Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Колокол Солнца

ModernLib.Net / Казанцев Александр Петрович / Колокол Солнца - Чтение (стр. 4)
Автор: Казанцев Александр Петрович
Жанр:

 

 


      - Мой юный друг, - обратился Кампанелла к Снрано, - я хотел бы вас поздравить с доверием, оказанным вам Ришелье, его забота о моей судьбе несказанно меня волнует.
      Сирано де Бержерак не сказал, что записка Ришелье была "закладной", продиктованной им, и право воспользоваться ею было отвоевано в бою со ста противниками. Он лишь почтительно смотрел на Кампанеллу, который был для него живой легендой.
      ДВА ГРОБА
      Синьор Бенито Парца, начальник тюрьмы, едва из ее ворот выехал карета кардинала с "вечным узником", засеменил через улицу к стоявшему неподалеку казенному дому с колоннами, где разместился командир испанского гарнизона в Вечном городе Педро Гарева, недавно смещенный испанским королем с поста губернатора Новой Испании, впавший в немилость из-за неспособности выкачивать из колония прежних потоков золота. Пониженный в должности и уязвленный этим, генерал Гарева готов был выместить свое настроение на местных жителях, которые в его глазах ничем не были лучше заокеанских индейцев, хоть и выглядели белолицыми я считались католиками. К испанским войскам, во всяком случае, они должного почтения, как и индейцы, не проявляли.
      Бенито Парца так настойчиво добивался свидания с генералом, что обозлил дежурного офицера, каковым оказался капитан Лопес. Раздраженный подобострастным итальяшкой, Лопес все же вонял, что речь идет об антииспанском заговоре, и допустил доносчика к генералу.
      Тучный генерал Гарсиа готовился обедать и скорчил недовольную гримасу на своем оплывшем лице, услышав, что ему предстоит заняться делами на голодный желудок. Желая поскорее отделаться от итальянца, он приказал ввести его.
      - О, синьор генерал! Да продлятся ваши дни, как и дни его величества короля Испании, самого католического из всех королей! заискивающе начал Парца.
      - Дальше, дальше! - не отвечая на приветствие, буркнул генерал, плохо разобравшись в испанской речи Парцы.
      Капитан Лопес, долго живший в Генуе, взялся переводить невнятную болтовню начальника тюрьмы.
      Оказывается, в его тюрьме под видом посещения "вечного узника", монаха Кампанеллы, еще тридцать лет назад готовившего восстание против испанской короны и приговоренного к пожизненному заключению, собирались заговорщики. Они вовлекли в свой заговор даже монсеньера Спадавелли, приближенного к самому папе. И этот кардинал умудрился обманом выцарапать у доверчивого святейшего отца всей католической церкви помилование закоренелому заговорщику, который вместе с коварным монсеньором Спадавелли покинул теперь тюрьму, чтобы поднять восстание в Папской области против испанцев.
      Генерал Педро Гарсиа отличался вспыльчивостью. Сообщение Бенито Парцы вывело его из себя.
      - Капитан Лопес! - хрипло скомандовал он. - Узнай, куда монсеньор кардинал запрятал преступника, обманув самого папу. Наш долг - оказать святейшему папе услугу и тотчас пресечь все подлые замыслы заговорщиков.
      - Они собирались у него в камере, синьор генерал, под видом составления запрещенных святой церковью гороскопов. Это близко к колдовству, а за него, как известно, карают не тюрьмой, а костром, синьор генерал.
      - Пусть перестанет болтать! - крикнул генерал Лопесу. - Вели ему сказать, куда спрятали монаха.
      - Мне удалось подслушать, как кардинал приказал кучеру ехать к французскому посланнику.
      - Ага! - воскликнул генерал, так надуваясь от ярости, что мундир затрещал на животе. - Запрятать негодяя, исконного врага Испании, которая ведет с Францией войну! Капитан Лопес, приказываю взять солдат не только со шпагами, но и с мушкетами и без лишних разговоров ворваться в дом, где засел преступник. Действовать, как в Мексике. Ты понял?
