Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Лоскутное одеяло

ModernLib.Net / Биографии и мемуары / Катанян Василий / Лоскутное одеяло - Чтение (Весь текст)
Автор: Катанян Василий
Жанр: Биографии и мемуары

 

Загрузка...

 


Катанян Василий
Лоскутное одеяло

      Катанян Василий
      Лоскутное одеяло
      СОДЕРЖАНИЕ
      Эльдар Рязанов. "МОЙ ПЕРВЫЙ ДРУГ, МОЙ ДРУГ БЕСЦЕННЫЙ..."
      Инна Генс. О ДНЕВНИКАХ ВАСИЛИЯ КАТАНЯНА
      ЛОСКУТНОЕ ОДЕЯЛО
      ФИЛЬМОГРАФИЯ
      "МОЙ ПЕРВЫЙ ДРУГ, МОЙ ДРУГ БЕСЦЕННЫЙ..."
      На встречах со зрителями, в том числе в США, я несколько раз получал записки примерно такого содержания: "В некоторых ваших фильмах встречается фамилия Катанян. Почему? Это выдуманная фамилия или вас что-то связывает с конкретным человеком?"
      И в "Иронии судьбы", и в "Забытой мелодии для флейты", и в "Привет, дуралеи!" персонажи произносят фамилию Катанян. Когда по сюжету сценария требовалось упомянуть какого-либо человека, мы с Брагинским всегда вставляли в диалог фамилии наших друзей. Естественно, если речь шла об упоминании в хорошем смысле, а не в дурном. Это были наши авторские забавы, домашние радости.
      Так вот, Вася Катанян был моим самым дорогим, самым светлым другом...
      Однокурсники - Станислав Ростоцкий и Зоя Фомина, Вениамин Дорман и Лия Дербышева, Виллен Азаров и Василий Левин - называли его ласково Васька, Васенька, Васисуалий. Вася был среди нас самым элегантным и самым остроумным. Элегантность его была прирожденной. Все мы в 1944-45 годах ходили черт-те в чем, в залатанных штанах и заштопанных рубашках. Но Вася, носивший обноски, как и остальные, выделялся франтовством: напялит на себя немыслимый берет или накинет какой-нибудь яркий шарф и прямая ему дорога на подиум - показывать моды нищих. Хотя слово "подиум" мы тогда не знали. Васе была свойственна особенная пластика - отточенные, почти балетные жесты, грациозная походка, а его длиннущие ноги как бы говорили о том, что принадлежат аристократу. Но куда все это девалось, когда он шел сдавать сессию? Элегантность испарялась, перед экзаменатором сидел испуганный, замордованный студент, косноязычно что-то мямливший. Это оставалось для нас загадкой. Мы готовились к каждой сессии, как правило, вместе - Зоя Фомина, Виля Азаров, Вася Катанян и я. Знали мы предмет одинаково, Вася иной раз лучше нас, но сдавали зачеты и экзамены по-разному. Мы трое получали почти всегда пятерки, а несчастный Вася не вылезал из троек. Он почему-то всегда, всю жизнь робел перед начальством, а педагог, принимавший экзамен, был для Васи, несомненно, начальником. Особенно Катанян пасовал перед марксистско-ленинской теорией. Надо сказать, что кафедры марксизма-ленинизма были во всех институтах в те годы на особом привилегированном положении: за ними стояла власть, Сталин, Министерство государственной безопасности, коммунистическая партия и тому подобные страшилки. Двойка по политической дисциплине тогда приравнивалась к неблагонадежности.
      Педагогов этих кафедр студенты не любили, да они во ВГИКе в большинстве своем были еще какие-то увечные. Например, заведующий кафедрой марксизма Пудов - хромой, глава кафедры политэкономии Козодоев - одноглазый, а преподаватель марксистско-ленинской эстетики (надо же!) Козьяков был вообще слепой. Студенты сложили байку, будто хромой Пудов и одноглазый Козодоев вместе принимали экзамен. И Пудову понадобилось выйти из аудитории. "Хорошо, - сказал Козодоев, - только ты быстро: одна нога здесь, другая там". - "Ладно, - согласился Пудов и добавил: - А ты тут смотри в оба".
      Шутка была жестокой, но все эти так называемые ленинцы в отношениях со студентами вели себя как садисты.
      Так что, как говорится, "ты - мне, я - тебе".
