Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мещанин Адамейко

ModernLib.Net / Классическая проза / Козаков Михаил Эммануилович / Мещанин Адамейко - Чтение (стр. 9)
Автор: Козаков Михаил Эммануилович
Жанр: Классическая проза

 

 


Следователь Жигадло имел еще основание быть довольным своей работой. Внимание, которое он всегда уделял незначительным, казалось, мелочам в каждом деле, и на этот раз не пропало даром.

Посетив квартиру Пострунковой сразу же в день обнаружения преступления, Дмитрий Кириллович самым тщательным образом расспросил обо всех жильцах этого дома и очень усердно, в течение долгого времени, изучал и обследовал квартиру покойной Варвары Семеновны, узнавал о ее жизни, привычках, привязанностях, о характере встреч с соседями по дому. Акт предварительного дознания служил ему в этом отношении путеводной стрелкой. Острие ее совершенно логически останавливало внимание на показаниях свидетеля Ардальона Порфирьевича Адамейко, как лица, чаще всего (вместе с женой и отдельно) встречавшегося с покойной Варварой Семеновной, так еще и потому, что в первом же показании свидетеля Адамейко был один момент, всегда в таких случаях заинтересовывающий: денежные взаимоотношения Пострунковой и жены Адамейко. Но это было обстоятельство, на которое мог бы обратить внимание любой следователь, и то, что отметил его и Дмитрий Кириллович, ничем еще не выделяло его наблюдательности.

Гораздо ценней и остроумней была другая мысль, пришедшая на ум Дмитрию Кирилловичу уже тогда, когда им были собраны все Необходимые сведения об Ардальоне Адамейко, и особенно после того, что он узнал о соседе покойной Пострунковой от своего брата Сергея, работника уголовного розыска.

В этом месте нашего повествования следует, хотя бы вкратце, осветить роль младшего Жигадло в раскрытии преступления на С-ской улице.

Это он, Сергей, посетил, прикинувшись обследователем из профессионального союза, квартиру безработного наборщика Сухова и, уходя, встретил у подъезда, во дворе, оживленно беседовавших Ардальона Порфирьевича и Галочку. Они сначала не заметили недалеко от них остановившегося человека в летнем парусиновом пальто и не обратили внимания на то, что он внимательно прислушивается к их разговору. Не обратил на него внимания Адамейко и позже, когда человек этот поднялся вслед за ним по лестнице, чтобы слушать дальнейшую беседу девочки с гостем ее отца.

По долгу своей службы Сергей Жигадло дожидался в тот вечер Ардальона Порфирьевича на улице, следил за тем, куда так поспешно бежал он вместе с Суховым, а позже — проводил незаметно Ардальона Порфирьевича до ворот его дома. После беседы с дворником Сергей Жигадло знал уже почти все, чем мог его интересовать теперь Ардальон Адамейко.

Слежка за Ардальоном Порфирьевичем продолжалась, однако, совсем недолго, несколько дней, так как оказалась вскоре совсем ненужной: проводилась она за ним только потому, что нужно было узнать всех знакомых Федора Сухова, а подозрение в преступлении, павшее, было, одно время на безработного типографского наборщика, вскоре же совершенно отпало, так как истинный виновник всего не замедлил покаяться.

Но это ошибочно приписанное Сухову преступление лучше всего станет понятным читателю тогда же, когда узнает о нем и сам Федор Сухов: уже после убийства вдовы Пострунковой.

…Сообщенная братом беседа Адамейко и Галочки на лестнице дала внезапный толчок пытливой мысли Дмитрия Кирилловича.

В тот же день в опечатанной им раньше квартире убитой появились вновь следователь Жигадло, и управдом, вошедший вместе с ним в комнаты покойной Варвары Семеновны, был искренно удивлен тем, для чего понадобилось этому человеку приезжать: Дмитрий Кириллович отыскал блюдо, на котором оставались лежать отвердевшие, черствые уже пирожочки, и два из них, аккуратно завернув в бумагу, положил к себе в портфель. Затем — уехал.

