чертами, но ещё недовыдолбленное до конца.
      Авраам медленно перевел взгляд туда, куда указывал раб, боясь увидеть нечто, которое опять помешало бы закончить начатое дело. Никакие другие страхи, волнения и природные катаклизмы уже не пугали столетнего старца. И что ещё неведомого и ужасного может произойти в его жизни, стать преградой главному, самому важному поступку ниспосланного осуществить под конец существования на земле? Он отдает сына самому Богу! На этот раз не лукавя и не греша даже в самых дальних, сокровенных мыслях. Если веришь, исполняй все, что велено. Больно, чудовищно! Но, может быть, Бог - тот лекарь, заставляющий испытывать боль ради будущего благоденствия? Все в миро вершит Он. Все делается с Его ведома и по Его воле.
      Что только не повидал Авраам, чего не испытывал? Но то, что происходило, поразило даже его. Над колодцем, как черная гора, возвышался взлетевший на верхние камни павлин. Распущенный хвост накрывал восходящее солнце, свет, натыкаясь на преграду, разлетался в стороны и образовывал своеобразный нимб. Нимб набухал, словно наполняемый молоком желудок барана. Пробивающиеся сквозь перья лучи тонкими струнами хаотично выплескивались, летели, пронизывая окрестность острыми жалами, и сходились на спящего Исаака. Павлин поднял голову, как корону, бешеными, выпученными глазами стал высматривать людей и животных и, остановив взгляд на мальчике, распахнул дьявольский клюв и издал такой пронизывающий крик, что, казалось, земля провалится в бездну, а Бог сорвется с небес оглушенным. Павлин все орал, разверзая бездонную пасть и разворачивая вздыбленный разукрашенный хвост.
      Внезапно солнце, оставленное птицей, ослепило Авраама. Он прикрыл глаза ладонями, но огромные разноцветные круги павлиньего хвоста проникали сквозь руки и слезы, обдавали ярким орнаментом и без них выжженные ресницы. Они вспыхивали молниями, под оглушительный крик превращались то в адский огонь, то в чуть затепленный фитиль лампады. Старик издал отчаянный вопль и рухнул наземь.
      3.
      Было раннее утро. Начинался третий день путешествия. Позади у ручья оставлены ослы, тяжелая поклажа и еда. Старик нес на спине сухие ветки, мальчик вел поникшую овцу. Они неспешно поднимались на гору Мориа и мирно беседовали.
      - Знаешь, сынок, только учение сделало человека человеком. Мы не должны уподобиться неразумным животным и глупым рабам. Только сильный духом, только одержимый, терпеливый и послушный сможет преодолеть все тягости и испытания, легко отметая ненужное, скверное, находить истину. Я понимаю, ты лишен многих забав, какие были у Исмаила, многих шалостей. Но он сын рабыни, египтянки, он и останется рабом, хотя в нем течет и моя кровь.
      - Мне было с братом хорошо, весело, Он меня не обижал.
      - Забудь его. Таких, как он, у тебя будет превеликое множество. Ты богом избран стать у истоков великого народа, вершить праведный суд над подданными и завоевывать земли не кровью, не истязаниями, но талантом и образованностью. А без наук, философии и поэзии властвовать миром невозможно. Иного не дано.
      - Но я не хочу властвовать, не хочу быть над людьми повелителем. Это же страшно, отец.
      - Глупый ты еще, не понимаешь, как умна эта штука - власть. Не она тебе нужна, а ты ей. Она не слепа, не коварна, нет. Она испокон веков выбирает, высматривает, награждает и наказывает, но, если находит достойного, не отпускает никогда. По воле, против воли - ей без разницы. Она исполняет божий наказ и не хочет быть низвергнутой.
      - Но ты, отец, живешь и правишь, не обучаясь и не стремясь к наукам?
      - Ты прав. Я только к концу жизни понял, до чего я темен. И пришедшая на закате мудрость, и неиссякаемая вера не заменят мне отсутствия учения. Ах, сынок, как бы я жил, сколько смог бы сделать хорошего, если бы обладал хоть толикой знаний, которыми наделены царские мудрецы. Знание - великое богатство, непревзойденное сокровище. Его не завоюешь, его не истребишь, им не откупишься, не потеряешь и не укроешь даже в самых дальних хранилищах.
      - Но почему же они не правят, эти мудрецы, а царь?