      Наш сокурсник Лятиф Сафаров после зачета у Степаняна, который особенно славился своими издевательствами, заикался три месяца. Потом заикание прошло.
      А Васе садист Степанян задал такой вопрос:
      - Что такое дальтонизм?
      Затюканный педагогом Вася, погрязший в мало ему понятных терминах "эмпириокритицизм", "махизм" и прочих, только таращил глаза на экзаменатора.
      Тот улыбнулся высокомерно:
      - Как вам не стыдно, Катанян. Это же из области медицины.
      И сладострастно влепил Васеньке двойку. Но, честно говоря, Вася терялся на любых экзаменах, даже таких, как история театра или литературы...
      Помню трагический случай, который произошел с моим другом и нашей однокурсницей Наташей Соболевой на экзамене по актерскому мастерству. Будущие режиссеры обязаны были уметь играть. Актерское мастерство у нас вел Владимир Вячеславович Белокуров, легендарный Валерий Чкалов из одноименного фильма Калатозова и несравненный Чичиков из мхатовских "Мертвых душ" Гоголя.
      Вася и Наташа подготовили отрывок из булгаковских "Дней Турбиных" знаменитую сцену Шервинского и Елены Тальберг. Они играли блестяще, пожалуй, талантливее всех на курсе. Но на экзамене, когда начался прогон приготовленных студентами отрывков, Вася с Наташей для храбрости выпили чекушку водки. Разумеется, без закуски. А их отрывок, как лучший, Белокуров поставил напоследок. Так что очередь до них дошла не скоро. За это время исполнителей развезло, и когда наконец они вышли на сцену, вернее сказать, выползли, они с трудом и вяло пробубнили текст, доблестно провалив замечательную сцену, которую прекрасно играли на репетициях.
      По главному предмету - кинорежиссуре - Вася тоже учился далеко не блестяще. Первые работы, которые мы должны приготовить, были литературные. Сначала надо было выбрать какое-то учреждение и написать о нем документальный очерк. А потом на основе собранного материала сочинить сюжетную новеллу. Среди учреждений, которые предпочли студенты, - вокзал, морг, пожарная команда, "Скорая помощь" и т.д. - Вася выбрал психбольницу для алкоголиков. Его документальные заметки об алкоголиках были полны юмора, и мы, однокурсники, дружно ржали, когда он читал на занятиях свой опус вслух. Несмотря на это, ему поставили тройку, да еще и отругали за несерьезность. Думаю, из Катаняна мог бы получиться непревзойденный комедиограф, но после такого отпора Вася перестал сочинять что-либо веселое, а стал как все. Только скучнее, ибо вынужден был наступить на горло собственной песне.
      Самое поразительное, что, то ли в силу лености, то ли беспечности, Вася никогда не был в психбольнице для алкоголиков. Он с моцартовской щедростью все сочинил. Документальный очерк с замечательными подробностями он выдумал от начала до конца. Никто не заподозрил, что мы имеем дело с талантливой фантазией, а вовсе не с копией действительности.
      На втором курсе мы как режиссеры ставили отрывки из классики. Васисуалий выбрал сцену свидания в тюрьме Катюши Масловой и князя Нехлюдова из "Воскресения" Л.Н.Толстого. Был конец сорок пятого года, и во ВГИКе, незадолго до этого вернувшемся из эвакуации, катастрофически не хватало мебели. И постановщик, сумев раздобыть только один стул и один стол для своей декорации, посадил Катюшу на стол, а Нехлюдова, которого изображал Виллен Азаров, на стул. Всем курсом мы посмотрели отрывок Катаняна.
      - Ну, во-первых, - сказал Г.М.Козинцев и показал на Азарова, - князь находится в сильно младенческом состоянии. Его надо немедленно рассчитать. А во-вторых, Катанян, почему вы посадили Маслову на стол?
      Вместо того чтобы честно признаться, что он не смог достать нужную для сцены мебель, режиссер Вася решил запудрить мозги мастеру.
      - Я хотел показать, что Катюша морально выше Нехлюдова.
      Козинцев парировал немедленно:
      - Тогда водрузили бы ее на шкаф!
      И он показал на пустой книжный шкаф, который почему-то стоял в аудитории...
      В конце сороковых годов наша кинематография выпускала 6-8 фильмов в год. И перспективы для самостоятельной работы у нас не было никакой. Козинцев стал уговаривать нас перейти на отделение документального или научно-по-пулярного кино.