Эти пирожочки могли, по мысли Жигадло, послужить косвенной уликой против предполагаемого преступника: если каким-либо образом такие же пирожочки попали в руки Адамейко или его приятелей после обнаружения преступления, — в руки следователя попадала уже важная, ведущая нить.

Учтя все сведения о взаимоотношениях семьи Сухова и Адамейко, Дмитрий Кириллович решил отыскать эту нить в необычном допросе малолетней Галочки. Путь, избранный им, оказался правильным.

Еще до того, как ушла из его квартиры Настя Резвушина с детьми Сухова, Дмитрий Кириллович выехал из дому, предварительно вызвав по телефону дежурного своей камеры. Приехав туда, следователь Жигадло подписал ордер на арест троих лиц.

ГЛАВА XIV

Следователь Жигадло допустил ошибку: арестовать надо было двоих.

В сентябрьское пасмурное утро двое эти вышли из-под арки большого серого дома на Обводном и, свернув налево, пошли вдоль канала торопливым, но не очень быстрым шагом, часто спотыкаясь и скользя.

На тротуарах было мокро, грязно, а в встречавшихся по дороге выбоинах лужи лежали черные, хмурые, холодные.

Небо тяжелой, громоздкой кладью туч свисало книзу, и ветер, опричником кружившийся над великаном-городом, завывая, хлестал их, — и небо секло одетую в камень землю упругой и косой дробью дождя.

Черная вода в канале быстро прибывала, бунтовала, — и весь он вспух, как рука, вздутая венозной кровью. Улица, потускневшие здания — нахохлились потревоженной неуютной совой.

Оба пешехода прошли два квартала по каналу, завернули в узкий переулок, потом пошли по одной из Рот — к более людному сейчас Забалканскому проспекту, на углу которого один из них неожиданно остановился:

— Подожди… Вымок я. Под навес, что ли, встанем? Рано еще — десять только.

— Отговорочка! — нервно и недовольно буркнул другой и, не останавливаясь, схватил своего спутника за руку. — Время убежит, — и будет тебе ендондершиш!

— Погода чертова…

— Что погода? — Сказал тоже! Лес рубить — под ноги не смотреть… Погода — что надо. Лучший союзник это для нашего дела… Эй, тетка, не лезь под ноги!

Адамейко (это был он) с силой оттолкнул шедшую впереди женщину и увлек за собой своего спутника.

Действия Ардальона Порфирьевича были сейчас порывисты, нервны, как и слова, падавшие непривычно коротко и броско.

За всю дорогу от Обводного и Сухов и Адамейко впервые только заговорили. Молчаливые, сосредоточенные, — каждый по-своему, — они торопливо шагали по улицам, не глядя друг на друга, словно, встреться они взглядами или заговори — какая-то неожиданная преграда может встать на их пути.

Лучше всего понимал это Ардальон Порфирьевич, ощутивший в себе теперь какой-то особенно крепкий прилив воли и внутреннюю твердость, чего, — чувствовал, — недоставало его спутнику.

Вот почему, когда Сухов остановился вдруг и попытался завести разговор, Адамейко энергично оборвал его и ускорил шаги: уже совсем недалеко была С-ская улица, и там — зеленый фасад плоского, казарменного типа, дома, где жила Варвара Семеновна Пострункова, и откуда почти час тому назад ушел за Суховым Ардальон Порфирьевич.

Остаток пути прошли так же молчаливо.

Только тогда, когда попали уже на С-скую улицу, Адамейко быстро и настороженно сказал своему спутнику:

— Когда войдем во двор, сделай вид, будто мы не знакомы… Обязательно!

Сухов с нервным усердием закивал головой.

— Вот именно… Конечно.

Он не знал, в каком доме проживает Ардальон Порфирьевич, и в каждый, к которому они приближались, — еще издали напряженно и жадно всматривался, идя для этого по краю панели, закидывая по-птичьи голову вбок и кверху.

Косой частый дождь обильными струями растекался теперь по его правой щеке, проникал за ворот тужурки, неприятно щекотал шею, вызывая невольный озноб всего тела. Но Сухов словно не замечал всего этого, не старался спрятать свое лицо от холодных тяжелых капель дождя, как делал это всю дорогу Ардальон Порфирьевич, глубоко втянувший голову в суконную воронку торчком приподнятого воротника осеннего пальто.

