Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Рок-н-ролл под кремлем. Книга 3. Спасти шпиона

ModernLib.Net / Детективы / Корецкий Данил Аркадьевич / Рок-н-ролл под кремлем. Книга 3. Спасти шпиона - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 5)
Автор: Корецкий Данил Аркадьевич
Жанр: Детективы

 

 


      - Ай-ай-ай! - запричитал Носков. - Как же так? А кто же будет науку двигать, о курсантах заботиться, с выпускниками связи поддерживать?
      Рыбаченко вздохнул.
      - Свято место пусто не бывает. Поставят нового зама, он и будет работу вести. Просто неожиданно как-то. Начальник обещал продление, кадры согласились, а тут вдруг - бац! Как обухом по голове…
      - Жалко, жалко, Валентин Иванович! Тут вы неправы, найти вам замену будет ох как непросто! Это большая потеря и для курсантов, и для института, и для ракетных войск! И о чем они там думают?!
      Профессор сокрушенно покачал головой. И внезапно спросил:
      - Зиночка сегодня работает?
      Увольняемый полковник кивнул.
      - Да вроде видел ее с утра…
      - Тогда не будем вас задерживать, - расшаркался Носков. - Думаю, там разберутся. Никто не посмеет вас уволить! Я лично напишу министру! И Президенту напишу, если надо!
      Рыбаченко растроганно пожал ему руку.
      - Спасибо, Иван Семенович! Ничего не надо. Спасибо за поддержку!
      - Нет-нет, я и всех ребят подниму на вашу защиту! Мы этого так не оставим!
      Когда они вышли из кабинета, Профессор направился не к выходу, а в противоположную сторону, к боковой лестнице, ведущей в цокольный этаж.
      - Вы куда? - удивился Сперанский.
      - В столовую.
      - Это еще зачем?
      - Как зачем? - удивился в ответ Носков. - Обедать! Не уезжать же голодными…
      Они спустились вниз, в пропахший тушеной капустой полупустой офицерский зал с высоким потолком и большими окнами, от которых ощутимо тянуло холодом. Носков облобызался с пожилой добродушной Зиночкой, та дала команду, и полная румяная раздатчица щедрой рукой отгрузила отставному обществоведу двойные порции рассольника и жаркого. Зиночка, скрестив руки на необъятной груди, внимательно наблюдала за процессом. Когда она смотрела на Ивана Семеновича, в ее взгляде читалась очевидная симпатия.
      Американцу стало ясно: при каждом удобном случае Профессор тут прикармливается. Это своего рода ритуал, церемония, а сам Носков - кавалер ордена «Почетного Довольствия». Всех выдрессировал, старый лис…
      Звон ложек и ножей отражался от стен, старшие офицеры сидели со старшими, младшие - с младшими. Носков поставил поднос на свободный столик, чувствующий себя неуютно Сперанский присел на краешек стула. Он сразу же отказался от еды, а Профессор и не думал настаивать. Обществовед съел двойной обед, на десерт выпил компот с пирожком, удовлетворенно потер ладошки.
      - Ну вот, теперь можно ехать!
      Давно переросшая уменьшительное имя Зиночка проводила их до дверей и на прощание чмокнула Носкова в дряблую щеку.
      - Заходи, Ванечка, не забывай!
      - Слушайте, в вас определенно есть какой-то магнетизм, - сказал Сперанский, когда они вышли на улицу. - Биополе особое, что ли… Ваши бывшие ученики так хорошо относятся к вам, просто удивительно. И Ардон, и Рыбаченко, и эта завстоловой… С какой, казалось бы, стати?
      Ветер усилился. Он налетал порывами, бросал в лицо желтую листву и пробирал до костей. А пройти им предстояло с полкилометра.
      - Как это - с какой? - пробрюзжал Профессор, ежась и поднимая воротник вытертого, серого в рубчик, пальто. Такие носили в конце восьмидесятых. - Не зря же я столько лет жизни отдал ракетному училищу и всему этому… высшему образованию. Любимый преподаватель, лучший друг молодежи, наставник в самом широком смысле… Они меня очень уважали! Знаете сколько народу набивалось на мои лекции? С других курсов приходили! Я ведь и в Политехе читал, и на истфаке МГУ, и в историко-архивном!… Но ракетное я больше всего любил - за дисциплину, за ответственность. И они все меня обожали! А с Зиночкой у меня, дело прошлое, был даже роман…
      Профессор вдруг как-то выпрямился, стал выше ростом.