      - Лучше самостоятельно работать и делать фильмы из жизни ткачих или насекомых, чем бегать за бутербродами для постановщика в художественном кино.
      Логика, за которой стояла суровая жизненная реальность, в его словах, конечно, была. И студенты, составлявшие второй эшелон курса, дав слабину и отказавшись от честолюбивых надежд, поддались уговорам мастера. Среди тех, кто перешел к нашему педагогу по документальному кино Арше Ованесовой, прекрасному режиссеру хроники, оказались я, Зоя Фомина, Лия Дербышева и Василий Катанян.
      Итак, мы стали режиссерами-документалистами. Пришли мы в кинохронику в 1950 году, когда документальное кино не имело никакого отношения ни к жизни, ни к документу, ни к правде.
      Вертовские традиции были позабыты. Никому не приходило в голову использовать скрытую камеру. Если кого-то сняли небритым или плохо одетым эти кадры выбрасывались еще в монтаже. У наших кинохроникеров образовался совершенно противоестественный для репортера инстинкт. Если во время съемки оператор видел через глазок камеры какой-то непорядок, ну, например, начался пожар, перевернулась машина, возникла драка и т.д., он автоматически выключал камеру, прекращал съемку, ибо знал - это не пойдет, зачем зря тратить пленку. Тогда как любой западный хроникер, повинуясь нормальному журналистскому инстинкту, в подобные моменты автоматически включал киносъемочный аппарат.
      В 1954 году мне и Васе предложили сделать фильм об острове Сахалин. Нам всегда нравились люди необычные, события из ряда вон выходящие, где проявлялись незаурядные качества людей, их мужество, воля, самопожертвование, дружба, и мы с удовольствием взялись за работу над фильмом о далеком восточном острове.
      Команда, которую мы с Васей собрали, отправляясь на далекий остров, была молодежной и оказалась очень дружной. Все участники этой экспедиции вспоминали в последующие годы съемки на Сахалине как праздник. Розыгрыши, шутки, вечеринки, романы, атмосфера братства и взаимовыручки - так мы работали на Сахалине.
      Дальневосточная экспедиция была счастливым периодом нашей жизни. Каждодневная работа над киножурналами и выпусками новостей после возвращения с Дальнего Востока невольно толкала к стереотипности мышления. Мы чувствовали, что постепенно утрачиваем свежесть взгляда, начинаем думать штампами. Готовые рецепты, годящиеся на все случаи жизни, стали часто подменять творческие поиски.
      И я понял - мне надо уходить в художественное кино.
      Вася не хотел переходить на "Мосфильм". Но он нашел свою, особую нишу в насквозь политизированном документальном кинематографе. Он добился, правда, не сразу и с большими трудностями, права делать биографические ленты о людях искусства. И сумел в своем творчестве уйти от высокопарной патриотической трескотни и погрузиться в творческие миры Аркадия Райкина и Поля Робсона, Майи Плисецкой и Людмилы Зыкиной, Сергея Эйзенштейна и Всеволода Вишневского, Родиона Щедрина и Тамары Ханум. Конечно, ему не удавалось совсем уйти от идеологического "нужника", и, делая какую-нибудь заказную "вампуку", он очень страдал и проклинал свою профессию...
      Долгие годы из-за какого-то навета Вася был невыездным, его без объяснения причин не выпускали за границу. Я, будучи уже довольно популярным субъектом, добился аудиенции у начальника ОВИРа, и Васе наконец разрешили ездить за рубежи нашей страны, откуда он каждый раз дисциплинированно возвращался. Вообще я не знаю другого такого законопослушного человека, как Вася. При этом он, конечно, ненавидел советский строй, но никогда не боролся с ним, он боялся. Страх сидел в нем, как почти в каждом из нас, но в Васе его, пожалуй, сконцентрировалось больше. Его политическую позицию я бы охарактеризовал так: тайный пассивный антисоветчик... Но вернемся лучше к историям, которыми так богата жизнь моего товарища.
