Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Бандитский Петербург (№8) - Мент

ModernLib.Net / Боевики / Константинов Андрей Дмитриевич, Новиков Александр / Мент - Чтение (стр. 12)
Авторы: Константинов Андрей Дмитриевич,
Новиков Александр
Жанр: Боевики
Серия: Бандитский Петербург

 

 


Могла Настя рассказать кому-либо о деньгах? Теоретически — да. А практически — глупость, абсурд.

Но ведь есть же, есть же кто-то, кто пришел под видом Зверева и нанес этот подлый удар! Он где-то совсем рядом, и я обязан его вычислить и найти. И я это сделаю. Я обязан это сделать. Я в очень тяжелом положении сейчас, но я это сделаю.

Зверев пошарил в карманах и выудил монетку. Спустя несколько минут он нашел телефон-автомат и позвонил в офис Лысого.

— Приходи, — сказали ему не очень охотно. Он усмехнулся и подумал: а чего другого ты ждал? Что тебе обрадуются, как брату родному? Ребята ушли на дело с тобой… теперь они все закрыты, а ты на свободе…

И тем не менее, идти ему больше было некуда: крышу, деньги и помощь ему могли дать только бандиты.

Штаб-квартира Лысого располагалась в здании заводского общежития. Но с отдельным входом с торца здания. Стальные двери еще были редкостью, какие-либо телекамеры наружного обзора — тем более. Зверев поднялся на четыре ступеньки крылечка и остановился перед обычной деревянной дверью с обычным глазком. Нажал на кнопку звонка. В глубине помещения зазвенело. Звук был негромкий… Колыхнулась штора на окне слева от двери. Сашка понял, что его разглядывают не только через глазок. Он снова положил палец на звонок, нажал и держал не отрывая… Еще раз колыхнулась штора, щелкнул замок, и дверь открылась.

Очень коротко подстриженный мужчина в спортивном костюме нехотя спросил:

— Че надо?

Он явно был из рядовых бойцов, и Зверев коротко бросил:

— Со старшими поговорить. Я звонил.

Боец посторонился, пропуская внутрь. Зверев вошел и оказался в маленьком закутке, заставленном коробками с иероглифами.

— Туда проходи, — стриженый махнул рукой в сторону дальней двери. Оттуда доносились голоса, пробивалась полоса света сквозь щель. Зверев двинулся вперед, крепыш остался возле двери.

…На Сашку смотрели три пары глаз. Настороженных, недоверчивых. Из троих Зверев знал только одного, да и то условно — видел однажды, когда совещался с Лысым в кафе. Три пары глаз в упор смотрели на Зверева. Он тоже внимательно разглядел всех троих, безошибочно определил, кто же здесь старший.

— Здравствуйте, — сказал Сашка. Ему ответили односложно: «Здорово». Сесть никто не предложил, и он опустился на стул без приглашения.

— Вы меня знаете?

— Может, знаем, а может, нет…

— Вот ты (Сашка посмотрел на единственного знакомого) меня с Виталиком видел… так?

— Ну и что дальше? — вопрос прозвучал равнодушно. Или, по крайней мере, братку хотелось, чтобы голос звучал равнодушно.

— Я пришел за помощью. Виталий мне доверяет. Мы вместе… ходили на дело. Да сорвалось…

Зверев подбирал слова мучительно, впервые в жизни он оказался в ситуации, которую не мог себе раньше представить: он просил помощи у бандитов. Не ради дела, а для себя лично. Он просил.

— Виталик, значит, тебе доверял? — тяжело сказал один. — На дело вы вместе ходили? Ну ты, бля, сладко поешь!

— Я не пою… Я говорю как было.

— Так-так… Вот только Виталик с пацанами на нарах теперь. А ты, мент, на свободе.

Братков надо было убедить… Их обязательно надо было убедить! Иначе он останется совсем один и через день, или через неделю — рано или поздно! — будет задержан.

— Я в розыске, — сказал Зверев.

— Слова! Чем докажешь?

— А кто вам первый сообщил про задержание? Кто предупредил, чтобы перед обысками подчистили? Если бы я был подставой — стал бы звонить?