      - Ведь я был не просто засушенный ученый хмырь в перепачканном мелом костюме! Молодой парень, привлекательный, начитанный, к тому же знакомый с Высоцким, Окуджавой!… Я…
      Старик запнулся, достал из кармана носовой платок и торжественно высморкался.
      - А к экзаменам моим как готовились! Ночей не спали! Дрожали! Ардона этого, с которым мы вчера говорили, валерьянкой отпаивали после зачета. Чуть без чувств не свалился!
      - Я бы на его месте стрихнину вам подсыпал в борщ, - усмехнулся Иван Ильич. - Или чего-то посовременней…
      Носков даже не повернул к нему голову, словно не услышал. Как токующий тетерев, он слышал только себя.
      - Просто у мальчишек всегда были, есть и будут вопросы, - ехал он дальше по накатанной колее привычных рассуждений. - Самые разные, которые иного преподавателя могут повергнуть в шок. А я - тот наставник, у которого есть ответ на любой вопрос. Парни тянулись ко мне. И я всегда находил с ними общий язык.
      - А-а!… - весело протянул Сперанский. - Острые дискуссии… Смелее, молодые люди! Почувствуйте себя умными, взрослыми! Вперед! Проявляйте себя!
      Сперанский коротко рассмеялся, замолчал и продолжил совсем другим тоном:
      - Но теперь-то они хоть знают, кто вы такой?
      Профессор некоторое время молчал. Он шел, глядя прямо перед собой, задумчиво вытягивая губы и будто собираясь с мыслями, чтобы достойно ответить на каверзный вопрос.
      - А кто я такой? Я педагог. И они мне до сих пор благодарны, - продолжил он некоторое время спустя, как ни в чем не бывало. - И ведь есть за что. Вот Ардон тот же. Один из первых шел на курсе, светлая голова. Сам генерал Рукавишников имел на него виды, должность под него готовил в своем ОКБ… Квартиру отдельную выбивал в Звездном городке - о!… Понимаете, что это такое в те годы?
      Профессор притормозил и всем корпусом развернулся к Сперанскому.
      - О-о-о! - повторил он еще раз, осторожно приподняв указательный палец на уровень своего носа.
      И пошел дальше.
      - Ну а вы-то тут при чем? - буркнул Сперанский.
      Профессор усмехнулся с какой-то неожиданной хитринкой, словно мужичок, обманувший самого премьер-министра.
      - А я на совещании в особом отделе, когда обсуждали выпускной курс, прямо сказал, что нельзя Ардону в люди, - проговорил он. - Не сносить пацану головы. И есть на то тридцать три причины… Я их тогда все по порядку и перечислил. И книжки эти английские по кибернетике, что у него под матрацем спрятаны, и вечное критиканство! И как он матерился, подвыпивший, в кафе «Космос», и выдержки из его личного дневника: про страну, про ЦК, про обороноспособность нашу, и все такое… Тихо так стало сразу. Никто больше вопросов не задавал. Куратор училища даже предлагал «волчий билет» Ардону вручить вместо диплома, но я этого доброхота осадил. Это лишнее. Заключение, уже готовое, тут же, на месте, выправили, и отправился наш Ардон вместо Звездного городка - в Заполярье, на базу подводных лодок Северного флота. Это уже не РВСН, это другой Главк, но он и там пошел по служебной лестнице, вот до капитана первого ранга дослужился. С другой стороны, двенадцать лет под водой - не сахар… Да еще на «разовой» лодке… Но это судьба!
      - Здорово, - сказал Сперанский с непроницаемым выражением лица. - Быть бы Ардону адмиралом, значит, кабы не вы…
      - Скорей, генерал-майором ракетных войск, - уточнил Профессор. - Высоко взлетел бы, светлая голова, - в Главный штаб РВСН, а может, и повыше… Или сидел бы сейчас в правлении РКК «Энергия», тоже неплохо… А может, на мысе Канаверал шаттлы бы запускал или в Аризоне за боевым пультом дежурил, ракеты на нас наводил… Светлые головы везде нужны, только без идейного стержня они в любую сторону повернуться могут…
      - Бросьте вы ерунду говорить, - Сперанский взглянул на часы. - Если б Ардон захотел, он бы к американцам и на атомной лодке уплыть мог.