      Хотелось бы поведать о Василии Катаняне как о защитнике Родины... Первое сентября 1944 года, наш первый учебный день во ВГИКе. Весь курс, а нас было тогда около 20 студентов, явился на первый день занятий по возможности нарядно одетым. Себя помню в первом в моей жизни костюме, справленном мне к началу учебы родителями с большим материальным напрягом. Девять часов утра. Первый предмет "Военное дело". Юношей отделили от девушек, и военрук повел парней на стадион, кажется, "Буревестник", что находился позади ВГИКа в нескольких минутах ходьбы. Моросил дождь. Военрук вывел нас на беговую дорожку стадиона и скомандовал: "Ложись!" Однако никто не лег. Тогда последовали отборные выражения, перемешанные с угрозами выгона из института. И мы все покорно плюхнулись в своих лучших одеяниях на грязную беговую дорожку.
      - По-пластунски вперед - марш! - скомандовал военрук.
      Я помню до сих пор его имя и фамилию: Павел Мацкин.
      И мы поползли. Так нас встретил ВГИК.
      Почему-то это всем нам крайне не понравилось. Мы ожидали совсем другого.
      К следующему занятию бывшие фронтовики и инвалиды войны принесли справки, что они освобождены от занятий по военному делу. Остальные парни раздобыли заверенные медицинские справки, что они все больны такими недугами, что их участие в военных упражнениях попросту немыслимо. Болезни у всех оказались чудовищными, страшно вспомнить. Только два студента не сумели раздобыть себе липовых документов - Вася Катанян и Элик Рязанов. Когда, придя на следующее занятие, Павел Мацкин увидел вместо 12-14 парней только двоих, он в сердцах воскликнул:
      - С двумя студентами я вести занятия не намерен!
      И покинул аудиторию.
      Так случилось, что на нашем курсе предмет "Военное дело" выпал из программы. В те годы студент покидал стены родного вуза, пройдя весь курс военных наук, а также армейские двухмесячные сборы, в чине лейтенанта запаса. Но так как мы с Васей не обучались военному ремеслу, то в наших военных билетах осталась запись (цитирую): "Рядовой, годный, необученный. Солдат".
      Однако военкомат не дремал и время от времени присылал повестки о том, что надо пройти двухмесячные сборы, чтобы стать лейтенантом. Мы с Васей после окончания ВГИКа работали на Центральной студии документальных фильмов и каждое лето разъежались в экспедиции на три-четыре, а то и больше месяцев в разные районы Советского Союза. В это время приходили повестки о явке на сборы, но мы отсутствовали. Мы не отлынивали, не скрывались, не избегали этого жребия. Просто мы были молодыми, активными, и студия не позволяла нам сидеть в Москве. Я так ни разу и не встретился с повесткой, а у Васи такая встреча произошла. И мой друг отправился зарабатывать лейтенантство куда-то во Владимирскую область. Трудно представить себе человека более не подходящего для армии. Швейк со своим якобы идиотизмом попросту отдыхает рядом с Васей. Хотел бы я, чтобы читатель взглянул на фотографию бравого солдата Катаняна. Из солдатчины Вася мне писал:
      "Спим в палатках по сто человек, тело к телу. Если один захотел перевернуться на другой бок, то остальные девяносто девять вынуждены сделать то же самое...
      Когда ты читаешь в газете в сводке погоды "...Заморозки на почве...", то знай: это заморозки на мне..."
      Лучшими днями своей боевой жизни Вася считал те две недели, когда его направили денщиком в семью какого-то старшего лейтенанта. У Васи была типичная внешность, как говорят сейчас, "лица кавказской национальности", хотя армянином он был только наполовину. Когда жена офицера увидела перед собой нескладного долговязого "чучмека", на котором форма сидела как на корове седло, она спросила:
      - А ты по-русски разумеешь?
      Вася ходил с лейтенантшей на базар, носил за ней корзину с продуктами, утирал сопли двум офицерским ребятишкам, сажал их на горшок, вытирал попки и пересказывал им перед сном диснеевские сказки. Семья старлея полюбила и оценила солдата. С прекрасным отзывом о проведенном армейском учении Вася получил чин лейтенанта запаса, хотя до конца жизни он так и не знал, откуда из ружья вылетает пуля - со стороны приклада или со стороны дула...
      Однажды году эдак в 1957 мы переезжали на дачу, которую снимали в Загорянке. Вася приехал, чтобы помочь нам погрузить на грузовик всяческие шмотки, корыта, детскую кроватку, матрасы, стулья, продукты, постельное белье и так далее, которые перевозились на летний сезон. Наша дочь Ольга - ей было лет шесть - сидела в коридоре на сундуке, на котором по ночам спала ничья бабушка, а взмыленные мы - Вася, моя жена Зоя и я - сновали мимо Ольги на улицу к грузовику.