Аргумент был хороший, весомый. Братки переглянулись. Благодаря звонку Зверева они успели эвакуировать ценности из квартир Лысого, Кента и Слона, а из офиса — обрез и самодельный малокалиберный револьвер.

— Допустим, — сказал один, с наколотыми перстнями на руке. — Допустим, так. Но сейчас у нас связи с Лысым нет… Вот переведут в Кресты — другое дело, сразу почту наладим.

— Завтра трое суток истекают, — сказал Сашка. — Значит завтра и переведут.

— Вот завтра и свяжемся. Подтвердит он, что ты не сдавал — будет разговор. А пока ты — мент… Помощи пришел просить? А пацанам чего ж не поможешь? Им сейчас нужнее, чем тебе: адвокаты, подогрев. Бабок зашли им, красный.

— Рад бы, — сказал Сашка. — Да нечего. Человек с перстнями засмеялся, блестнули стальные зубы. Смех звучал издевательски, с характерными блатными интонациями. Зверев молчал… смех резко оборвался, и человек сказал:

— Куда же они делись-то? Слон говорил, что вы с барыги уже получили, а бабки все у тебя… Ну?

— Нет денег.

— Как нет? — ощерился человек с перстнями.

— Вот так: нет — и все! Долго объяснять… Повисла тишина. Нехорошая, опасная.

Хлипкий мостик наметившегося доверия начал раскачиваться, трещать…

— Мы тебя сюда не звали — сам пришел, — сказал третий участник разговора. До сих пор он не произнес ни слова. — Пришел — говори. Не хочешь — иди отсюда.

«Он прав», — подумал Зверев. — «Меня сюда не звали, сам пришел. Пришел, попросил помощи… он прав».

— Бабки я оставил в надежном месте, — сказал Сашка. — Виталий в курсе. Но… в день, когда ребят повязали, кто-то хату бомбанул. Хозяйку чуть не убили, лежит в больнице.

— Эва-а чего, — отозвался тот, что с перстнями, — пацанов загребли, один ты остался по воле бегать. И в тот же день хату — надежную, ты сказал, хату — бомбанули. Кто же это такой шустрый-то мог быть?

Все! Звереву стало ясно — все! Здесь ему тоже не поверят. Ему не поверила Настя. Ему не поверил Косарь… братаны тоже не верят.

— Я пришел за помощью.

— Пусть маруха твоя тебе помогает… которую бомбанули.

Последнее слово «бомбанули» — блатной произнес с издевкой. Мостик доверия рухнул. Зверев понимал — теперь ему не верят ни на грош. Он выложил последний аргумент. Совершенно глупый, неубедительный, работающий против него… Но другого выхода не было.

— Слушай… мне врать незачем. Меня подставляют: дело повернули так, будто это я взял хату… будто это я чуть не убил свою женщину. Ну, на кой хрен я бы к вам пришел?

Блатной даже покачал головой.

— Сам на тебя удивляюсь. На хер ты пришел? Перо в бок получить? Я бы тебя, красный, с удовольствием на перышко поддел… да без Лысого не могу. Придется, — он ощерил железный оскал зубов, — повременить. Но это ненадолго.


На следующий день задержания, в соответствии со статьей 122 УПК РСФСР по подозрению в совершении преступления граждане Мальцев, Карасев и Квасцов — они же Лысый, Кент и Слон — были с санкции прокурора переведены в следственный изолятор ИЗ 45/1. Он же — Кресты.

Из подозреваемых они превратились в подследственных.

Условия содержания в СИЗО несравненно тяжелее, чем в ИВС на улице Каляева, где задержанные сидят в двухместных номерах. В следственной тюрьме в камеры забивают по двенадцать-пятнадцать человек. Здесь течет другая жизнь. Но наш рассказ о тюрьме впереди… Сейчас мы просто констатируем факт:

Виталий Мальцев по прозвищу Лысый оказался в тюрьме. Он, как и Кент, уже бывал здесь. Тогда, год назад, его освободили за недоказанностью.