      - Ну, это как сказать, - поджал губы Профессор.
      - Да и какая на х… разница? - неожиданно выругался Иван Ильич, хотя голос его оставался ровным и негромким. - Вы же, уважаемый, человеку жизнь сломали, нафантазировали невесть что. А теперь, вон, еще жрете за его счет, отвлекаете, время отнимаете!
      - Ой-ой-ой! - Профессор театрально подкатил глаза. - Только не стройте из себя институтку! Я ему ничего не сломал, наоборот… Я жизнь ему спас.
      - Ага, - поверил Сперанский.
      - Вы забыли про мировой сионистский заговор, Иван Ильич. В то время советские газеты писали об этом каждый день, как сейчас про чеченских боевиков и «Аль-Каиду». Даже под крылом у Рукавишникова Ардон не продержался бы в ОКБ-1 и трех лет. С его прямотой, с его амбициями, с критическим настроем… С его носом опять-таки. Нашли бы к чему придраться. А с особорежимного предприятия не увольняют, как со швейной фабрики: вот тебе трудовая, вали куда хочешь! Посадили бы беднягу Ардона. Или просто убрали: несчастный случай, авария, - не знаю, как они это делают… А я его сохранил. Для будущей жены, для детей. Для квартиры, в которой он сейчас живет. Да и капитан первого ранга - не так уж и плохо…
      - Да вы просто благодетель! - с ироничным прищуром покосился на него Сперанский. - И кому же вы еще помогли?
      Профессор шмыгнул носом.
      - Да многим… Тому же Рыбаченко, к примеру. На вечере встречи напился, развязал язык, стал государственные секреты на стол выкладывать… А за столом этим, хоть и вы- пускники, но люди разные - поди узнай, кто чем дышит… Так до серьезной беды недалеко! Пришлось включить в отчетик… Вот и спрофилактировали его - выйдет на заслуженную пенсию, от секретов отойдет, и все будет хорошо: общественная деятельность, рыбалочка, сто грамм водочки по воскресеньям - отдыхай, радуйся жизни и никакого трибунала не бойся!
      Оживленно разговаривая, их обогнали капитан и майор в тяжелых шинелях, которые наверняка не пропускали ветра. Сперанский на миг позавидовал офицерам. И не из-за шинелей, конечно, а из-за молодости, быстрого шага и упругой походки. Им, конечно, виагру и левитру пить не надо…
      - Послушайте, а этой вашей Зиночке вы тоже помогали? - под влиянием цепочки ассоциаций вдруг спросил Американец. И попал в точку.
      - Конечно! - просиял Носков. - Зиночке в первую очередь! Жилищные условия ей обеспечил нормальные, и вообще…
      - Это каким же образом? - Писатель Сперанский с интересом разглядывал коллегу. Ведь если описать его один к одному, то замечательный персонаж получится!
      - Да очень просто! - Носков потер ладошки, как делал в минуты явного довольства. - Зинуля из простой семьи: мама троллейбус водила, папа - на стройке крановщиком… Жили в панельной двушке-распашонке, когда брательник ее из армии вернулся, получилось по двое в комнатке… И так развернуться негде, а он, балбес, то друзей приведет, то девчонок каких-то, Зиночке приходилось вечерами напролет на кухне сидеть… Разве это жизнь?
      - Ну-ка, ну-ка, - с еще большим интересом смотрел Сперанский. - Неужели вы ей квартиру выхлопотали?
      Носков досадливо покрутил головой.
      - Да нет, какие у меня квартиры… Тут по-другому вышло. Надумал этот балбес к нам в ракетное поступать, а Зиночка попросила с ним позаниматься, подтянуть по истории партии… Ну, я и взялся с дорогой душой. Занимались, спорили, дискутировали… Я, как обычно, выясняю, откуда ветер дует…
      Профессор остановился и поднял заскорузлый палец, будто и сейчас хотел определить направление ветра. Не идеологического, а самого обыкновенного. Но тогда палец следовало послюнить, а он этого не сделал. Зато глаза его многозначительно округлились.