      Вдруг нагруженный скарбом Вася остановился и назидательно сказал:
      - Вот, Оля, запомни! Не трудно родить ребенка, трудно пятнадцать лет вывозить его на дачу.
      И, отирая пот, двинулся из коммуналки на лестничную площадку...
      В этой же передней произошла и другая сцена. Ранним утром раздалось три звонка, это нам. Заспанный и встревоженный, я ринулся ко входной двери. Ничья бабушка мирно посапывала на сундуке. 1951 год - время тревожное, жив и процветает Берия, и ранний звонок, конечно, не сулил добра.
      - Кто там? - хрипло спросил я.
      - Вам телеграмма!
      Я ни от кого не ждал телеграммы. Ясно, что случилось нечто плохое почтальон принес дурную весть. Я распахнул дверь, расписался спросонок и вскрыл телеграмму. Она была из Ашхабада.
      Текст гласил:
      "Сбрил усы целую Вася".
      Катанян в это время работал ассистентом Романа Кармена, который снимал документальную ленту "Советский Туркменистан".
      И еще он мне писал оттуда:
      "Если ты слышишь по радио, что в Ашхабаде плюс 38 градусов, то знай, это температура внутри ашхабадского холодильника..."
      Где-то году в 1947 занятия по истории русского искусства проходили у нашего курса в Третьяковской галерее. А в то время Васин отец - известный литературовед, специалист по Маяковскому, автор многих книг о замечательном поэте, муж Лили Брик - справил себе новое зимнее пальто. Старую шубу Василий Абгарович подарил своему сыну Васе-маленькому. Кстати, у моего друга сохранились детские книги, подаренные ему Маяковским. Васе тогда было лет пять. На одной из книг поэт написал: "Маленькому Васе от большого Володи". Но вернемся к шубе с отцовского плеча. Пальто, конечно, оказалось сильно поношенное, но оно было изнутри подбито мехом енота. В прежние времена такие одеяния носили народные артисты уровня Собинова или Шаляпина. Короче, вид у шубы с изнанки был дорогущий, буржуазный. И каждый раз, когда кончалось занятие в Третьяковке и студенты-голодранцы заполняли раздевалку, гардеробщик в униформе пытался подать Васисуалию манто, надеясь получить за это чаевые. Но у Васи в кармане всегда был только один рубль, чтобы добраться на метро до своей "Вороньей слободки" на Разгуляе. Между хозяином шубы и гардеробщиком начиналась борьба. Ведь если Вася позволил бы себе вдеть руки в рукава шубы, любезно протянутой служителем вешалки, он вынужден был бы топать до дому пешком. Эта перспектива не улыбалась вечно недоедавшему студенту, и он упорно вырывал шубу из рук гардеробщика. Тот в надежде схлопотать рубль не уступал. Они дергали пальто изо всех сил, каждый к себе. Дорогой, но почтенного возраста мех трещал и рвался. Иногда побеждал Вася, но иной раз гардеробщик оказывался сильнее, и тогда Вася, делая хорошую мину при плохой игре, изображал из себя барина. У него это получалось артистично, а далее он брел до дому через всю Москву пехом.
      Вася жил в Доброслободском переулке на Разгуляе напротив Московского инженерно-строительного института. В одноэтажном особняке обреталось около десяти семей. Это была Коммуналка Коммуналковна Коммуналова. "Воронью слободку" из "Золотого теленка" я представляю именно так. Вася жил там с мамой Галиной Дмитриевной. О Васиной маме надо сказать особо. Она была энергичной, веселой, остроумнейшей женщиной, хотя жизнь на ее долю выпала тяжелая. В 1938 году ее оставил Васин отец, уйдя к Лиле Брик. Чем только не занималась Галина Дмитриевна, чтобы выжить, прокормить себя и сына. Она и выступала на концертах, где пела цыганские романсы, и работала машинисткой, и сдавала половину комнаты жильцам - у них были две смежные комнаты, одну из которых перегородили. Я думаю, что Вася свой легкий характер унаследовал от мамы. Отношения между матерью и сыном были по форме приятельскими, а по содержанию они глубоко любили друг друга.