Менее чем через сутки Лысый установил связь с волей. Способов для передачи информации туда-обратно существует немало. Малявы передают следователи, адвокаты, контролеры… Словесную информацию несут покидающие — или, напротив, — прибывающие в Кресты сидельцы. А есть и еще более простой способ… Если ты, читатель, прогуляешься по Арсенальной набережной мимо дома N 7, то обязательно увидишь там неожиданные картинки: кричащих людей. Они подносят руки, сложенные рупором, ко рту и что-то кричат, обращаясь к мрачным темно-красным кирпичным корпусам тюрьмы. А потом они слушают ответы, выкрикиваемые из зарешеченных окон. Им мешает шум транспортных потоков на набережной. Их слова относит ветер с Невы. Иногда их гоняет милиция… Но каждый день напротив стен старой тюрьмы все равно появляются люди. Сюда приходят матери и жены, приходят дети. А чаще всех сюда приходят те, кому нужно пообщаться ПО ДЕЛУ.

В среду, четвертого ноября девяносто первого года, на Арсенальной набережной появился мужчина в черной кожаной куртке и кепке. Он бывал в Крестах трижды, отлично представлял себе внутреннее расположение тюрьмы, знал все писаные и неписаные правила. Он почти безошибочно остановился напротив нужного окна, выплюнул изо рта сигарету и посмотрел по сторонам. На набережной было пусто. Ветер гнал мелкую волну по серой невской воде. Гранитный парапет, покрытый птичьим пометом, казался присыпанным снежком.

Человек посмотрел на часы, сложил руки рупором и крикнул, обращаясь к окнам третьего этажа:

— Три — один — девять. И сразу в ответ донеслось:

— Говори.

Слова Лысого, перелетевшие тюремную стену, перелетевшие асфальтовую реку Арсенальной набережной, подхваченные ледяным ветром над Невой, резко переменили жизнь Зверева. Он вошел в команду.

Впрочем, он был уже готов к этому. Более того, он этого ждал. Обстоятельства загнали бывшего опера в угол. Разумеется, накопленный жизненный и — главное! — профессиональный опыт позволяли ему избегать множества ошибок, которые в его положении наделал бы простой смертный. Он был умен, хитер и решителен. Возможно, он смог бы довольно долго избегать задержания… Но кроме всего этого, ему требовалось решить одну задачу: разобраться с ситуацией вокруг Насти. А для этого требовалось время, свобода, деньги и помощники.

Любой опер имеет огромное количество знакомых в милицейском, криминальном и околокриминальном мирах. При желании, Зверев смог бы раздобыть деньги и решить часть проблем. Но далеко не все. Предложение войти в команду Лысого значительно расширяло его возможности… он согласился не раздумывая. Собственно, выбор был сделан раньше. Сложные обстоятельства только закрепили его.


…А положение бригады Лысого было незавидным. В криминальном мире законы просты: можешь отобрать кусок у ослабевшего конкурента — отбери! Питер только кажется большим… на самом деле он маленький. Не хватает его на огромное количество желающих занять место под солнцем. За это пресловутое место идет борьба. Жесткая, а иногда откровенно жестокая. Сломанные ребра, челюсти, сожженные автомобили — самая малая цена, которой можно заплатить. Все чаще разборки между группировками стали превращаться в побоища, загремели выстрелы. Газеты и телеканалы наперебой сладострастно твердили слово рэкет, рассказывали о стычках между группировками. Врали много. А реальность была обыденней и от этого еще страшней.

Весть об аресте Лысого и двух его бойцов прокатилась по городу очень быстро: братаны все друг друга знают. В одних и тех же кабаках тусуются, общие темы перетирают: кого закрыли? Кто откинулся? За сколько Петруха БМВ взял? Да как Чапу хоронили, да как Верка-Кобыла чухонца на две тонны баксов опустила… да какой толщины и веса цепь золотая у Штифта… Разные темы, разные… Но все — крутые. И опять — кого закрыли?

Закрыли Лысого с бойцами!… Ну, бля, это в цвет. Лысый у меня когда-то точку отбил. Пора и поквитаться.

К Стасу прибежал директор универсама: «Караул, наехали!» Синяк под глазом просвечивал даже сквозь слой тонального крема. Юрий Моисеевич был напуган. Рассказал, что пришли какие-то бритые… восемь человек. Сразу прошли прямо в кабинет. Для начала разговора один вдребезги разнес телескопической стальной дубинкой телефонный аппарат. Потом доходчиво объяснили: Лысый больше в наших играх не участвует. Платить будешь нам. Понял, крыса?