Мысль Федора Сухова ушла теперь от него самого, оставила тело — пустым, нечувствительным ко всему окружающему, механически движущимся. А может быть, оно, тело, оставило ее позади себя: потому что мысль, ползая сейчас на острие взгляда по стиснутым плотно друг к другу незнакомым домам, была бессильна проникнуть вовнутрь какого бы то ни было из них, где должна была, — как знал уже, — проживать такая же незнакомая женщина, — и мысль тогда неожиданно убегала отсюда и останавливалась уже у порога хорошо известной ему, Сухову, квартиры — его собственной.

Мысль должна была опередить действие, но она это делала легче всего, представив его себе в наиболее знакомой обстановке.

Так и было:

Спальня Сухова, маленький шкаф за кроватью, у окна; в комнате какая-то впервые увиденная старая горбатенькая женщина и он сам — Федор Сухов. Как сквозь дымчатые стекла очков, видит он, но не совсем ясно, как бросается он к испуганной горбунье, как хватает ее за сухонькие кисти рук, как куда-то падают эти руки, словно отвалившись… И сразу затем он, Сухов, прячет в карманы толстую пачку аккуратно сложенных денег и — быстро уходит. Вот — четвертый этаж, третий, первый, вымощенный камнем двор, улица, вода канала, весело пробегающий трамвай… И почему-то — теплое, желтое солнце. Вот и все. Нет, не совеем. Еще вот так: горбатенькая старушка подымается с пола — ведь никто же ее не убивал! Горбатенькая старушка только крестится.

— Стой!

Мысль слетела на склизкую сырую панель, и тело почувствовало колкий озноб.

— Стой… — скороговоркой, тихо говорил Адамейко. — Нам переходить на ту сторону. Видишь… зеленый дом? Там. Я переходить буду сейчас. Ты иди этой стороной… понимаешь? А потом, через минуту, тоже переходи — возле ворот встретимся… Предосторожность такая. На всякий случай.

На той стороне — зеленый дом. В ту сторону ни разу не посмотрел раньше, не думал, что там…

Мысль уже потеряла знакомый путь к квартире на Обводном, — Федор Сухов знал теперь, где все это случится…

Через минуту он догнал своего спутника под аркой ворот, где Ардальон Порфирьевич прилежно читал объявления своего жилищного товарищества.

— Я вот пойду туда… к черной лестнице. Видишь? — полушепотом сказал он, стоя спиной к отряхивавшемуся от дождя Сухову. — Ты последи, куда… и — за мной. Если изменить что надо, — там скажу, на лестнице. Видишь — флигель?

Сухов не помнил, как он очутился у входа на черную лестницу, где его поджидал уже хорошо знакомый с расположением квартир Ардальон Порфирьевич.

— Ну, пойдем к дуре! — тихо проговорил он, близко придвинув к Сухову свое мокрое от дождя лицо.

Оно было сейчас серым, линявым — как непросушенный чулок.

— Вытрись, Ардальон… — невольно сказал Сухов.

— Чудак ты, заметь! О чем ты сейчас думаешь!

Но Сухов и сам не знал, о чем, собственно, он сейчас думал. Покуда тихо подымались по лестнице, мысли вдруг склеились, перепутались одна с другой, так что не было уже времени, чувствовал, отделить их друг от друга: сознание окутала тягучая, обессилившая темь.

Он не знал, каким путем они попадут в квартиру вдовы Пострунковой, как и не представлял себе, как все то произойдет. Он почти бездумно следовал за Адамейко.

Обо всем этом и Ардальон Порфирьевич не имел сейчас ясного представления. Но прилив той воли и настойчивости, которую он ощутил в себе сегодня, не покидал его и в этот момент.

Ардальон Порфирьевич был убежден в успехе задуманного им дела, а как должно будет оно через минуту начаться, — об этом не хотелось уже сейчас думать. Он помнил только об одном: это обязательно случится, потому что ему, Ардальону Порфирьевичу, соседка откроет дверь без каких-либо подозрений о цели его прихода. И уже там, в ее квартире, он успеет обдумать возможность для Сухова проникнуть в комнаты Варвары Семеновны.