      - И замечаю, что нутро у него не наше, не советское! И то ему не так, и это не эдак! «Голос Америки», сучонок, слушает, Солженицыным интересуется. Ну, на фиг нам такой ракетчик?!
      - И что дальше? - поторопил рассказчика Американец.
      - Да что… Он у меня попросил «В круге первом» почитать. Я дал. А он ехал в автобусе без билета, его в милицию и забрали, а там книжку-то и нашли. А книжка не просто на пишущей машинке отпечатана, нет, типографская, издана в Париже, в издательстве «Посев»! Представляете? Это все равно, как сейчас на нем бы «пояс шахида» обнаружили! А может, и хуже! Это была идеологическая атомная бомба!
      Профессор опустил палец и, сгорбившись, двинулся дальше.
      - Так чем дело кончилось, благодетель? - ядовито спросил Сперанский.
      - Семь лет дали, - печально сказал Носков. - Тогда с инакомыслящими не церемонились. Зиночка очень убивалась. Но комната-то освободилась. И в стратегические войска не попал сомнительный элемент. Так что, кругом польза…
      - А как вас из дела вывели? - профессионально поинтересовался Американец. - Книжку-то вы ему дали!
      Напарник пожал плечами.
      - Никак. Он сказал, что нашел книжку а парке, на скамейке. Упорный. Никак не хотел сотрудничать со следствием…
      - Старая вы гиена, Носков, - Сперанский весело хлопнул по сутулой спине. - Интереснейший экземпляр! Откуда этот мальчик узнал про вашу книгу? Вы же ему рассказали! И предложили прочесть, чтобы потом обсудить, поспорить… Что, не так?
      - Не так. Показать книгу я ему действительно показал, но не навязывал. Он сам попросил почитать. Но какое это теперь имеет значение?
      - Да такое, что вы вначале человека сожрете, а потом льете крокодильи слезы!
      - Не надо так грубо, Иван Ильич, - обиженно пробубнил Носков. - Мы ведь всю жизнь одно дело делаем, и вы вовсе не такой чистый и невинный, как хотите показаться. Я не для себя, я для государства старался. На страже государственной безопасности с младых ногтей стоял, и вот до сих пор… И неприятные вещи делать приходилось, но все ради высшей цели! Ни себя не жалел, ни других!
      - И что же, достигли вы этой высшей цели? И Ардон, и тот мальчик, которому вы Солженицына подсунули, и Рыбаченко, да и сколько еще было таких, - они ведь, в конечном счете, никакие не враги и на безопасность государства не посягали! А вы им судьбы сломали, жизни искалечили! А предателя, вражину, шпиона вы, Носков, упустили. Или, точнее сказать - выпустили в стратегические войска. Дали положительную характеристику, благословили… Так что грош вам цена с вашими стараниями!
      - Кого вы имеете в виду? - встрепенулся Профессор.
      - Еще не знаю. Но ведь мы ищем предателя среди ваших курсантов, верно? - Сперанский ехидно рассмеялся. - Я в таких случаях ошибаюсь редко. Опыт…
      - Я вам ничего не говорил, - Профессор замкнулся и замолчал. Настроение у него было испорчено. Хотелось оправдаться, и он мучительно думал - как.
      - Тогда, в восьмидесятом… - проговорил Носков спустя несколько минут. - Я слышал, как вы разговаривали с горничной. Я слышал почти все.
      - Я разговаривал со многими горничными, - буркнул Сперанский. - О какой именно вы говорите?
      - Она ведь тоже была ни при чем. С кенийцами, по крайней мере, в контакт не входила. Ее ведь никто не тронул из наших - ни капитан, ни даже этот бешеный Шульц…
      - А-а, вот вы о чем… Ну и что? - оживился Сперанский. - Хотите, чтобы я по вашему примеру вывел какую-то бредовую теорию? Будто бы минет, который я приправил этой девочке, спас ее от верной гибели? Сделал ее здоровой, счастливой, красивой и богатой?