Директор рассказывал, как дал отпор бритым… Всем было ясно — врет. Струсил он, наложил в штаны. Да ему, в общем-то, без разницы, кому платить… Боялся Моисеич оказаться меж двух огней. Боялся, что может пострадать бизнес: взорвут, подожгут, самого покалечат…

— Бритые, говоришь? — сказал Киндер и провел рукой по голому черепу. — Мы, Моисеич, тоже не сильно лохматые. Не ссы, в обиду не дадим.

— Кто такие, Моисеич? — спросил Стас. — От кого пришли?

— Сказали: от Гитлера. Что же творится-то? Что делать-то?

Директор универсама осторожно прикоснулся к синяку, потом испуганно отдернул руку, скривился, как будто хотел заплакать.

— Ничего не делать, — спокойно ответил Стас. — Иди и работай, как работал.

На самом-то деле он не был так спокоен, как хотел казаться. Как и все, он думал: ну, началось. Не столько успокоенный, сколько еще больше напуганный, Юрий Моисеевич ушел. Семеро собравшихся мужчин некоторое время молчали. Думали все одинаково: если сразу и жестко не дать оборотку — сомнут, отберут все. Оно, конечно, не по понятиям… да кто на них смотрит, на понятия? После паузы Киндер сказал:

— Нужно забивать стрелку, решать вопрос.

— И — что? — спросил Стас негромко.

— Гасить, — ответил Киндер. Все! Слово произнесено. И за этим безобидным словом стоит смерть. Она вытягивает губы трубочкой, дует холодным ветерком с запахом могилы… дует горячим ветром с кислым запахом пороха… и задувает свечу человеческой жизни.

ГАСИТЬ.

— Гасить, — сказал Киндер, и все замолчали. Это только в книжках про бандитов решения об убийстве принимаются легко и просто. В жизни все гораздо сложней, и нельзя исключить, что холодный ветер задует и твою собственную свечу.

Но сил тягаться с командой Гитлера было маловато. Поэтому вариант гасить был наиболее приемлемым: тут превосходство в количестве бойцов не принципиально.

Зверев сидел несколько на отшибе, слушал молча. Формально он уже был членом команды. Но произошло это волюнтаристским путем: по распоряжению Лысого… для братков он все равно оставался чужим. Да еще и ментом… Для него сняли однокомнатную хату, дали денег. Но это ничего не меняло — он все равно оставался чужаком. Ему не доверяли. Свой среди чужих, чужой среди своих. Чужим для своих он уже стал, а вот своим среди чужих еще нет.

— Гасить, — сказал Киндер. Повисла тишина.

Зверев кашлянул, затушил сигарету и произнес в тишине:

— Есть предложение.

К нему повернулись шесть голов.


Бригада Гитлера приехала минута в минуту. Свои тачки по-хозяйски поставили на стоянке перед универсамом. Сразу несколько машин, принадлежащих покупателям, оказались заблокированы… захочешь отъехать, а не сможешь! Жди, пока хозяева жизни решат свои вопросы и уедут. Запуганные обыватели помалкивали — сам вид бандитских тачек без номерных знаков говорил о многом.

О прибытии Гитлера и его бойцов доложил по уоки-токи наблюдатель с улицы. Он в команду Лысого не входил, но иногда привлекался для разовых поручений.

— Минута в минуту, — сказал Стас. Юрий Моисеевич закивал головой. Стас обернулся к нему, бросил. — Иди, Моисеич, встречай. Да не ссы ты… делай, как договаривались — все будет о'кей.

Директор снова кивнул и вышел из кабинета. Он трясся, как студень, морда пошла красными пятнами.

А бойцы Гитлера уже шли через торговый зал. Покупатели при виде группы бритоголовых амбалов в черной коже и спортивных штанах жались к стеллажам с продуктами. Уверенные в себе, наглые, сбитые в стаю, они внушали страх… И они сами знали, что внушают страх. И добивались именно этого эффекта. И добились: не только обыватель, но и вчерашние хозяева точки — команда Лысого — уже дрогнули… Вчера вечером Гитлеру позвонил Киндер и забил стрелку. По той неуверенности, что звучала в голосе Киндера, было очевидно: к отпору люди Лысого не готовы. Скорее всего, будут торговаться, пытаясь сохранить хоть какую-то долю от доходов. Посмотрим, думал Гитлер, может, чего и оставлю… как вести себя будут.