      - Царь - помазанник божий. А если он ещё и мудр, то нет ему равных на земле.
      - Но сидеть за книгами, целыми днями слушать мудреные слова так скучно, отец.
      - Надо перетерпеть.
      - С Исмаилом мы вместе играли, строили замки из песка, убегали в рощу ловить птиц и красивых бабочек. Мы спали вместе, и вскормила нас одна женщина. Ты тогда не говорил об учении, а как только он убежал, стал заставлять меня зубрить все эти премудрости.
      - Исмаил раб и останется рабом навсегда. А тебя, Исаак, ждет великое будущее. Ты будешь править миром многие века.
      Они остановились. Авраам опустил на землю перевязанные ветки и присел на них. Нащупав в полах одежды посудину с нутряным жиром, он глубоко вздохнул и сказал:
      - Здесь передохнем.
      Разряженный воздух высокогорья действовал на старика убийственно. Легкие свистели, скрипели как старые ржавые ставни. Его лицо побелело в тон седым волосам, голова кружилась, и бледные губы по-рыбьи глотали, выхватывали кислород, так необходимый для завершения начатого дела.
      - Отец, тебе нездоровится? Давай выше не пойдем? Совершим тут всесожжение и возвратимся домой. Я боюсь, что на вершине ты задохнешься, сказал Исаак, глядя на обессилевшего Авраама.
      - А что скажет Бог? Велено было подняться на самую вершину. Только там жертвоприношение будет не напрасным и таинство обряда обретет силу. И как я могу ослушаться Его?
      Исаак много слышал о Боге, но кто он такой - не знал. Знал он лишь одно, что Он большой, что власть Его над людьми огромна, и что нужно поклоняться Ему, как поклоняются отец и мать.
      Но никак он не мог взять в толк, почему Бога никто не видит и не слышит, кроме отца, почему Бог разговаривает только с ним, избрал среди многих и повелевает принести овцу на эту высокую гору дряхлому старику, прожившему на земле уже более ста лет? Неужели Богу не жаль его? Поручил бы это сделать кому-нибудь помоложе.
      - Бог, сынок, мудрый и сильный правитель. Все, что было, - Он помнит, все, что будет, - Он знает. И я догадываюсь, что Он проникает даже в глубину наших мыслей, знает о наших тайных желаниях, скверных и недостойных, и наказывает. И кара Его страшная. Ты и знать-то не будешь причину своих бед, не догадаешься, кто виновник. А это будет Он. Потому что неправильно мы живем, не по Его законам. Люди разобщены, сбиваются в стаи, как дикие звери. Кровь возбуждает их разум. Мужчины убивают друг друга, чтоб овладеть пищей, женщинами, рабами. Но разве для этого Бог создал людей? Разве человек должен походить на зверей, думать только о хлебе и похоти? У него другое, более высокое предназначение. Я ещё не знаю, какое. Но то, что великий народ появиться должен и будет властвовать добром и всепрощением, знаю точно. И ты ему дашь начало.
      Авраам, тяжело дыша, поднялся, чтоб продолжить восхождение. Он в самом деле невероятно устал за эти десять лет раздумий, ошибок и стремлений во что бы то ни стало исполнить божий наказ. Не по принуждению, но по доброй воле привести сына на гору Мориа, расчленить его тело над священным огнем и пустить по ветру его внутренности и душу, чтобы она, душа, развеялась по долине, пролилась дождем и, подобно семени, дала ростки благоденствия и любви для избранного.
      Но силы оставляли Авраама. К вершине ему не дойти, да и руки ослабели для столь ответственного поступка. Ну, что же, все произойдет именно здесь, на склоне, или никогда уже не свершится. Явившемуся Ангелу он не поверил. Нельзя менять решений, нельзя искать обратное. Бог не может искушать. В противном случае он не был он Богом. Не напрасно ведь Он выбрал его? Говорил, убеждал... Признался бы, что испытывал, обменивал? Тогда другое дело. Но Бог молчал.
      Старик подозвал сына, протянул посудину с жиром и велел облить им лежащий на земле хворост. Ничего не подозревающий Исаак отдал отцу повод со смиренной овцой, повернулся к веткам и стал усиленно их ворошить и обливать. В это время Авраам вытащил огромный нож и сделал шаг к сыну. Лезвие брызнуло в лицо сотнями осколков, ослепляя глаза и выжигая морщины на лбу. У старика дрогнула рука, нож выскользнул, стукнулся о землю, взлетел как стрела и упал на хворост рядом с Исааком.