      - Понял все, мой генерал!
      Гарсиа, поморщившись, бросил Парце кошелек, из которого переложил в карман половину монет. Начальник тюрьмы, низко кланяясь и пятясь, стал удаляться, бормоча благодарность от имени всех своих тринадцати детей.
      Генерал сел обедать, повязал салфетку, но аппетит пропал от одной только мысли, что надо сообщить святейшему папе о принятых мерах, упомянув при том имя кардинала Спадавелли. Но как это сделать, он решить не мог, ибо не привык в Новой Испании к дипломатическим уверткам, действуя лишь по своему усмотрению. Но вдруг, осененный спасительной мыслью, он крикнул:
      - Эй, Лопес! Ты не ушел? На случай, если придется извиняться перед папой, учти, что монах не должен быть "схвачен".
      - Как? - удивился заглянувший вновь к генералу Лопес.
      - Ты вконец оглупел! Как расправлялся ты со жрецами?
      - Понял все, - поклонился Лопес, помахав перед собой шляпой с пером, и вышел.
      Конный отряд испанцев под командованием капитана Лопеса в составе десяти человек промчался по улицам Рима, разгоняя испуганных прохожих.
      У дома французского посланника отряд спешился.
      Лопес размещал солдат группами. Увидев заросли кустарника напротив дома, он приказал там засесть двоим солдатам с мушкетами и взять на прицел дверь и окна, если противник попытается спастись бегством.
      Сам Лопес, в шляпе со свисающими полями, которые защищали его от тропического солнца в Америке, с цветастым пером птицы кетсаль из сельвы, решительно взошел на крыльцо и постучал в дверь ногой, встав к ней спиной.
      Он не успел среагировать на мгновенно открытые створки и не увернулся от весьма чувствительного пинка ниже спины.
      Капитан невольно пробежал; теряя равновесие, несколько шагов, пересчитав ступеньки крыльца, и растянулся в пыли под громкий хохот не только вышедшего на крыльцо человека, но и своих собственных солдат.
      Вне себя от ярости капитан вскочил на ноги, обнажил шпагу и бросился к обидчику, который тоже с обнаженной шпагой стоял в проеме открытой двери.
      - Прочь с дороги! - заорал Лопес. - Именем испанского короля я требую выдачи преступного монаха Кампанеллы.
      - Эта территория, сеньор испанец, по международным законам принадлежит не испанскому, а французскому королю, именем которого я предлагаю вам убраться отсюда к дьяволу.
      - Мне плевать на твои международные законы. По велению моего короля я и мои солдаты войдем в дом, кому бы он ни принадлежал, и выволочем оттуда заговорщика.
      - Вам придется убедиться в своей неспособности пройти мимо меня, сеньор! - на приличном испанском языке заметил незнакомец.
      - Кто ты такой, - заорал Лопес, - чтобы вставать у меня на дороге?
      - Тот самый камень, о который вы споткнетесь, сеньор.
      Сзади защитника дома показался французский посланник.
      - Сеньоры! - воскликнул он тоже по-испански. - Умоляю вас не прибегать к силе оружия. Все мы одинаково чтим власть святейшего лапы Урбана Восьмого, и я честью дворянина заверяю вас, что в моем доме нет никого, появившегося там помимо воли святейшего папы.
      - А я тебе покажу, где ожидают тебя и твой папа, и твоя мама, которые наверняка уже сдохли! - закричал Лопес, одновременно давая сигнал солдатам штурмовать дверь.
      Сам он ринулся на защитника дома впереди всех и остановился, не понимая, что произошло. Он стоял перед довольно молодым французом, в руке Лопеса не было шпаги, которой только что собирался проткнуть наглеца.
      Лопес непроизвольно отскочил в сторону, давая солдатам дорогу к противнику.
      Но противник сам перешел в атаку и уже не применял своего излюбленного приема, с которого когда-то начал в Париже блистательную карьеру дуэлянта.
      Первого же солдата молниеносным, неуловимым движением он сразил ударом в грудь, и тот со стоном повалился к его ногам. Второй солдат был также поражен ударом шпаги, получив тяжелое ранение. Третий упал рядом.