— Добрый день, Геннадий Адольфович, добрый день, — подскочил к Гитлеру директор. Обычно вальяжный и уверенный в себе, сейчас работник прилавка выглядел неважно: галстук сбит на сторону, морда в красных пятнах.

— Здорово, — ответил Гитлер. — Ну, где эти? Пришли?

— Ждут, — отозвался Юрий Моисеевич. — Я провожу. Извините, не могу принять в кабинете, ревизоры приехали из главка — оккупировали. Так что в другом помещении сможете потолковать… Я извиняюсь.

Гитлер, наблюдая, как мельтешит директор, ухмыльнулся: барыга он и есть барыга… ревизоры из главка… теперь самый главный ревизор для тебя — я. Усек, урод?

Директор семенил рядом — сбоку что-то говорил-говорил, оглядывался на бойцов, перекатывающих во рту резинки. Группа в черной коже шла по коридору, освещенному люминесцентными лампами. Стены были облицованы кафельной плиткой. Когда-то она была белой, теперь потускнела и потрескалась. Местами на ней виднелись ржавые потеки. Черные кожаные куртки заполняли всю ширину коридора. Гудели электродвигатели… то ли вентиляция, то ли какие-то машины. Свет ламп делал лица людей безжизненными. Чем-то все это напоминало прозекторскую…

— Сюда, пожалуйста, — показал на дверь директор.

Гитлер толкнул ладонью дверь. Скрипнули петли. Группа людей в черном вошла в помещение. Директор остался снаружи. Он привалился к стене и обтер пот с лица рукавом. Через несколько секунд к директору подошел человек в замызганной поварской куртке. Он подмигнул Юрию Моисеевичу и встал рядом. Из-под белого колпака смотрело лицо Зверева. Сашка вытащил из кармана куртки сигареты и закурил.

…Гитлер вошел первым. За столом в углу сидели Стас, Киндер и незнакомый Гитлеру крепыш. Крепыш пил пиво. Кроме стола, трех стульев, скамейки вдоль стены и шкафчика в противоположном углу здесь больше ничего не было. Задняя стена состояла из дверей больших промышленных холодильников. Звук электродвигателей здесь был еще громче.

— Хайль Гитлер! — сказал Гитлер, но поднимать руку в нацистском приветствии не стал. Трезвый он никогда этого не делал.

Трое за столом поднялись. Поздоровались. Количество людей Лысого определенно говорило о том, что стрелочка назначена мирная, с единственной целью — поторговаться. Гудели электромоторы, что-то дребезжало, издавая противный жестяной звук, пахло сырым мясом.

— Ну, зачем звали? — весело спросил Гитлер.

— Зачем, Гена, нашу точку отбираешь? Неправильно это, не по понятиям…

— Слышь, Стас, понятия не я придумывал. Вот ты — жулик, ты по ним и живи. А в братанские дела не лезь. Понял?

— Понял, — тихо произнес Стас. Он действительно был из блатных, до некоторой степени человек в среде братвы случайный. Глаза у него вдруг блеснули, и он выкрикнул во весь голос: — Понял!

Разом распахнулись двери всех трех холодильников, а крепыш метнул бутылку в голову ближайшего из людей Гитлера. Из проемов огромных холодильников появились люди в белых куртках, белых колпаках на голове. В руке у каждого — кусок водопроводной трубы. Центральная камера была наполовину заполнена синеватыми свиными полутушами. Они слабо покачивались на крюках… Зрелище было жутким… Из распахнувшихся огромных дверей вырвались в тумане морозного воздуха мясники. Вместо разделочных тесаков в руках у них были ржавые обрезки водопроводных труб… Покачивались свиные полутуши.