      Студенческие вечеринки мы всегда устраивали у Катанянов. Это был гостеприимный дом с очаровательной компанейской хозяйкой. Мы относились к Галине Дмитриевне как к старшей подруге, с кем можно было поделиться личными секретами, неудачами, успехами. Она была мудра, афористична в оценках и всегда очень доброжелательна. Хотя язычок у нее был острый.
      Однажды на рассвете, часиков эдак в шесть, мы после веселого застолья покидали Васину квартиру. Вася довольно сильно наклюкался и привязал к своему поясу веревку. Другой конец веревки был привязан к ручке таза. Вася объяснил нам, что если ему станет нехорошо, то таз у него тут же, под рукой. Мы гурьбой прошли большой коридор и высыпали на крыльцо. Вася помахал нам и заявил, что отправляется в уборную. На улице мы встретили Галину Дмитриевну, которая возвращалась домой из гостей. Мы объяснили ей, что Вася с тазом на привязи ушел в туалет. Галина Дмитриевна прошла в комнату, где стол был завален грязной посудой. Минут через десять Вася не появился. Мама, обеспокоенная, направилась к уборной и дернула дверь. Было заперто изнутри.
      - Ты долго еще будешь там сидеть? - спросила мама.
      Из уборной ответа не последовало.
      - Ты что, совсем с ума сошел? - поинтересовалась Галина Дмитриевна.
      Вася не отвечал. Тогда мама начала барабанить в дверь и честить сына-пьяницу почем зря. В уборной царило молчание.
      - Я тебе покажу! - вскрикнула мама.
      В это время дверь открылась, и из туалета вышел сосед. А Вася, оказывается, уже давно плескался в коммунальной ванной.
      Вообще-то с ванной в этой квартире существовали проблемы. Горячей воды не было, ибо дровяная колонка от старости разрушилась. И Вася, не любивший баню, шлялся по друзьям, у которых были ванные комнаты, где и мылся. Помню, он даже умудрился помыться на нашей с Зоей Фоминой свадьбе. И в три часа ночи из ванной нашей коммуналки раздавались Васины восклицания:
      - Какая замечательная свадьба! И вкусно, и выпивки полно, и можно помыться!
      Как-то раз, уходя с компанией гостей после моего дня рождения, он остановился у булочной, где из хлебного фургона, как обычно поздно вечером, хлеб подавался в квадратное отверстие в стене магазина.
      Вася неожиданно для всех быстро забрался в хлебный фургон, улегся на пустые нары из-под лотков и свернулся клубком.
      Когда его стали стыдить и выгонять, он кротко объяснил:
      - Не трогайте меня! Я городская булочка!
      Читатель может решить, что мой друг был алкоголиком, пьянчужкой, но это не совсем так. Однако выпить на праздник и в гостях любил и был в этом состоянии очарователен...
      Мне довелось быть свидетелем со стороны жениха на свадьбе моего друга. Вася женился довольно поздно, на подходе к сороковнику. Помню, как он мне рассказывал об Инне. Инна родилась в Эстонии в еврейской семье искусствоведа Юлиуса Генса, знаменитого библиофила. Его библиотека славилась на всю Европу. Инну воспитывали, помимо мамы, бонны и гувернантки. Ее учили, кроме ее первого языка - немецкого, - французскому, эстонскому, английскому. В доме на стенах висело множество картин знаменитых художников.
      Одиннадцатилетняя Инна сидела на дереве и радостно приветствовала Красную Армию, входившую в Таллинн в сороковом году. По секретному сговору с Гитлером Прибалтика, как и часть Польши, отходила к Советскому Союзу. Установление советского режима принесло неисчислимые бедствия семье Генс. Дом был разорен, библиотека украдена, семья лишилась крова, родители Инны умерли.
      И вот этой аспирантке-бесприданнице (от прежней роскоши у Инны осталась только одна картина Коровина) Вася предложил свою руку и сердце. На свадебном обеде Инна показала себя во всем блеске: такой вкусной телятины я не ел никогда, ни до, ни после этого события. Выйдя замуж, Инна как-то утратила секрет приготовления этого привораживающего блюда. Очевидно, за ненадобностью. Жена Васе досталась замечательная, и это еще раз говорит о его вкусе и безошибочном умении разбираться в людях. Она готовила превосходно, а помимо этого стала еще кандидатом искусствоведения, специалистом по японскому кино (выучила еще и этот язык), автором ряда книг и монографий о киноискусстве Страны восходящего солнца. Но главное, она была любящим и преданным другом.