      Четвертый, пятый, шестой полегли следом за ними.
      Лопес меж тем подобрал свою шпагу, но не решался ринуться в бой. Он оглянулся на кусты и дал сигнал.
      Раздались почти одновременно два выстрела, и стоявший на крыльце Сирано де Бержерак, пронзенный, повалился назад на французского посланника.
      - Вперед! За монахом! - крикнул Лопес и ринулся в дом, оттолкнув изящного французского посланника.
      Капрал Карраско ворвался в дверь следом за капитаном.
      По улице вскачь неслись запряженные цугом кони, карета, громыхая огромными колесами, подпрыгивала на камнях.
      Трудно было поверить, что столь старый кардинал может распахнуть дверцу, на ходу выскочить из кареты и, держа крест в поднятой руке, взбежать на крыльцо.
      - Именем господа бога заклинаю от имени святейшего папы Урбана Восьмого прекратить насилие!
      Как ни был Лопес воспитав в духе силы, жестокости и произвола, но вид старца с поднятым крестом, в развевающейся алой мантии остановил его.
      Он крикнул, чтобы капрал вернулся.
      - Монсеньор! Мы только защищались. Видите - шесть убитых. Мы лишь воздали должное убийце, - говорил Лопес, кланяясь кардиналу.
      Смущенный капрал вышел из дома и, прежде чем вложить шпагу в ножны, вытер ее о край камзола.
      Капитан переглянулся с ним.
      Сидевшие в засаде солдаты с мушкетами вышли, не успев перезарядить ружья. Они за ноги стащили к коням убитых, хотя двое подавали признаки жизни, и перебросили их через седла лошадей.
      Капрал Карраско подвел капитану его коня. Лопес скомандовал:
      - Дело сделано, скачем к генералу Гарсиа.
      - Вашему генералу придется явиться на аудиенцию к святейшему папе Урбану Восьмому, которую он назначает ему завтра.
      Лопес поклонился, хотя с большим удовольствием пронзил бы и этого дряхлого жреца своей доброй шпагой, но кто знает, чем это может обернуться. Здесь все-таки не славная Америка, где знаешь, как надо себя вести.
      Солдаты повезли павших на поле боя, а капитан Лопес помчался к тюрьме, напротив которой квартировал генерал Педро Гарсиа, не предвидя с его стороны особых похвал, хотя собирался доложить ему, что "дело сделано", с монахом покончено. По крайней мере, он так понял своего побывавшего в доме капрала Карраско.
      Когда Лопес докладывал генералу о сражении, то единственный защитник дома у него превратился в засевший там отряд отборных французских солдат, которых удалось одолеть благодаря его военной хитрости, связанной с засадой и применением мушкетов, взять которые мудро приказал генерал.
      - Все-таки пуля, мой генерал, сильнее шпаги, - закончил он свой доклад, в котором упомянул, что все защитники дома, а также заговорщик-монах, бежавший из тюрьмы, уничтожены.
      Появление кардинала он изобразил как злой рок, помещавший ему из боязни за его превосходительство генерала Педро Гарсиа должным образом отметить победу.
      На следующее утро в восемь часов страдающему одышкой генералу Гарсиа пришлось подняться по лестнице ватиканского дворца и, сдерживая тяжелое дыхание, выслушать стоя наставительные упреки святейшего папы Урбана VIII, на аудиенцию у которого он в других условиях и не смел рассчитывать.
      Вернувшись от папы, генерал Гарсиа слег, он был почти уверен, что ватиканский гонец уже скачет в Испанию с посланием папы к королю.
      И был прав. Гонец в двухцветной форме скакал, меняя лошадей, чтобы не морским, а сухопутным путем, через Апеннины, добраться до Испании.
      Пока скакал гонец, в Риме по его улицам двигалась печальная процессия.