      Профессор закашлялся, судорожно нашаривая в кармане платок. Он кашлял и кашлял, едва не выворачиваясь наружу, так что Сперанский не выдержал и похлопал его по узкой согбенной спине. Носков тут же предостерегающе выставил руку: не надо. На этот раз он, похоже, все-таки обиделся.
      - Зачем же вы так? - проговорил Профессор, вновь обретя дар речи. - Я к вам со всей душой, как профессионал с профессионалом, говорю о серьезных нравственных проблемах оперативной работы, а вы мне - про минет. Гадко это… Несправедливо.
      Сперанский очень внимательно выслушал его и еще какое-то время смотрел на Профессора, словно тот должен был добавить что-то еще, что-то главное… или, наоборот, какой-нибудь циничной шуткой вдруг дезавуировать все вышесказанное. Но так и не дождался и, раздраженно махнув рукой, ускорил шаг.
      Через несколько минут они подошли к остановке пригородного автобуса, на котором собирались вернуться в Москву. Под хлипким пластиковым навесом невесело толклись несколько офицеров и курсантов. В стороне стояли в ряд несколько частных таксомоторов.
      - Ну что, Профессор, прокатимся с ветерком? - сказал Сперанский. - Или будем автобуса ждать?
      - У меня нет денег на такси, предупреждаю сразу, - заявил Носков.
      - Но если я приглашу вас, вы ведь не откажетесь? - Профессор вальяжно поднял руку, и серый «Фольксваген Пассат» с желтым гребешком на крыше медленно покатил к ним.
      - Не откажусь.
      Потом они долго молчали в пропахшем куревом салоне «Пассата»: вести разговоры при водителе не позволяли правила конспирации. Только когда пересекали Кольцевую дорогу, Сперанский проговорил:
      - Так что, завтра посещаем Семаго?
      Носков вышел из мрачного оцепенения.
      - Нет, к нему вам придется сходить одному. Он меня почему-то недолюбливает…
      - Странно. Неужели среди ваших учеников есть и такие? - Сперанский опять ехидно улыбнулся.
      В Москве шел дождь, по стеклу потянулись дрожащие капли, похожие на удлиняющиеся лягушачьи пальцы.
 

* * *

 
      - А почему именно ко мне? - Сергей Михайлович Семаго смотрел на гостя с открытой неприязнью. Он не предложил ему раздеться и не пригласил в комнату.
      - Извините, меня направил полковник Рыбаченко…
      - Да это понятно! Если бы Валек не позвонил, я бы с вами и говорить не стал. Вопрос в другом - почему? Я что, специалистом по «дедовщине» прохожу где-нибудь?
      - Что вы, что вы! - Обескураженный таким приемом, Иван Ильич поднял к груди растопыренные ладони, как волейболист, готовящийся отбить мяч. - Валентин Иванович рекомендовал вас как опытного ракетчика. Ну и как сильную, незаурядную личность.
      Семаго, гладко выбритый, в чистой белой рубашке, но при этом опухший и злой, - стоял и молча сверлил глазами Сперанского.
      - Вы служили на секретных объектах, в суровых условиях… - продолжал литератор. - Степь. Тайга. Узкий круг общения, напряженный режим… В общем, вы знаете изнанку этой нелегкой жизни. Полковник Ардон сказал мне то же самое. Я разговаривал с ним на днях…
      - И Ардон тоже? - Семаго свел брови к переносице. - И что они говорили обо мне?
      Сперанский набрал воздуху в грудь, чтобы заверить этого опухшего борова, что, конечно, да, - говорили, говорили: какой он незаурядный, какой он умный… что там еще?… что вся Москва в диком восторге от майора запаса Сергея Михайловича Семаго. Но в ту же секунду Сперанский понял, что ему надоело стоять на цыпочках в этой прихожей и строить из себя обосравшегося интеллигента.
      - Они сказали, чтоб я без пузыря к вам даже не совался, - произнес литератор уже другим голосом. Он сунул руку в сумку, висевшую у него на плече, и достал оттуда бутылку коньяка «Московский».
      Семаго, выдержав паузу, принял подарок, рассмотрел, отодвигая от дальнозорких глаз.