Однако кое-какой план у обоих участников преступления существовал, и был он предложен еще раньше Ардальоном Адамейко.

О плане этом Ардальон Порфирьевич напомнил Сухову, когда они уже подходили к третьему — последнему этажу.

— Не забудь… Меня первого ударь, — упаду я в обмороке, а потом ты уже к ней, понимаешь?… Чтоб не подозревала на случай чего… помешает если кто…

Сухов молчаливо кивал головой. Он боялся теперь подать свой голос: было страшно — самому не узнать его.

Дойдя до последней площадки, Ардальон Порфирьевич несколько секунд прислушивался, не идет ли кто позади них по лестнице, и, убедившись в полнейшей тишине, быстро шагнул к дверям Пострунковой. Он хотел уже протянуть руку к звонку, но стоявший рядом Сухов остановил его:

— Ардальон! Как же это так… сразу, а? Как же это я… Мгновение Ардальон Порфирьевич о чем-то соображал.

Решимость и сейчас не покидала его.

— Ты вот сюда… непременно сюда! На две минуты только. Как открою я дверь — ты услышишь… Обязательно. Две минуты только…

Он указал рукой на маленькую узкую лестничку с другого края площадки, перебросившую десяток ступенек к приотворенной дверце чердака.

— Вот сюда. Быстрей! Не бойся, никого там нет… Но Ардальон Порфирьевич ошибался.

Как только Сухов скрылся за дверцей чердака, Адамейко дернул ручку звонка, — и через несколько секунд услышал знакомый голос соседки:

— Кого надо?

— Откройте, Варвара Семеновна. Это… я…

Крюк за дверью упал, язычок французского замка мягко отошел в сторону.

— Пожалуйста.

В простенке между обеими кухонными дверями стояла вдова Пострункова. Сзади нее, на плите, шипел примус.

Ардальон Порфирьевич схватился рукой за дверь и широко распахнул ее, входя в квартиру.

В этот— то момент произошло то, чего не ожидал Ардальон Порфирьевич и чего всегда боялась так вдова Пострункова; по маленькой лестничке, с чердака -быстро сбежал на площадку большой серый кот, потревоженный, очевидно, свалившимся Суховым.

В два прыжка кот этот очутился у открытых дверей квартиры и — ловко шмыгнул туда, прежде чем Адамейко успел закрыть за собою дверь.

— Аи-аи! — вскрикнула озабоченно Варвара Семеновна, бросившись к коту. — Ловите его, подлеца!

Из глубины квартиры выбежал, задорно лая, белый шпиц.

— Ловите! — кричала Варвара Семеновна, протягивая руки к испуганно заметавшемуся коту.

Он пробежал у нее между ног, вскочил сначала на вязанку дров, фыркнул оттуда на догнавшего его шпица, потом, вспрыгнув, ринулся по коридорчику в комнаты.

Варвара Семеновна и собака побежали вдогонку…

Все это продолжалось несколько секунд. Ардальон Порфирьевич быстро прошел вслед за хозяйкой. В его уме мелькнула неожиданная мысль.

— Варвара Семеновна… а Варвара Семеновна! — громко кричал он, догоняя ее. — Разрешите помочь. Уберите Рекса в столовую и закройте туда дверь. Собака, знаете ли, в данном происшествии только мешает. И злит кошку! Уж разрешите, я этого нежданного гостя вам лично изловлю и выдворю! Не беспокойтесь, Варвара Семеновна…

— Ах, подлец! Вот подлец! — волновалась вдова Пострункова, стараясь поймать за ошейник вертевшегося по комнате шпица. — Нахальный кот, я его знаю: это — жичкинский, кассира!

— Уходите! Уходите с собакой в столовую и крепко держите с той стороны дверь… — торопил ее Ардальон Порфирьевич. Я уж сам, — поверьте.

— Ну, ну… спасибо, батюшка. Рекс, поди сюда! Рекс, кому говорю?!