И началась бойня. Быстрая, жесткая, молчаливая. Крики избиваемых людей раздались позже, когда уже прошел шок и пол покрылся первой кровью. Хрустели кости, железо врезалось в человеческую плоть с мерзким чавканьем. Мелькали водопроводные трубы в руках мясников, веером разбрызгивая кровь, с воем крутился Гитлер, а Стас молотил его куском блестящей цепи. Сопротивления фактически не было — бойцы Гитлера были ошеломлены, деморализованы и безоружны. Двое задних метнулись в дверь. Но здесь их ждал Зверев. Криво улыбаясь, Сашка встретил первого мощным прямым ударом в голову. Боец рухнул. Второй ошеломленно посмотрел на Сашку вытаращенными глазами. Зверев улыбнулся и поманил его пальцем в черной перчатке. Боец Гитлера не был трусом, имел опыт рукопашных схваток и понимал, что прорываться нужно только здесь… сзади, за его спиной, все уже заканчивалось. Он сглотнул и бросился на мясника Зверева. Ему мешало перекрывающее выход тело его же товарища, сзади подгоняли крики. Он прыгнул и налетел на выброшенную вперед ногу Зверева.

Бойня продолжалась секунд двадцать. Затем Сашка втащил одного за другим обоих своих внутрь помещения. По скользкому от крови полу тянуть было легко. Мерзко скрипело под ногами стекло разбитой пивной бутылки. Второй, которого он вырубил ударом ноги, был в сознании, смотрел огромными от страха глазами. Стас подошел и ударил его цепью. Раз, другой, третий… Человек пытался закрыться рукой. Цепь свистнула — рука обвисла.

— Смотри, не забей, — сказал Зверев. Стас ударил еще раз и бросил цепь на грудь бойцу. Она коротко звякнула. Боец закрыл глаза. На губах пузырилась пена.

— Хрен ли с ними станет? — буркнул Стас.

— Моисеич! — позвал Сашка. В коридоре было тихо. Зверев стянул с руки перчатку и бросил на пол. — Эй, Моисеич!

Директор универсама появился в проеме. Он был бледен. Зверев удивился тому, как быстро меняется цвет лица директора.

— Входи и закрой дверь.

Юрий Моисеевич вошел, затворил дверь. Зверев вытащил из кармана сигареты… Директор обвел взглядом помещение и закатил глаза. Сашка щелкнул зажигалкой… Директор рухнул на пол.

— Ну, козел! — сплюнул Киндер. Плевок попал Юрию Моисеевичу на галстук.

— Ничего, очухается, — сказал Стас.

Сашка посмотрел по сторонам: зрелище, действительно, не для слабонервных. В центре несколько человек вповалку. Один сидит в дальнем углу, держится за окровавленную голову и стонет. Двое зверевских ближе к выходу. Кровь на полу, кровь на стенах. БОЙНЯ. Слабо покачиваются синеватые полутуши… Белые колпаки мясников и холод из распахнутых зевов холодильных камер.

Один из бойцов Гитлера попытался встать. Он поднялся на четвереньки, одна рука опиралась на окровавленное лицо Гитлера. Утюг подскочил и ударил трубой по спине. Боец рухнул. Утюг удовлетворенно матюгнулся.

Моисеича привели в чувство минут через пять, посадили на стул.

— Слушай меня внимательно, Юрий Моисеич, — сказал Зверев. — Хоть суббота и священный для иудеев день, а поработать еще немного придется. Понял?

Директор кивнул. Плевок на галстуке сидел как фальшивый брюлик.

— Фургон подогнали?

— Что?… А, да, подогнали, — ответил директор, отводя глаза. Сашка взял его рукой за подбородок, тряхнул. Клацнули зубы.

— Соберись, Моисеич! Сейчас пришлешь пару грузчиков с телегами. Тех, которые трепаться не любят. Понял?

— Да-да… как договаривались…

— Молодец. Умница. Проследишь, чтобы в коридорах лишние не болтались. На дворе тоже лишних быть не должно…

— Да-да, конечно.

Директор отвечал, но по-прежнему старался смотреть на низкий потолок — там крови не было. Его лицо опять стало покрываться красными пятнами. Плевок медленно стекал вниз по галстуку.

— Погрузите падаль, — продолжал Сашка. — И вывезите на хер на свалку.

— А они?…

— Что — они?

— Вы их… не убили?

— Во-первых, не вы, а мы, — ответил Зверев. — Ты что же думаешь? Ты думаешь в стороне остаться?