      И тут произошло необъяснимое. От яркой стали лезвия, словно как от упавшей звезды, хворост вспыхнул в одно мгновение. Языки пламени, поднимаясь вверх, не затрагивали Исаака, а с гулом и треском надвигались на старика. Из недр полыхающего костра выпрыгнул огненный лев. Он мотал головой, громко рычал и бил ногой пятившуюся овцу. Искры из кровавой гривы разбрызгивались во все стороны, будто капли воды после купания. Ручейки огня обволакивали Авраама и катились вниз по тропе. Но он не чувствовал боли. Жар, прикосновение, запах горелой кожи ощущал, но боли не было.
      Лев раскрывал пасть, рычал, показывал острые клыки и вдруг прыгнул на старика всей своей огнедышащей массой, прошел сквозь него и с разбега врезался в скалу. Грянул взрыв. Гора, приняв удар, несколько раз вздрогнула, пошатнулась, но устояла.
      Холод объял Авраама, Живой. Ни царапины, ни ожога... Скала роняла куски копоти, будто зализывала раны. Чудо!..
      Старик оглянулся. Сын, как ни в чем не бывало, сидел на корточках и поливал хворост жиром. "Воистину - или я сошел с ума, или мне действительно не суждено исполнить волю Властителя" - подумал он и окликнул:
      - Проклятье. 0пять овца убежала. Пойдем, сынок, домой. Мамка, наверное, нас давно заждалась?
      - А как же костер?
      - Оставь его. Пусть другие поджигают. Пусть другим, преданным и послушным, он послужит. А у нас с тобой ость другие дела.
      Старик прожил ещё два года на этой грешной земле. Он больше не возвращался к своей сумасшедшей идее, и Бог к нему не являлся. А сыновья, Исмаил и Исаак, вопреки его неудачам и, говорят, по воле Всевышнего, стали у истоков двух разных, двух великих, но и безумных по своей жестокости, народов.
      КОЛОВ
      Звонок в дверь оборвал привычный звуковой ряд спящей квартиры. Обычно отдыхающая в это время, она издавала только полуденные шорохи прихожей, далекий шум летящей по трубам воды и царапанье по паркету собаки наверху. Хозяин крепко спал, раскинув ноги и сжимая на груди дирижерскую палочку. Он, как всегда, долго работал и заснул только под утро.
      За дверью все настойчивей просились войти и, устав нажимать кнопку, уже стучали.
      - Кого ещё несет в такую рань? - недовольно прокряхтел хозяин, перебирая ногами под тахтой в поисках штиблет. Его редкие торчащие во все стороны волосы, будто наэлектризованные, поднимали вместе с головой пух и перья из прохудившейся подушки. Пошарив под одеялом и не найдя брюк, он плюнул и поднялся. Дверь разрывалась, вот-вот и соскочит с петель.
      - Ну, я вам сейчас покажу, как тревожить интеллигенцию, - заорал Георгий и бросился в прихожую, прихватив по пути массивный камертон. - На всю жизнь запомните свой поход к гению!
      Он занес высоко над замком руку с камертоном, другой одним движением выдернул цепочку и открыл дверь. Перед его взором стоял громадный милиционер в надвинутой на лоб фуражке и расстегнутом у ворота кителе. Он в упор смотрел в глаза Георгия, поправлял ремень и тяжело дышал. Кулак Георгия разжался, камертон со звоном упал на порог и переметнулся на сторону милиционера.
      - Нехорошо, гражданин Свиридов, представителя власти заставляете ждать. Я ваш участковый, - пробасил он. - Жалуются на вас.
      - Ради бога, не так громко, - простонал Георгий, нервно ежась и потирая дрожащие плечи. - Голова трещит.
      - Еще бы. Всю ночь бренчите, людям спать не даете. Ну-ка пройдемте.
      - Я не бренчу, я сочиняю, - вспылил хозяин, но тут же сник и отступил, давая участковому войти. - Понимаете, я должен спешить, я уже не успеваю...
      - Хватит ваньку валять. Не успевает он, - перебил верзила. Трудящимся нужно отдыхать, а не слушать ваше бренчанье. Репетируйте днем.