Она, наконец, поймала его и скрылась с ним в соседней комнате, плотно прикрыв оттуда дверь.

Адамейко медленно подошел к серому коту, забившемуся за угол письменного стола, и протянул к нему руку.

— Кис-кис-кис… Ах ты, глупый какой… дружок какой! Он бережно взял его на руки и быстро, почти припрыгивая, отнес его на лестницу.

Ардальон Порфирьевич выбежал на площадку и глухим шепотом позвал Сухова:

— Тс-с-с… Можешь скоро входить… Дверь не захлопну. Слышишь?

С чердака в ответ раздалось такое же глухое и короткое покашливание.

Адамейко вернулся в кухню, выключил внутри французский замок и прикрыл за собой обе двери.

«Вот так… вот так… Сейчас… Сейчас, — стучалась в виски горячая, неудержимая мысль. — Вот сейчас…»

Навстречу бежала белая собачонка, а сзади нее торопливым шагом — хозяйка квартиры.

— Фу ты — и примус даже забыла потушить… Вот окаянный кот!

Ардальон Порфирьевич подошел к плите и выполнил желание Варвары Семеновны, — теперь нужно было выигрывать каждую секунду,

— А вы умаялись, батюшка! Пойдемте в комнаты. Да сбросьте пальто: вымокли, чай, здорово…

В коридорчике, на гвозде, оставил отяжелевшее от дождя пальто и шляпу и, вытирая на ходу мокрое холодное лицо, вошел вслед за хозяйкой в маленькую гостиную. Руки его дрожали, и носовой платок не сразу влез в карман.

— Сарай хотел посмотреть… для зимы, конечно. Дворника искал — нету дворника… На черную лестницу от дождя убежал… и к вам, — неловко бормотал он, растерянно улыбаясь. — А вот, может, кстати: происшествие с котом какое…

— Спасибо, спасибо, Ардальон Порфирьевич! Сидите, пожалуйста. Я вас сейчас… свежими пирожочками: утречком рано испекла. Сейчас, сейчас…

Вынесла из столовой большое блюдо с яблочными пирожками и поставила на черный столик.

— Кушайте. И Рексеньку можете угостить: он еще не пробовал. Да кстати и зашли: у меня к вам дело есть. Совет, в общем… Комнату сдать собираюсь.

Оживленно и громко разговаривая, она не услышала, как заскрипела кухонная дверь. Настороженное ухо Ардальона Порфирьевича тотчас же уловило этот скрип.

Он сел на диванчик, посадив к себе на руки шпица; от мохнатой шерсти собаки шло густое тепло.

— Одну минуту, батюшка: юбку переодену, а то и в самом деле, будто нищенка какая!… Кухонный шик!

Она выразительным жестом показала на свою грязную, засаленную юбку, изорванную во многих местах.

Она прикрыла за собой дверь в спальню.

После этой минуты Ардальон Порфирьевич никогда больше не видал в живых вдовы Пострунковой…

В кухне отчетливей раздался скрип шагов. Теперь его услышала и собака. Она навострила уши, вытянула морду и попыталась соскочить с колен державшего ее Адамейко.

Но Ардальон Порфирьевич крепко прижал к себе шпица, нервно и неторопливо гладил его мягкую шерсть, нежно чесал у собаки за ухом.

Она притихла, да к тому же опять притихли в кухне человеческие шаги.

— Да, вот хочу комнату одну сдать. Одинокому, конечно. Приличному… — раздавалось громко из спальни.

Но Ардальон Порфирьевич не слышал уже этого голоса.

Он чувствовал, что вот-вот его оставит сознание, как покинула его в этот момент и та решимость, с которой он перешагнул порог своей соседки. Если сейчас вот не произойдет то самое, — он потеряет и тот остаток воли, который еще он в эту минуту судорожно осязал: он чувствовал, а не видел, — что рука его еще не перестала осязать чью-то мохнатую теплую шерсть, что другая рука то хватала с блюда, то так же быстро клала обратно липкие, мягкие, тоже теплые еще, пирожочки, а ноги вздрагивали и терлись одна о другую, как ищут защиты друг у друга слепые и слабые, оставленные сукой щенки.