      Ее возглавлял сам кардинал Спадавелли, правда, почему-то не в полном облачении, подобающем такому случаю, и не пешком, а в карете, за которой двигались профессиональные плакальщицы, оглашая улицы Вечного города отработанными рыданиями, затем граубинденцы во главе с лейтенантом Вильгельмом Бернардом несли два гроба. Процессию замыкали ехавшие в карете французский посланник Ноаль в самой парадной форме с черной повязкой на рукаве камзола, отороченной черными кружевами, и его друг писатель Ноде, роль которого в двигающейся по улицам Рима процессии была отнюдь не последней.
      Похоронная, как могло со стороны показаться, процессия направлялась не на кладбище, а вышла на Аппиеву дорогу. Миновав старинные мраморные виллы перед пересечением с другой дорогой, процессия остановилась. Плакальщицы были отпущены, карета кардинала, выполнившая свой долг, заставляя встречных испанских солдат сторониться, вернулась назад к Ватикану, а граубинденцы вместе со своим лейтенантом, сопровождаемые каретой французского посланника, свернули на запад к Тибру. Дальше странная процессия двигалась вдоль его берега до самого устья, где еще задолго до порта остановилась перед невзрачной египетской фелюгой.
      Здесь господин Ноде, очевидно, уже знавший владельца фелюги, старого египтянина, командовавшего двумя темнокожими матросами, возможно, продолжавшими считать себя его невольниками, вступил с египтянином в громкий, переходящий в крик разговор, который больше всего напоминал торг. Речь шла о том, чтобы доставить два гроба с усопшими в сопровождении господина Ноде в Тулон.
      К первоначально назначенной сумме в тысячу пистолей египтянин просил надбавки "за запах", который будет исходить от гробов во время пути.
      Ноде, весело поблескивая озорными глазами, склонный к шуткам, несмотря на взятую на себя печальную обязанность, договорился с египтянином, что надбавит к назначенной сумме еще столько же, если аллах подскажет тому то же, что и его обоняние.
      Гробы были водружены на фелюгу, господин Ноде перешел на борт суденышка, негры-матросы поставили паруса, а посланник Франции на берегу Тибра, почти у самого его устья, наблюдал, как становятся все меньше и меньше косой и четырехугольный паруса фелюги.
      Лейтенант Вильгельм Бернард с непроницаемым лицом ждал, когда господин посланник перестанет махать кружевным платком и сядет в карету, чтобы с отрядом граубинденцев проводить его обратно в Рим во избежание новых столкновений с недружелюбными Франции испанцами.
      БОГ "ТОТ", ПОКРОВИТЕЛЬ НАУК
      Берег Италии скрывался за горизонтом, когда хозяин фелюги, правоверный египтянин, почтительно приблизился к сопровождавшему печальный груз французу Жозефу Ноде.
      Писатель Ноде, страдая морской болезнью, не столько любовался красотами моря, сколько с тревогой смотрел на тучи, нависшие над бегущими с бычьей яростью седогривыми холмами.
      Хозяин суденышка на недурном французском языке с поклоном обратился к нему:
      - Да продлит аллах благословенную жизнь почтенного господина и да увеличит он его щедрость, чтобы сравнялась она с милостью, каковую по Корану надлежит проявить к несчастному моряку, изнемогающему от трех старых и сварливых жен, от требований детей, столь же наглых, сколь и неблагодарных, не считая милых просьб толпы внуков!
      - Не слишком ли красочно, почтенный последователь Корана, живописуешь ты свои невзгоды?
      - Я лишь решаюсь напомнить почтенному господи ну о нашей договоренности: сам аллах услышал не только мои мольбы, но и ощущения моего носа, вынужденного мириться с почитаемыми мною гробами, еще не преданными земле.
      - В таком случае проверим тебя на запах и поднимем крышку гроба.
      Несколько удивленный шкипер крикнул седого негра-матроса, свободного от вахты у руля, и вместе с ним приподнял крышку ближнего гроба.
      "Покойник" в монашеской одежде открыл агатовые, пронизывающие жгучие глаза и оперся на локоть.
      - Можно подняться? - спросил он.
      Египтянин пал на колени, негр отскочил в сторону.
      - Как ваша рана, отец Фома? - спросил Ноде.