      - Они сами, шкуры, стучат в подъезде, гремят лифтом, сигнализацию не выключают, грохочут мусорными баками. Отвлекают, - в ответ пропищал Георгий, распрямляя дирижерскую палочку, и добавил в сердцах, - Для музыки не существует КЗОТа, её нельзя посадить во временные рамки.
      - Вы мне перестаньте здесь, - прогромыхал представитель власти, расстегивая китель и незаметно показывая кобуру. Его фуражка совсем сползла к переносице, и ему приходилось высоко задирать мясистый нос, чтоб разглядеть носителя этого писклявого голоса. - На вас жалуются священнослужители, гражданин. Бузу, понимаешь, устроили в издательстве "Музыка".
      - Ничего я не устраивал.
      - Вы мне перестаньте здесь. Сигнал поступил. Они принесли священные книги, а вы устроили дебош, обозвали их последними словами и выгнали взашей, как шелудивых псов. Они служители церкви, а вы кто?
      - Ах, вот почему ко мне заявилась наша славная милиция, - прошептал Георгий и, глядя снизу вверх, вдруг смело завизжал: - Этих попов нужно гнать поганой метлой ото всюду. Они, как пауки, расползаются везде, плетут сети, затуманивают мозги, искажают молитвами настоящую мелодию, не дают продыху современным композиторам. Разве это музыка?
      - Вы мне перестаньте здесь, - ничуть не смутившись смелости подозреваемого, бабахнул участковый. - Вы оскорбили священнослужителей, а за это нужно отвечать. Вы - хулиган, милейший, а не композитор.
      В этот момент милиционер наклонил голову, и его фуражка вдруг упала, ударив Георгия по лицу. Тот покраснел, будто от пощечины, опустил глаза и заплакал.
      Верзила отпрянул от неожиданности, стал вытирать платком налысо обритый череп и, подобрев, промолвил:
      - Вот вам квитанция, заплатите штраф, и больше не хулиганьте.
      Нет, Георгий Свиридов вовсе был не хулиганом. Он композитор. Правда, не такой известный, как его тезка-однофамилец, но все же в музыкальных кругах на слуху и произведения, исполняемые его детищем квартетом "Квартал", узнаются сразу. В эту ночь он решил писать только сюиты, и одна родилась в страшных муках.
      Неповторимостью и смелостью таланта он многого добился, но вот эта мнимая принадлежность к клану классика не давала покоя. В литературе, пожалуйста - два Толстых олицетворяли русскую словесность, два Сологуба сочиняли вирши. Но, чтобы в музыке, где ценна индивидуальность, где рождаются гении раз в столетие, два Свиридова, да ещё проповедующие диаметрально разные идеи - это увольте. И не важно, что классика уже нет. "Метель", "Время, вперед!" часто крутят по телевизору, набили оскомину духовные песнопения, в которых он, как монах, погряз. Того исполняют, а сюиты Георгия так и остались в пустующих оркестровых ямах, партитура пылится в запасниках музыкального общества, будто подметные письма или дела на Лубянке. Выкупил однажды передачу на радио, нашел критиков для хвалебных од, в "Комсомольце" промелькнуло поздравление к Дню рождения, а толку-то. Знают, что есть, мол, такой композитор, а дороги не дают. И все из-за того, что классику довелось родиться раньше.
      Руку он набил, талант стал непревзойденным, нужно только создать новое имя - точное, броское, звучащее. Тогда весь мир покорится его музыке. Она проникнет в души людей, всколыхнет и магическим образом высвободит их, увлечет за собой, потому что в ней будет все: от сотворения мира до термоядерной катастрофы. В каждой ноте услышат правду жизни, в каждом звучании почувствуют присутствие Бога и Дьявола. Она возвратит мир в первозданную природу, где царствуют сила, страсть и жажда крови. Слушатель, погруженный в летаргический сон, подчинится её воле, без колебания пойдет за ней и на веселье, и на эшафот.
      Красота, созвучие - это придумано для дураков. Он-то это знает. Музыка - колдунья. Действуя на психику живого существа, она в состоянии вершить судьбами стран и континентов, очаровывать и обожествлять своего создателя, на зов которого устремятся миллионы. Это он, Георгий, бог, это его дар разрушит прогнившие догмы и отнимет человечество от поповского ярма.