Потом рука перестала гладить теплую шерсть, — собака потянулась с жадностью, высунув розовый язычок, к знакомым пирожочкам, собака просила знакомого ей человека достать эти пирожочки, и та же рука схватила вновь один из них и поднесла его к жадному влажному рту беленькой собаки.

И только осязал у себя во рту какое-то движение своего собственного языка:

— На, на, Рексенька… Кушай. Кушай. Кушай.

И так все время: ласкал собаку, нежно проводил рукой по ее шерсти и приговаривал: — Кушай. Кушай. Кушай…

И так иногда:

— Еще вот. На, Рексенька. Кушай…

И крепко— крепко прижал к себе вертлявое теплое собачье тельце.

Ошибался впоследствии прокурор, убеждая судей в том, что Ардальон Адамейко, идя на преступление, заранее готовился использовать дружбу свою со шпицем вдовы Пострунковой!…

Услышала теперь чьи-то шаги и Варвара Семеновна: вот — в коридоре.

— Кто там? — крикнула испуганно.

— На. На. На… Кушай! — шептали обескровленные губы, и рука цепко зажала ухватившую пирожочек собачью морду. — Вот так… Вот сейчас…

— Арда… — задохнулся тот же знакомый голос.

Дверь из коридорчика в спальню с шумом распахнулась: порог перешагнул незнакомый человек с искаженным, вздрагивающим лицом, с высоко поднятой правой рукой, сжимавшей круглый тяжелый обрубок полена.

Рука быстро и круто размахнулась, нанося удар в побагровевшее, застывшее лицо.

— Ард-д…

Полено ее успело раздробить окаменевшее, покрывшееся мелким потом лицо: Варвара Семеновна легонько пошатнулась и тяжело упала навзничь.

В этот же день, уже позже приглашенный органами дознания врач констатировал, что вдова Пострункова умерла от разрыва сердца. А еще позже, на суде, адвокат Федора Сухова ставил судьям вопрос считают ли они, что гражданка Пострункова умерла насильственной смертью?…

Адвокат умело использовал бесстрастное заключение врача и очень хорошо построил свою речь в защиту Федора Сухова. Защитник мог признать на крайний случай, что данном деле имело место только покушение на убийство, а не самое убийство, а раз так, — то неизвестно, сделался ли Сухов убийцей и можно ли теперь считать его таковым? Пусть даже суд не поверит словам подсудимого, что в квартиру Пострунковой он шел с целью одного лишь грабежа, — но пусть суд не поверит и прокурору, «так вольно обращающемуся со статьями уголовного кодекса»…

Соответственно с этим защита просила суд признать и Ардальона Адамейко не соучастником в убийстве, а соучастником в грабеже, результатами от которого он, кстати, и не пожелал даже воспользоваться. Так было позже, на суде.

Но утром девятого сентября был такой момент, когда один из подсудимых, Федор Сухов, и сам не сомневался в том, что только что убил тяжелым круглым поленом беззащитного незнакомого человека.

Рука размахнулась, потом мгновенно выбросилась вперед и, роняя вырвавшееся полено, — упала книзу, больно зацепив ногу чуть пониже бедра. Прежде, чем понял, куда упало полено, — увидел, как зашаталась и безжизненно опустилась на пол побагровевшая женщина, как сверкнул перед глазами краешек взлетевшего тяжелого дерева и — как мелькнула тогда же неповторимой точкой чья-то мгновенная смерть…

В эту минуту Сухов был убежден, что случайно вырвавшееся из рук полено нанесло этот смертельный удар. Но оно уже далеко лежало от бездыханной Варвары Семеновны, и, когда взметнувшийся взгляд догнал его, — Сухов понял свою ошибку.

Инстинктивно, неожиданно для самого себя — он перекрестился. И — бросился в соседнюю комнату.

— Тс-с, Ардальон… Уже!

Адамейко быстро поднялся с диванчика, не выпуская из рук равнодушно облизывавшегося шпица.