      Свекровь Галина Дмитриевна и свекровь in low Лиля Брик души в ней не чаяли.
      В сентябре 1994 года Вася позвонил мне:
      - Помнишь ли ты, что ровно пятьдесят лет назад мы с тобой встретились?
      Я помнил. Больше того, я помнил, что полвека мы с Васей дружили, ни разу у нас не случалось ни одной размолвки и никакой черной кошке не удалось пробежать между нами. Было решено отметить нашу золотую дружбу. Это, конечно, придумал Вася. Я бы никогда до такого не дотумкал. Золотая свадьба редко, но бывает. Про золотую дружбу я услышал впервые. Пригласили друзей - повод для застолья был редкостный, из области рекордов в Книге Гиннесса...
      Особое отношение у Васи было к подаркам, которые он обожал дарить. Но, правда, иногда и отнимал обратно. Помню, на заре нашей дружбы он подарил мне какую-то картинку, а через два года пришел, снял эту картину со стены и сказал:
      - Она у тебя повисела. Хватит. А теперь я ее подарю такому-то. Пусть повисит у него.
      Это случилось в эпоху нашей общей чудовищной бедности.
      В последние годы Катанян поступал так:
      - Ты все равно будешь делать мне подарок ко дню рождения. Так вот, в Краснопресненском универмаге на первом этаже направо отдел посуды. Там есть чайный сервиз на шесть персон за тридцать восемь рублей. Но там их два - в синий горошек и желтую клетку. Так вот, возьми тот, который в синий горошек.
      Или поступали такие указания:
      - На Новом Арбате в магазине "Мелодия" в отделе классики продается альбом оперы "Пиковая дама" за восемь рублей. Подари мне этот альбом.
      Это все он, разумеется, мог купить сам, но, заботясь о друзьях, чтобы они не ломали головы (известно, как трудно выбрать подарок!), шел нам на помощь. И всегда его выбор останавливался на недорогих вещах, чтобы не ударило по карману. Сам же он делал порой подарки поистине царские. Например, мне он презентовал автолитографию портрета С.М.Эйзенштейна работы Нади Леже, или же подлинную гравюру 1813 года "Переход Наполеона через Березину", или же, ни больше ни меньше, офорт Пабло Пикассо, им подписанный (не Васей, а Пикассо).
      Вася был неистощим в проявлениях дружества. Однажды, за неделю до очередного моего дня рождения, он сказал:
      - Мне все равно придется сделать тебе подарок. Так вот, я придумал, что тебе подарить. Мы с Инной снимем с тебя груз забот по этому поводу и устроим твой день рождения в нашем доме. Ты можешь пригласить четверых гостей (если больше, то будет тесно), отметим это событие у нас. А мы с Инной постараемся не ударить в грязь лицом по части угощения.
      И не ударили! Я, признаюсь, никогда не слышал о подарке в такой оригинальной форме. Мы замечательно отметили мой день рождения на катаняновской территории вместе с нашими друзьями.
      Был шикарный стол. Отменные яства, приготовленные заботливыми и талантливыми руками Инны и Васи, таяли во рту (Вася, как и жена, был кулинар-выдумщик. В отличие от меня - обжоры, Катанян слыл гурманом). Как сама идея, так и ее воплощение оказались демонстрацией дружеских чувств. Года через два я сплагиатничал, и мы с женой Эммой устроили Васин день рождения у нас на даче. И тоже было здорово.
      Последняя акция такого рода оказалась печальной. Я, несмотря на сопротивление Инны, устроил ему поминки. Его родные и друзья собрались после похорон в ресторане Дома актера. Но наше траурное сборище оказалось на редкость, как это ни кощунственно звучит, веселым. Конечно, все застолье было окрашено скорбью, нежностью и теплом. Но при этом присутствующие вспоминали смешные, анекдотические, забавные случаи и истории, виновником которых был наш общий незабвенный друг. Думаю, Вася остался бы доволен.
      И потом, в первый день его рождения после кончины, и в первую годовщину смерти, которые отмечала Инна, наши дружеские застолья проходили так, как будто Вася сидел рядом за столом: шутки, остроты, каламбуры царили в нашей компании. Духовное влияние Васи было таково, что он продолжал жить в наших душах и сердцах.