      - Нормальный, - голос майора тоже изменился. - Сколько ни брал, всегда нормальный. И не слышал, чтобы кто-то отравился. Да. Я на собственной свадьбе такой пил. Водку не пил, чтобы в сознании оставаться. И «чернила» не пил, дрянь эту. Вот коньяк только… Тогда, правда, французского не было…
      В кухне, обставленной по последнему, или по предпоследнему на худой конец, слову бытовой техники, было грязновато и как-то неуютно. Свисающий с потолка тяжелый фарфоровый плафон надколот - Сперанский почему-то подумал, что во время пьянки кто-то на кого-то замахнулся бутылкой, - а стальная дверца огромного двухметрового холодильника, рядом с которой он сидел, была захватана жирными пальцами.
      - Они замечательные люди, и Ардон ваш, и Рыбаченко… Но то, что они говорят, это… несколько общо. Стандартность мышления. Стереотипы. Они находились в самой гуще каких-то событий, наблюдали некие любопытные явления, но излагают все так, будто узнали об этом только из газет. Да они и сами это прекрасно понимают. Потому и посоветовали мне: мол, Семаго у нас самый умный, у него язык подвешен, он вам все и расскажет… Вот, пожалуйста, я вам свою книжицу подписал…
      Сперанский считал, что опытному литератору достаточно двух минут, чтобы понять, с каким человеческим материалом имеешь дело и подыскать ему подходящее место на шкале ценностей. Сейчас, произведя в уме необходимые вычисления, Сперанский льстил грубо и незамысловато, как и требовала ситуация. И дело шло на лад: Семаго, который пять минут назад, казалось, готов был спустить его с лестницы, сейчас проникся - сокрушенно вздыхал, играл желваками, обильно потел в своей белоснежной рубашке и то и дело подливал коньяк в водочные рюмки. А когда выпивал, то недовольно морщился.
      - А чего же я в майорах застрял, такой умный? - с горечью вопросил он, рассматривая толстую, красочно оформленную книгу «Я - агент КГБ». Особое внимание привлекала фотография Сперанского, вальяжно сидящего в кресле-качалке с трубкой в зубах.
      - А?… Наши-то в полковничьих папахах да лампасах, при служебных машинах, выслуживались, звезды зарабатывали!… Шли, куда скажут, делали, что говорят. Ели, что дают… И пили тоже, кстати… А чуть что - так и двух слов связать не могут, вот оно как…
      Семаго понюхал рюмку, покачал головой, отставил в сторону. Достал из холодильника початую бутылку «Мартеля», плеснул коньяк в чистый бокал на две трети, заглянул в него задумчиво и опрокинул в себя.
      - Вот это другое дело!
      Майор повторил процедуру.
      - А не выслуживаться надо было - своим умом жить! - сказал он, сжав зубы. Глаза после выпитого налились кровью, он ожесточенно ткнул себя указательным пальцем в лоб. - Вот этим самым! Своим! Вот как я!…
      Он наткнулся взглядом на Сперанского, нахмурился, вспомнил запоздало:
      - Может, вам тоже? Французского? Хотя вы и свой-то не пьете…
      - Извините, давление…
      Но Семаго уже забыл про свое предложение. Он перенесся в мир совсем других проблем.
      - Ничего, хоть теперь до них дошло, - бывший майор стукнул ладонью по столу. - И то ладно… Устал я строем ходить. Жить строем устал. А тут, как-никак, коммерция, свобода… Тут я генерал! А получаю больше генерала. И вообще… Наташка!! - вдруг страшно заорал он куда-то в пространство. - Чего пришипилась там? Иди сюда!!
      Писатель вопросительно посмотрел на Семаго, он не знал, что в доме еще кто-то есть. Боров качнул головой и улыбнулся улыбкой превосходства: дескать, щас удивлю. Через минуту в кухне появилась девушка в расписанном золотыми драконами черном халатике наподобие кимоно, с мордашкой одновременно распутной и простодушной, даже милой. Сперанский отметил безукоризненной формы ноги и совершенно дурацкие зеленые то ли носки, то ли гетры на этих ногах.
      - Это Наташка, ей всего двадцать восемь, - торжественно прогудел Семаго. - Переводчиком в моей фирме работает. Деньги переводит… на шмотки и косметику. Всю Камасутру наизусть знает, а чего не знает, то сочинит. Ценный кадр!