      - Царапина, синьор, сущая царапина!
      - Однако вы искусно упали, отец Фома. Не только этот негодяй, хвалившийся, что был тореадором, но даже я подумал, что он сразил вас.
      - На месте быка я поднял бы его на рога. Но как наш защитник?
      И они перешли к другому гробу. Негр в суеверном страхе спрятался за парус. Крышку подняли без него, но из гроба никто не встал. Пришлось Ноде, монаху и шкиперу втроем поднять оттуда молодого человека без чувств и перенести его в единственную каюту.
      Монах расстегнул на нем камзол.
      - Сквозное ранение в грудь, большая потеря крови, несмотря на сделанную мной еще в доме посланника перевязку. Надо ее менять. Видно, недаром я писал в темнице медицинский трактат. - И Кампанелла принялся старательно ухаживать за раненым Сирано до Бержераком.
      Египтянин с хитрецой заметил вышедшему из каюты Ноде:
      - Аллах все видит, почтенный господин! И если мне нельзя доплатить за непослушный мой нос, которому ничего не удалось учуять, то сам аллах велит заплатить за послушный мой язык, которому есть что рассказать.
      Ноде расхохотался, ибо был смешлив по натуре.
      - Хорошо, я добавлю тебе пятьсот пистолей, чтобы твой язык не произнес лишнего, как твой нос не учуял необычного.
      Маленькая фелюга ловко ныряла между высокими бортами стоящих на рейде каравелл, шхун, бригов, барок и гордо проплывала мимо мелких по сравнению с нею рыбачьих лодок, заполнявших подступы к набережной Тулона. Фелюга завершила наконец свое плавание, проскользнув в открытом море мимо испанских кораблей, и покойно застыла теперь, прикрепленная к медному кольцу мола просмоленным канатом.
      Господин Ноде, оставив раненого на попечение монаха-лекаря и египтянина, отправился за телегой. Ему пришлось проталкиваться сквозь толпу подвыпивших после плавания моряков, хрипло предлагающих свою любовь женщин, назойливых продавцов овощей и фруктов. Он пробирался между ящиками, тюками, плетеными корзинами или сваленными в беспорядке грузами.
      Добраться в нанятой им телеге до мола, где пришвартовалась фелюга, можно было, лишь имея невероятный запас изощренных ругательств, которыми виртуозно владел усатый возница из бывших солдат, хлестая кнутом не только свою клячу, но и толпу, мешавшую проехать.
      С большими предосторожностями Сирано де Бержерак был перенесен в телегу и перевезен в трактир "Пьяный Цкипер", где Кампанелла принялся лечить его.
      Вскоре предприимчивый Ноде сыскал нужную карету.
      Выполняя указание Ришелье, Мазарини приобрел для Кампанеллы домик, построенный на пепелище поместья Мовьер. Туда и прибыла карета путешественников из Тулона.
      Сирано узнал своя родные места, и это обрадовало и взбодрило его. Он даже пытался встать и сам войти в сложенный из камней домик.
      Приехавших уже ждали: философ Декарт со своим другом и противником, советником Тулузского парламента Пьером Ферма, профессор-философ Пьер Гассенди. Кардинал Ришелье решил продемонстрировать свою заботу об освобожденном узнике и позаботился пригласить в его убежище во Франции людей, ближе всего стоящих по своим взглядам к Кампанелле, который должен был оказаться здесь в кругу друзей.
      Рене Декарт, приглашенный Ришелье вернуться во Францию для встречи с Кампанеллой, был в плаще, прикрывающем мундир нидерландской армия, где он служил, укрывшись от гонений католической церкви. Был он горделив, представителен, с лицом не столь красивым, сколь мужественным, полным энергии и благородства, но идущего не от знатности, которую он отвергал, а от глубокого, самобытного ума.
      Его противоположностью при той же остроте ума выглядел юрист, поэт и математик Пьер Ферма, спокойный, дружелюбный, с полноватым, чисто выбритым лицом, с блуждающей улыбкой в уголках чуть насмешливых губ и еще темные волосами до плеч.