      Полжизни он отдал музыке. Его беззаветная любовь затмевала другие радости, заглушала весенние раскаты, укрывала от дуновений молодых ветров. Она была и женой его, и любовницей: повелевала, покоряла, опустошала и в тоже время вдохновляла, каждый раз открывая в нем ранее неведомые возможности. Она была безумием и наслаждением. Он убегал, проклинал, но неизменно возвращался, понимая, что без неё не проживет и дня. Действительно, колдунья!
      Георгий упивался этой любовью. Он её чувствовал, он её видел, он её знал. Ужасающий вид, который однажды приняла, стал родным, невероятная цена, что была отдана за любовь, теперь кажется такой незначительной. Музыка дала все - честолюбие и самоутверждение, власть над ней и покорность. Но нужно достичь вершины, пробить армию недоучек и кликуш, завистников и мздоимцев. А как достичь, прозябая в серой массе обыденности, как добиться признания гениальности, имея такую печать в паспорте Свиридов? Только работой. И он трудился, жертвуя всем, не обращая внимания на недовольство родных и усиливающуюся в последнее время головную боль.
      Работа увлекала Георгия, муки и радости творчества закаливали и без того твердый характер. Он шел напролом, переступая и раздавливая противников, вбивая кол в отвратительное осиное гнездо Союза композиторов. Его напор, как лом, сметал нахохленные головы старцев, как кувалда, оглушал и кромсал в щепки монолит музыкального бомонда. "Нужно избавляться от старьевщиков, - твердил себе Георгий. - Как Маяковский выбросил Пушкина на свалку, так и мне предписано вколотить последний гвоздь в крышку гроба уходящего в историю классицизма. Разве это искусство? Художник должен опережать время, найти код грядущего и управлять им. Зашифрованные символы прошлого тянут ко дну, настоящее мелькает и мгновенно умирает. Только будущее способно дать власть, силу и могущество".
      Георгий продолжал утверждать себя. В яростных схватках за роялем разрывал цепи недоверия и недопонимания, вонзался в пучину, в самое логово композиторского лобби, раскалывал его и уничтожал по отдельности, усердием доказывал ленивым и бесталанным свое превосходство. Его боялись, сторонились, предпочитали обходить стороной. Но он шел на пролом, внедрялся, находил слабые места и бил изнутри.
      Незаметно в этих баталиях и появилось кем-то брошенное имя - Колов. И он принял его. Пусть говорят, что это девичья фамилия матери, пусть злопыхатели роются в архивах, поражаются безвкусице Георгия. Но оно точно отражает его натуру - убойную, непредсказуемую, гениальную. Гений - это одержимость и абсолютный эгоизм. Нужно лишиться всего лишнего, отягощающего, нужно научиться заглушать порывы сердца, подчинить волю только одному, нужно бить противника, не выбирая оружия, тогда и мир покорится тебе.
      Гордое осознание себя над толпой и "болезнь гениальности" не мешали работе, наоборот, помогали преодолевать все тягости и лишения. И однажды справедливость восторжествовала, годы самоистязания не прошли напрасно.
      Колов зазвучал, возвысился, создавая магическими звуками волшебство. Радио и телевидение транслировали его сольные концерты, журналисты ловили каждое произнесенное им слово, в Зале имени Чайковского установили спешно выполненный Глазуновым портрет. Дирижеры с мировым именем заключали контракты, национальные симфонические оркестры срочно перекраивали гастроли, чтоб выступить в Москве с новым, полностью коловским репертуаром.
      Мечта сбывалась. Он уже не следил за своими произведениями. Они жили своей отдельной жизнью. Это и настораживало. Правда, в ВААПе прослеживали их проявления, отстегивали немалые проценты, но деньги не могли удовлетворить амбиции гения. Он подвергал себя испытаниям не для этого. Его музыка должна заменить храмы, заглушить глас божий и показать начало начал. В болоте религий музыка не может быть свободной, она не способна к искренности, как поющая плоть оленя в период спаривания. Чистые, притягивающие звуки, заключенные в свободном полете мелодии, вознесутся над будущим земли, олицетворяя только одну почитаемую религию, религию страсти. Тот таинственный, утраченный предками код, и приведет к спасению.
      Говорят, в начале было слово... В начале была плоть. И страсть. И песня этой плоти. И сила этой страсти. Музыка любви, чистоты живого, не засоренная рабским поклонениям - вот куда нужно стремится. Она в будущем. Только там будут низложены небесные божества, оскверняющие плоть, только там, боготворя страсть, мы познаем настоящую свободу.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5