      Наташа стояла в центре кухни, задиристо расставив ноги на ширину плеч, воткнув острые кулачки в бока, и смотрела куда-то поверх головы Сперанского. В ее позе чувствовалась привычка, скука, словно она участвует в поднадоевшей фотосессии.
      - Ну, скажите, - снова заорал Семаго, - у кого из наших полковников и генералов есть такая телка?!… Такая грудь! Такие ноги! Да ни у кого! Класс, а?!
      И хотя майор не срывал с нее при этом черное с золотом кимоно, Сперанский был вынужден согласиться с этим утверждением. И хотя его интересовали «телки» лет на пятнадцать моложе, он лицемерно сказал:
      - Просто красавица! Я вам завидую!
      - То-то же! Давай, дуй отсюда!
      Получив покровительственный шлепок по мягкому месту, Наташка мгновенно исчезла.
      - …Ну а уж я, со своей стороны, обеспечу, чтобы ваше имя среди прочих стояло на титульном листе, - Иван Ильич постарался вернуть разговор в прежнее русло. - Очень солидная компания консультантов: психолог из МГУ, генерал из Главного штаба РВСН, отставной начальник одного из полигонов, бывший командир БЖРК…
      Майор закусил сушкой из вазы и рассеянно кивнул.
      - Итак, давайте по порядку, - говорил Сперанский, возвращая голосу привычный покровительственный тон. - Вот вы распределились, приехали в семьдесят втором на полигон в Дичково. Четверо выпускников Высшего ракетного училища, вчерашние дети. Скажите, какое было первое…
      В следующую секунду Иван Ильич Сперанский, весящий девяносто пять килограммов, оказался зажатым между стеной и холодильником, лацканы его пиджака и сорочка трещали в железных лапах Семаго, а лицо майора красной тучей заслоняло весь остальной мир.
      - Так ты из-за Дроздова пришел? А-а? - Майор дохнул на него опасной смесью паров «Мартеля» и «Московского». - Говори, сука, все равно узнаю!!… Кто ты такой? Из каких органов?! Из КГБ, как сам в книжке и написал?!
      Сперанский попробовал вывернуться, но по некоторым признакам понял, что любое активное сопротивление чревато последствиями - Семаго сейчас способен на все. И сразу стало ясно как день: вот же он, сучий выродок, изменник, шпион, которого ищет Евсеев! Вот он! Держите!
      Только никто шпиона не держал, наоборот - держали Сперанского. Держали крепко. Иван Ильич, человек в общем-то рациональный, предусмотрительный, с опозданием понял, какой непоправимой ошибкой было являться без подстраховки, в одиночку, на разговор к человеку, которому в принципе нечего терять. Если бы был Носков… Драться бы он, конечно, не полез, но мог выскочить, на помощь позвать, к соседям позвонить…
      - Не знаю… никакого Дроздова, - он старался говорить как можно спокойнее, насколько позволяло сдавленное горло.
      Ударить головой. Потом коленом в пах. Несмотря на свои шестьдесят, Иван Ильич хотел жить долго и счастливо, и толстый мальчик внутри вторил истошным воплем: хочу! хочу! Он собрался, прицелился…
      Нет, чего-то не хватало. Решимости. Опыта физических противоборств. Куража. Семаго был на одиннадцать лет моложе и не сидел целыми днями за компьютером. А у литератора Сперанского под черепной коробкой молотом ухало давление, руки дрожали, колени подкашивались.
      Но и Семаго тоже медлил. Некоторое время он пыхтел, бесцельно втирая туловище Сперанского в угол, и вдруг проревел по-детски обиженным голосом:
      - Вре-о-ошь!
      В тот же миг его хватка ослабла, руки упали. Отшатнувшись, майор сделал несколько шагов назад, уперся в стол. Врезал кулаком по вазочке с сушками, вазочка слетела на пол и разбилась вдребезги, стоявшая рядом бутылка «Мартеля» подскочила и упала, брызнув драгоценным содержимым. Семаго испугался, бережно подхватил ее, поставил на место, - нет, взял снова, приложился прямо к горлышку, словно прощения просил, сделал несколько шумных глотков.