      И наконец, невысокий, тихий и вежливый каноник - смутьян Пьер Гассенди, которого Сирано помнил по приватным занятиям с молодыми людьми.
      Сирано, узнав, что, кроме обрадовавшего его своим присутствием Гассенди, здесь и сам Рейс Декарт, книга которого он защищал от костра у Нельских ворот, и загадочный Пьер Ферма, делающий, как говорят, удивительные математические открытия, сразу почувствовал себя лучше, предвкушая беседы с такими людьми.
      Жозеф Ноде, любезно улыбаясь, распрощался со всеми и укатил в Париж в той же карете, чтобы известить его высокопреосвященство господина кардинала Ришелье о прибытии сопровождаемых Ноде по поручению посланника Франции при папском дворе Ноаля лиц, имеющих на руках письмо самого святейшего папы Урбана VIII.
      Сирано был помещен в отдельную комнату и не принял участия в беседе философов с Кампанеллой. Однако огорчение Сирано смягчилось появлением местного кюре, его первого учителя, в сопровождении друга детства Кола Лебре.
      Они вошли к Сирано, когда тот полулежал в кресле. Лебре расплылся в добродушной, сияющей улыбке и, подойдя к давнему другу, обнял его за плечи.
      - Сави, дружище! Как же я рад тебя видеть!
      - Сын мой, я горжусь, что сам его высокопреосвященство кардинал Ришелье в своей мудрой милости поручил тебе сопровождать сюда вызволенного им из заключения мученика-философа Фому Кампанеллу, который найдет здесь, во Франции, много расположенных к нему сердец, пробуждая в них надежду на светлое будущее людей на земле.
      - Ах, кюре! Друг мой Кола! Вы здесь, и это лучше всех лекарств. Отец Фома - изумительный лекарь. Я бы совсем встал на ноги, если бы решился принять его кровь взамен моей, потерянной при предательском пулевом ранении.
      - А что значит, Сави, принять его кровь? - спросил Лебре.
      - Наши лекари лечат многие болезни, "отворяя кровь", выпуская дурную, но ничего не оставляя взамен. Тело должно само восполнить потерю. Отец Фома Кампанелла, перенеся тяжкие мучения, как никто другой, познал, что такое потеря крови, и, находясь в темнице, написал медицинский трактат на примере лечения самого себя, что позволило ему выжить. В нем наряду с другими способами лечения он высказал мысль, что кровь другого здорового человека с успехом восполнит потерянную кровь больного. Но применить этот свой способ, отдав мне собственную кровь, отцу Фоме не удалось, ибо я не мог принять его жертвы, поскольку он для всего мира во много раз важнее, чем я.
      - Ты сурово судишь себя, сын мой, - заметил кюре. - Это и хорошо и плохо. Не всем в твои годы удалось написать пусть злую, но призывающую людей к исправлению комедию о педанте.
      - Вы читали ее, отец мой? Я рад! Но ведь ее никто не издал.
      - Пока мне попалась она в списках. И то, что ее прилежно переписывают, говорит в ее пользу.
      - А ведь отцы иезуиты подослали в театр людей, чтобы ее освистали.
      - Подождите! - прервал что-то надумавший Кола Лебре. - Если тебе нужна кровь здорового человека, то здоровее меня не найдешь во всей деревне. Давай попросим отца Фому Кампанеллу "отворить" мне кровь и перелить ее, как он того хотел, в твои жилы.
      - Что ты. Кола! Я и так поправлюсь.
      - Да таких, как ты, в гроб кладут.
      Сирано загадочно усмехнулся, но о гробах ничего не рассказал, связанный взятым с него Ноалем словом дворянина.