На цыпочках, словно боясь, что она может услышать, он отнес собаку в смежную комнату, столовую, закрыл туда дверь и так же тихо вернулся к неподвижно стоявшему на пороге Сухову.

Минута движения вернула Ардальону Порфирьевичу утраченную было решимость. Она пришла вновь со своей неотступной спутницей — осторожностью…

— Проверь… — еле слышно прошептал Ардальон Порфирьевич. — Может, жива… обморок. Или притворяется!

— Идем вместе… — поманил его рукой Сухов.

— Нет, нет! Я дверь возьму на крюк. Не запер? Нет?…

Он тихонько выскользнул в коридорчик, схватил с гвоздя пальто и шляпу, надел на себя и выбежал в кухню. Когда накинул крюк, — для чего-то вытер лежавшей на водопроводной раковине тряпкой мокрые последы на полу и так же тихо направился в комнаты.

Сухова уже не было в гостиной. Одну минуту Ардальон Порфирьевич прислушивался к возне, происходившей в спальне Пострунковой, потом подошел к двери и — в щелочку — заглянул туда: Варвара Семеновна неподвижно лежала у самой кровати, на коврике; руки и ноги ее были связаны полотенцами, а над узлом одного из них еще возился Федор Сухов.

— Не дышит? — спросил шепотом Ардальон Порфирьевич.

— Никак… Холодеет…

— Ну, бери — в комоде!

Ардальон Порфирьевич шагнул в комнату, стараясь не смотреть на покойницу. В двух шагах от него — лежало полено. Ардальон Порфирьевич поднял его и, торопливо отнеся в кухню, положил его в общую связку дров.

…Через минуту Сухов поспешно прятал за пазуху, в карманы выскальзывавшие из рук пачечки денег.

— На, возьми себе! — совал он их Ардальону Порфирьевичу.

— После… после! — шептал тот. — Уходи… скорей!

— Как… вместе? — судорожно вырвался рокочущий басок Сухова. — Куда выходить… а?

Залепленный пластырем желтенького бельма левый глаз метался бессильным, застигнутым зверьком.

— Сюда, сюда… — торопил Ардальон Порфирьевич.

Он схватил Сухова за руку и увлек его за собой — к парадной двери. Включил в прихожей свет. Цепочка, крюк, замки — покорно повиновались быстрой и уверенной руке человека.

Несколько секунд оба прислушивались, что происходило на лестнице; чуть-чуть приоткрыли дверь: потянуло сыростью, холодом. Где-то внизу хлопнула дверь, и два раза повернули прищелкивающий ключ: кто-то вошел в квартиру.

И опять — мерзлая тишина. Только стучал по клеточкам стекол большого неисправного окна подстегиваемый ветром косой дождь.

Оба громко втянули в себя влажный воздух: показалось, что запахло свежим мякишем разрезанного арбуза.

— Иди! Живо! — толкнул Сухова Ардальон Порфирьевич. — Только не беги во дворе… понимаешь?

— И ты сюда?

— И я.

Сухов начал быстро спускаться по лестнице.

…Вот, два шага — и можно уже очутиться в своей собственной квартире: никого не бояться, все случившееся — продумать. Ардальон Порфирьевич так и хотел поступить, — одной ногой уже очутился на площадке, — но вдруг быстро попятился, тихо и медленно закрывая за собой парадную дверь.

Осторожность руководила теперь всеми его поступками. Он заранее предусматривал те пути, по которым может пойти следственная власть. Если кто-нибудь увидит во дворе незнакомого, плохо одетого человека (Сухова) выходящим из парадного подъезда флигеля, то обязательно уж вспомнит о нем, как только узнает о случившемся преступлении в третьем этаже этого же флигеля. Это было бы особенно опасным, потому что поврежденный бельмом глаз Федора Сухова мог послужить наилучшей приметой. Кроме того, и он сам, Адамейко, мог, при известном стечении обстоятельств, вызвать к себе некоторое подозрение, учитывая, что кратчайший путь для преступника, чтобы скрыться, — маленькая площадка, разделяющая обе парадные двери.