— Да я… я собственно…

— Правильно, Моисеич. Ты, собственно, по уши в говне. Умница. Значит, падаль вывозите на свалку. Здесь все вымыть как следует.

Директор кивнул. Кто-то из бойцов Гитлера завыл. Раздался чмокающий звук удара.

Вой оборвался. Директор снова начал бледнеть.

— Грузчиков и водилу напоишь как следует, дашь денег. Понял?

— Д-да, понял… как договаривались.

— Объяснишь, чтоб не трепались. Иначе с ними будет то же самое.

Через несколько минут семеро в кожаных куртках вышли из универсама. Никто из персонала даже не обратил внимания на то, что вышли совсем не те люди, которые входили пятнадцать минут назад. Бойцы Лысого сели в автомобили команды Гитлера и не спеша уехали.

На грузовом дворе универсама в фургон грузили тела. Грузчики работали споро, молча. Водитель матерился. Фургон подогнали стык-в-стык к дальним грузовым воротам. Распахнутые створки прикрывали погрузку от любопытствующих… да никто любопытства и не проявлял. В торговле работают люди с пониманием: меньше знаешь — крепче спишь.

Две уборщицы мыли с хлоркой стены и пол в помещении, где прошла бойня. Одна ругалась матом, другая шептала молитву…

В синих сумерках грузчики вышвырнули восемь избитых тел на свалке у Муринского ручья. Некоторые из бойцов уже приходили в себя. Грузчикам было страшно. Обратно водитель погнал, как бешеный. Спустя полчаса все трое сидели в подсобке и глушили водку. Водила сильно себя жалел. Сокрушался. Говорил, что вляпался, что у него дети… Что теперь будет? Оба грузчика были ранее судимые, вели себя сдержанней… Подобрать судимых Моисеичу посоветовал Стас: те, кто зону попробовал, знают, что языком трепать себе дороже. Они так и растолковали водителю… Помалкивай сказали, глядишь — обойдется. Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю. Пей, чудила, водку и все забудь. Водитель пьяно кивал.


После разборки в универсаме положение Зверева в бригаде изменилось, смотреть на него стали по-другому… Вечером решили отметить победу. Как сказал Киндер: полный и окончательный разгром гитлеровской орды. Сашке пить не хотелось, но и отказываться было не с руки. Врастание в новый коллектив — дело серьезное. Он напомнил только, что в розыске и светиться в людном месте не тоже.

— Хорошо, — сказал Стас. — Погуляем в нашем курятнике.

Вечером собрались в своем курятнике, настроение приподнятое. Зверев тоже выглядел бодрым, шутил. На самом деле было на душе паршиво, но знал об этом только сам Сашка. Остальные за напускной бодростью ничего не заметили. Впрочем, Стас, мирно попыхивая анашой и приглядываясь к Звереву, спросил:

— Никак переживаешь?

Сашка оценил проницательность блатного, оценил и его доброжелательный тон. Он понимал, что Стасу трудно привыкнуть к мысли, что в команде есть мент, что ему — жулику по жизни — приходится сидеть за одним столом с красным…

— Плюнь, Саша, не бери в голову.

— Да я и не беру. Думаю — не загнулся бы кто из них.

— Ничего с суками не сделается. У меня — нюх.

Зверев промолчал. Про себя он подумал, что трупов, скорее всего, не будет: договаривались, что мочить будут обдуманно, избегая потенциально-летальных травм. Однако такие вещи трудно прогнозируются. В любом варианте каждый из бойцов Гитлера гарантированно и надолго попадает на больничную койку… Эту бойню спланировал и фактически организовал он, Александр Зверев. Испытывал ли Сашка какие-то угрызения совести? Нет.

Одна банда изувечила другую. На криминальной питерской арене девяносто первого года это не выглядело чем-то из ряда вон выходящим: гангстерские войны шли полным ходом. И уже грохотали выстрелы, уже взрывались гранаты… Возможно, Зверев даже спас чью-то жизнь. Хотя и на это ему было глубоко наплевать.

— Предлагаю поднять бокалы за нашего маршала Жукова, — сказал Киндер. — Стратега, организатора великой победы… За Сашу!

Киндер говорил весело, с иронией, но как бы и с душой. Через неделю именно он сдаст Сашку операм ОРБ.