      После первой встречи с почтившими его приезд философами Кампанелла, придя к Сирано, узнал о готовности его друга детства предоставить ему свою кровь. Превратившись в лекаря, философ вооружился острым ножом и свежими бычьими жилами, за которыми сбегал в свою лавочку Кола Лебре. С помощью кюре, который оказался прекрасным ассистентом, Кампанелла артистически проделал неизвестную до той поры операцию. Отворив обычным способом кровь Лебре, он направил ее по бычьей жиле, как по трубке, во вскрытую вену Сирано, расположив Лебре выше его друга, чтобы кровь к нему шла самотеком. Тогда, конечно, еще не знали, что не всякую кровь можно переливать любому человеку, но кровь Лебре и Сирано, к счастью, оказалась, как ныне сказали бы, одной группы. Изрядно пополневший со времени наследования отцовской лавочки здоровяк Кола Лебре даже не почувствовал потери своей "избыточной", как он сам сказал, крови.
      Результат сказался быстро, щеки Сирано порозовели. Кюре смотрел на Фому Кампанеллу как на волшебника.
      - Я преклоняюсь перед вашим искусством, святой отец, как преклонялся перед вашим трактатом о Городе Солнца, - сказал кюре.
      - Это всего лишь долг человека, друг мой, - ответил Кампанелла. Лечение человека и лечение человечества. - После чего они вместе вышли, тактично оставив Сирано и Лебре вдвоем, дав им возможность вдоволь наговориться.
      Когда кюре вернулся, они все еще вспоминали свое детство.
      - Мог ли кто-нибудь из нас тогда думать, - воскликнул кюре, - что мудрый философ, указавший на зло собственности, сам будет у нас в Мовьере! Поистине господь руководит нашими поступками и сводит воедино неисповедимые пути!
      - Это не совсем так, дорогое учитель, - отозвался Сирано. - В том, что Фома Кампанелла здесь, виновны прежде всего вы, кюре. Если бы вы не внушили тогда мне, мальчишке, святость его идей отрицания такого зла, как собственность, кардиналу Ришелье не пришлось бы содействовать его освобождению... - На этом он оборвал себя. Кюре так и не понял, каким образом Сирано причастен к освобождению Кампанеллы. Не понимали этого в течение столетий и истории Франции, ибо те, кто это знал, не обмолвились и словом, а кардинал Ришелье сумел повернуть приезд Кампанеллы во Францию к своей выгоде.
      Меж тем новые друзья Кампанеллы решили дать ему отдохнуть после дороги. Рене Декарт и Пьер Гассенди вышли в сад и завели учтивый философский спор о сущности материи.
      Гассенди во всем видел только материальную суть мира, Декарт же настаивал, что материальная основа становится человеком лишь при ее совмещении с душой, превращающей неодушевленное тело в мыслящее существо. Однако оба сходились на том, что мир воспринять можно, лишь наблюдая его с помощью реальных чувств, а не слепо представляя по канонам веры.
      В доме послышался шум. На двор въехала карета. Захлопали двери. В комнату вошел Мазарини в скромной серой сутане с опущенными глазами, но решительными движениями.
      - Его высокопреосвященство, - жестко заговорил он, - господин кардинал Ришелье, осведомленный о вашем прибытии, господин Сирано де Бержерак, выражает вам благодарность за выполнение его поручения и как главнокомандующий французскими войсками, приказывает вам немедленно отправиться в полк, в роту гасконцев, и принять участие в боевых действиях против испанцев близ Арраса. Кстати, имейте в виду, что пулевая рана получена вами в нашей действующей армии, а не в Италии, где вы, слышите ли, никогда не были.
      - Монсеньор, - обратился к Мазарини Кампанелла, - я тревожусь за состояние здоровья своего пациента, которому едва ли следует садиться в седло и брать шпагу.
      - У его высокопреосвященства, отец Фома, иное мнение, суть которого мной изложена. Что же касается вас и письма святейшего папы Урбана Восьмого, какое вам надлежит вручить его высокопреосвященству господину кардиналу Ришелье, то он позаботился о том, чтобы это было сделано в подобающей обстановке в Лувре, где его величество король Людовик Тринадцатый даст вам особую аудиенцию в присутствии его двора.
      Сирано вскочил:
      - Я готов оказаться в рядах гасконцев и посчитаться с испанцами, которым я не намерен простить пущенной в меня из-за угла пули в Вечном городе.