Может быть, это последнее соображение было и не столь верным и обязательным впоследствии для розыскной власти, но оно, как и первое, решило дальнейший ход поступков Ардальона Порфирьевича. Надо думать, что мысль эта пришла потому, что он сам, Адамейко, ясно сознавал уже свою преступность, — поэтому и был излишне осторожен.

Повернул два раза ключ в замке, надел железный крюк, цепочку: запер парадную дверь точно так, как это делала вдова Пострункова. И — выбежал на цыпочках из прихожей, забыв выключить там свет.

«Вот и все…» — уже поджидала торопливая, неровная мысль. А глаз внимательно обвел гостиную: вот — два симметрично стоящих друг против друга диванчика, письменный стол и черный лакированный… Глаз увидел: черный столик и на нем — блюдо с пирожочками: блюдо не на своем месте!

Показалось Ардальону Порфирьевичу, что принесено было это блюдо из прихожей, — он схватил его и отнес туда, чтоб поставить на высокую деревянную колонку, стоявшую рядом с зеркалом.

Теперь только он заметил, что свет в передней не выключен.

Ардальон Порфирьевич бережно поставил блюдо на колонку и протянул уже руку к выключателю. Вдруг поблизости что-то громко зашуршало, — и он испуганно отдернул руку: две мыши, одна вслед за другой, пробежали по прихожей.

— Ох ты… гадость! — вырвалось вслух у Ардальона Порфирьевича, он добавил редкое для себя нецензурное слово.

«Почуяли пирожочки, Николай Матвеевич!» — с брезгливой и злой ухмылкой подумал он.

И, сам не зная, для чего он это делает, — Ардальон Порфирьевич схватил с блюда несколько штук и, завернув в лежавшую тут же бумагу, сунул их к себе в карман.

Чуть— чуть сбоку он увидел в этот момент в зеркале свое лицо. Несколько секунд он всматривался в свое отражение, как будто проверяя его: не претерпело ли лицо каких-нибудь изменений, на которые мог бы обратить внимание первый встречный во дворе.

Но оно было таким же, как всегда.

Такое же кругленькое, чуть-чуть одутловатое, почти без всяких следов растительности — как у скопца. Такая же кожа на лице: немолодая, покрытая разорванной паутинкой мелких морщинок, и сухая — давно спрессованный лист.

Маленький, птичий нос, воспаленные, на первый взгляд — гноящиеся, набухшие веки и — болотные огоньки желтеньких глаз — мечтательно-печальных, с легкой иронией. Влажные глаза.

Все то же — без изменений. И только вздрагивает сейчас, убегает в уголок рта сморщившаяся нескладной гармошкой верхняя бледно-розовая губа.

…Ардальон Порфирьевич выключил свет и побежал к выходу.

Уже закрывая дверь, услышал, как вдогонку ему обиженно повизгивал белый шпиц.

На лестнице никого не встретил.

Вышел во двор — и обрадовался сырому размашистому ветру и сытым каплям дождя.

ГЛАВА XV

На Обводной пришел в тот же день, через два часа после убийства вдовы Пострунковой.

Резко и торопливо позвонил. Прошло несколько томительных секунд, — никто не открывал. Только залаяла за дверью собачонка, но и то сразу же умолкла, словно кто-то зажал ей с силой тоненькое, узкое горло.

Наконец, раздался глухой и дрожащий голос Сухова:

— Кто здесь?

— Открой, это я…

«Уже боится… ждет», — подумал Ардальон Порфирьевич, входя в квартиру.

Правда, лицо Сухова было бледно, и глаза глубоко ввалились, потускнели, так что почти не заметна была сейчас разница между обоими — здоровым и поврежденным. Взгляд был мутный, нездоровый.

— Все хорошо! — нарочито бодро сказал Ардальон Порфирьевич, проникаясь жалостью к испуганно смотревшему на него Сухову. — Все кончено и… хорошо! — повторил он опять, присаживаясь на единственный стул, стоявший в комнате.

Ни шляпы, ни пальто он не снимал, словно предполагал быть здесь недолго.

— А ты как — благополучно, Федор Семеныч?

— Благополучно, да невесело!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11