— За Сашу!

Звякнули стопки. Зверев хмыкнул, выпил вместе со всеми. Братаны, не сильно утруждая себя условностями, брали закуску руками, говорили с набитым ртом. Стас не ел, у зэка с пятнадцатилетним стажем была язва. Дело на тюремных харчах обычное. Он тянул беломорину впалыми щеками, поглядывал на братву огромными зрачками. Он был другой породы. Здоровенные братаны с накачанными мышцами, со спортивными разрядами, казались ему шкетами… Даже мент Зверев был ближе.

Крепкие молодые челюсти жевали твердокопченую колбасу. Прокуренные легкие и мозг старого зэка (а всего-то сорок лет недавно стукнуло) втягивали дым конопли. В третьей истребительной на улице Вавилова хирурги врачевали избитых братков Гитлера… «У меня нюх», — сказал Стас. И все-таки жизнь одного была в опасности.

…Пили не в меру. Хвастались. Хвалились, кто кого и как уделал. Стелился дымок анаши. Киндер обнимал Зверева за плечи и говорил, что они теперь кореша по жизни. Сашка кивал. За окном ветер нес мокрый снег… Настя смотрела огромными глазами.

— У тебя права есть, Сашок? — спросил Киндер.

— И обязанности тоже, — ответил Зверев.

— Ха! Этого дерьма у всех навалом… Я про автомобильные… Есть?

— Валялись где-то.

— Вот и хорошо. Бибишку тебе купим. Чего за мужик без бибишки?

— На веревочке? — спросил Сашка, а сам подумал, что машина будет кстати.

— На золотой цепуре, Саня, — сказал Киндер и рассмеялся. Он давно уже рвался в лидеры, но при Лысом об этом не могло быть и речи. После ареста Виталия руководящие посты распределились между Стасом и Киндером. Вдруг появился Зверев… Киндеру Зверев очень сильно не понравился.

— На золотой цепуре, Саня!


Прошла неделя. За это время все хозяйство Гитлера перешло под Лысого. Гитлер претензий, разумеется, не выдвигал.

Звереву купили машину, неброскую крепкую шестерку. Оформили по доверенности. Сашка к этому событию отнесся равнодушно: для него автомобиль был действительно всего лишь средством передвижения.

Настю из больницы выписали, но связи с ней не было. Сашка звонил несколько раз, однако разговаривать Настя отказывалась. Только услышит Сашкин голос — кладет трубку.

В своем расследовании Зверев не продвинулся ни на шаг: судьба денег была загадочна. Фигура напавшего на Настю человека — тоже. Семен Галкин сумел пообщаться со следователем по особо важным делам, который вел дело Насти. Видел даже копию медицинского заключения: метод эхографии подтверждал обширную субдуральную гематому. В общем-то, для жизни не опасно, сказали врачи, — но какие последствия возможны в будущем? Зверев подозревал, что Галкин чего-то недоговаривает…

Утром Сашка договорился о встрече с одним из скупщиков золота, у которого и прозвище-то было — Золотой. Требовались деньги, и Зверев решил продать крестик. Больше у него ничего ценного не было. Можно, разумеется, попросить аванс у Стаса, но просить не хотелось… Зверев позвонил Золотому и договорился о встрече возле скупки на проспекте Карла Маркса… Не учел он одного — его разговор с Золотым слышал Киндер.

В полдень Зверев подъехал к скупке. Был сильный снегопад. Машины ехали медленно. Кондитерская фабрика имени товарища Микояна распространяла в сыром воздухе липкий конфетный запах. Золотой стоял возле своей восьмерки с поднятым капотом, озадаченно что-то разглядывал внутри… «Что же ты там видишь-то, Костик?» — подумал Зверев. — «Ты же, кроме рыжья и бабок, сроду ничего в руках не держал».

Зверев проехал метров на пятьдесят дальше, остановился и вышел из машины. Снег валил густыми хлопьями, кондитерская фабрика распространяла карамельный запах. Казалось, это пахнет снег… У дверей скупки толпилась очередь. Золотой увидел Зверева и низко склонился над движком… Что-то тут не так. Сашка замедлил шаг. Липкий запах стал сильней… Что-то определенно было не так!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23