      - Не забывайте, Бержерак, не там, а "на восточной границе Франции", - перебил Мазарини. - В боях близ Музона.
      - К востоку от Франции, - повторил Сирано. - За Музоном.
      - Решено! - внезапно воскликнул появившийся Лебре. - Мы едем вместе. Я вступаю в роту гасконцев вместе с тобой!
      ШЛЯПА КОРОЛЯ
      За день до появления Мазарини в Мовьере, едва Жозеф Ноде добрался до дворца кардинала Ришелье и был незамедлительно принят им, между ними произошел разговор.
      Ришелье выслушал сообщение Ноде о том, как он выполнил поручение господина Ноаля и доставил во Францию синьора Кампанеллу и сопровождающего его тяжело раненного испанской пулей господина Сирано де Бержерака.
      Когда же речь зашла о том, что Кампанелла и раненый юноша путь по Папской области до устья Тибра проделали в гробах, крышки с которых сняли лишь в открытом море, кардинал Ришелье нахмурился, встал из-за стола, сбросив привычно примостившегося у него на коленях кота, и стал расхаживать по кабинету так, что полы его повседневной сутаны с алой подкладкой стали развеваться.
      - Весьма скверные новости привезли вы мне из Италии, господин Ноде, - сказал он, выслушав доклад. - В ваших книгах, которые мне привелось читать, все устраивалось много лучше, чем получилось у вас на деле.
      - Но, ваше высокопреосвященство, - забормотал смущенный Ноде, оба беглеца благополучно прибыли во Францию и синьор Кампанелла привез с собой письмо святейшего папы Урбана Восьмого, адресованное вам лично. Синьор Кампанелла обязан вам вручить письмо сам, как повелел папа.
      - Прискорбно, что я не имею на руках этого письма, - опять недовольно заметил Ришелье, - Однако цепь логических построений позволяет мне прочесть его на расстоянии.
      - Ваше высокопреосвященство! Такое деяние доступно лишь вашему высокому уму.
      - Какой же вы писатель, господин Ноде, если не сможете представить себе, что МОГ написать святейший папа, направляя мне письмо с освобожденным узником после его тридцатилетнего заключения?
      - Увы, ваше высокопреосвященство, я должен признаться, что моего воображения недостаточно.
      - Здесь требуется отнюдь не воображение, почтенный Ноде. Во всяком случае, я благодарю вас за выполнение поручения нашего посланника в Папской области господина Ноаля, который получит повышение.
      - Слушаю, ваше высокопреосвященство, - поклонился Мазарини.
      - А вас, господин Ноде, я тоже хочу наградить направлением в качестве советника к губернатору Новой Франции.
      Ноде поник головой. Ему придется пересечь океан, отправляясь на край света, именуемый Новой Францией, претерпеть в пути все ужасы морской болезни и, увы, не скоро вернуться к домашнему уюту. Словом, будучи в достаточной мере проницательным, он представил себя рядом с египетским владельцем фелюги, который получил дополнительно 500 пистолей за молчание, а он, Ноде, - горькую милость всесильного кардинала.
      И бедный Жозеф Ноде рассыпался в благодарностях за полученное новое поручение, которое проклинал в душе.
      Отнюдь не лишенный писательского воображения, как упрекнул его Ришелье, он догадался, что кардинала, видимо, устроило бы не благополучное возвращение во Францию Сирано де Бержерака в сопровождении Кампанеллы, а их гибель в пути...
      Ришелье, отпустив незадачливого писателя, призвал Мазарини и срочно направил его в Мовьер для уже известного нам поручения, а сам приказал подать себе карету для поездки в Лувр к королю, чтобы застать его там раньше, чем тот отправится на охоту с ловчими птицами.
      Король не слишком обрадовался непредвиденному появлению кардинала, он вышел к нему в охотничьем костюме с недовольной физиономией, вытянув вперед шею.
      - Рад вас видеть, кардинал, - сказал он. - Надеюсь у вас хорошие новости, а не надоевшие мне жалобы на моих мушкетеров, умеющих держать шпаги в руках. Или вы в чем-то сомневаетесь?

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5