      Потом вытер губы рукавом, исподлобья взглянул на Сперанского, все еще подпирающего холодильник.
      - Пардон, извиняюсь, - пробормотал. - Вырвалось. Садитесь же…
      Сперанский одернул на себе пиджак, заботливо расправил воротник сорочки. Сказал, стараясь не выдать волнения:
      - Я лучше зайду как-нибудь в другой раз, - и направился в прихожую.
      Семаго скривился, как от сильной боли, перегородил ему дорогу своей ручищей.
      - Да погодь ты!… Вы, то есть… - Он окончательно смутился. - Не придете ведь. Я знаю. Не позвоните даже. И в книжке своей напишете, что Семаго упился, убить вас хотел… Или вообще ничего не напишете. Э-эх!… - Семаго убрал руку, махнул с безнадежностью: мол, ладно, идите вы все. Отвернулся, пробормотал в стену: - И все будут по-прежнему думать, будто это я Дрозда порешил тогда…
      Сперанский остановился, рассматривая его мощный кабаний загривок и что-то соображая. Ситуация изменилась. Вместе со страхом и болью ушла уверенность в том, что Семаго и в самом деле пытался его убить.
      - А что же еще я напишу? - пустил он в голос обиженную дрожь. - О чем? Подозреваете меня в чем-то - так прямо и скажите, зачем за грудки хватать-то?…
      - Устал я, - не к месту прогудел Семаго.
      - А если хотите, чтобы я о чем-то написал в своей книге, так расскажите толком.
      Семаго молчал. Выдержав паузу, Иван Ильич повторил бархатистым убедительным обертоном:
      - Напишу все в точности, как вы расскажете… Так что там у вас с этим Дроздовым?
      Семаго пошевелился, полез в буфет и достал оттуда старое выцветшее фото, сунул его в руки Ивану Ильичу. Двое молодых парней, стриженных под полубокс, стояли рядом на фоне спортивной площадки. Бесхитростные улыбки до ушей, майки-безрукавки советского образца, заправленные в сапоги галифе. Одного, который пониже, Сперанский узнал сразу - будущий майор Семаго.
      - Это он? - Сперанский показал на второго.
      Семаго кивнул:
      - Дрозд. Он самый. А теперь слушайте…
      И отставной майор Семаго начал рассказывать историю, которую до сих пор не доверял никому, кроме жены, которой был вынужден объяснить причину ночных кошмаров.
      …Все началось, когда на третьем курсе их повезли в Рождественское, на учебно-тренировочную базу ВВС. Здесь готовили операторов для крылатых ракет класса «воздух-земля» и испытывали новые или модернизированные образцы «изделий». До этой поездки Серега Семаго, Сёмга, ничем не отличался от своих сокурсников-«стрижей»: крепкий, подтянутый, неунывающий, бесконечно гордый своей причастностью к могучей ракетной технике, технике будущего.
      Весь день курсантов водили по базе, на тренажерах и за учебными пультами они отработали несколько практических заданий, а вечером хлебосольное начальство накрыло гостям праздничный обед в столовой. О спиртном, конечно, и речи не шло, зато были и жареная картошка с грибами, и вишневый компот, и даже экзотические бананы по штуке на брата - после скудного курсантского довольствия - пир на весь мир!
      Получилось так, что соседом Сёмги по столу оказался капитан-земляк - Петр Афанасьевич его звали. Ракетчик, между прочим, почти родня. После обеда он пригласил Сёмгу и его товарищей к себе в общежитие и вот там их уже угостил так называемой «массандрой» - смесью спирта и дистиллированной воды. Сергей Мигунов сделал пару глотков и от продолжения отказался, Дрозд вообще пить не стал, а Сёмга и Катранов засиделись с капитаном до полуночи. Как водится, Петр Афанасьевич рассказал «стрижам» несколько анекдотов из жизни ракетчиков, а позже наступило и время «страшилок». Одна из них была о молодом лейтехе, который сошел с ума во время дежурства в ракетной шахте. Раз отдежурил - ничего, второй - тоже, а потом руки у него стали дрожать, появилась сыпь какая-то на теле…

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8