      Вообще умерший человек продолжает жить после смерти до тех пор, пока его помнят близкие, пока они поверяют свои поступки нравственным мерилом ушедшего. Эффект присутствия Катаняна в моей жизни поразителен. Мы с Эммой часто говорим: "Жаль, что Вася этого не видел...", "Вася бы это одобрил...", "Как ты думаешь, какое мнение было бы у Васи?..", "Вася так бы не поступил..." Я думаю, Вася будет жить в сознании своих друзей до тех пор, пока всех нас не станет.
      Всю жизнь Вася вел дневник. За несколько лет до выхода на пенсию он принялся записывать занимательные истории, связанные со знаменитостями, с которыми его сводила судьба. Я помню его первые литературные опыты. Они, честно говоря, не производили особого впечатления. Мне показалось, что записи были суховатыми и в чем-то ученическими. Но раз от разу его документальные воспоминания становились все добротнее, мастеровитее, талантливей. В большинстве своих новелл он опирался на дневниковые записи. Поэтому во всех его мемуарах совершенно нет вранья. Правда, его нет еще и потому, что Вася не выносил приблизительности, неточности и сочинительства, когда речь шла о конкретных людях. С выходом на пенсию он предался этой своей литературной слабости со страшной силой. И однажды дал почитать довольно пухлый том своих сочинений моей жене Эмме. Рукопись представляла собой не только литературный текст. Книга была любовно и с выдумкой переплетена и являлась шедевром оформительского искусства. Рассказы были снабжены и проиллюстрированы не только редкими, уникальными фотографиями персонажей и героев, но еще и газетными вырезками, театральными программками, пригласительными билетами, подлинными записками, адресованными Васе, рисунками и автографами. Это производило сногсшибательное впечатление. Эмма, которая и до чтения Васиных опусов обожала его, после знакомства с литературными и художественными талантами моего друга заобожала его еще больше и сказала:
      - Это надо немедленно напечатать!
      А если Эмма что-то решила, то... Короче, она принялась за дело.
      Мемуары получили название "Прикосновение к идолам". И родилась замечательная книга, одна из самых лучших в серии "Мой 20 век". Эту серию, имеющую большой читательский успех, придумал "Вагриус".
      В последние годы жизни к моему другу пришла подлинная писательская слава. Сколько благодарных откликов, добрых писем, проникновенных слов, восторженных рецензий выпало на его долю в девяносто седьмом и девяносто восьмом годах. "Прикосновение к идолам" оказалась одной из самых раскупаемых книг в серии "Мой 20 век". Я невероятно рад, что Вася узнал триумф, услышал так называемые "медные трубы". Он воспринял этот успех очень достойно. Но, конечно, он был счастлив...
      У меня нет этой книги Васи с надписью мне, его самому старому другу. Однако в нашей семье есть экземпляр "Прикосновения к идолам". На ней рукой автора написано:
      "Дорогой Эмме - основоположнице, которая, прочитав мою рукопись и воскликнув: "Ее же надо немедленно печатать!", тут же позвонила куда надо В.Григорьеву. - И вот вам результат - экземпляр № 1.
      С благодарностью и любовью В.Катанян.
      Все еще ХХ век
      Июнь 1997".
      Все это, дорогой читатель, предисловие к дневникам моего незабвенного друга. Он писал их больше пятидесяти лет, и писал не для печати, а для себя, для памяти. Правда, незадолго до смерти он начал готовить свои записи к публикации. Эту работу закончила Инна Генс, верный друг, жена, помощница Васи. Далеко не каждый человек способен привлечь внимание к событиям своей жизни. Тем более состоят они из мгновенных оценок, мимолетных суждений, мыслей об увиденном, услышанном и прочитанном, из сиюминутных впечатлений о действительности. Эти записи могут привлечь внимание широкой публики только в том случае, если автор обладает зоркостью глаза, индивидуальным мышлением, талантом изложения и кодексом чести и морали. В.В.Катанян - личность высокой человеческой пробы. Познакомиться с его жизнью, с его душевной щедростью, с его уникальным юмором - счастье для читателя.
      Кстати сказать, читая сегодня его дневники, я вижу, что описания некоторых событий у нас с Васей не всегда совпадают. Правда, не совпадают только в деталях, что важно. Думаю, что Васина память лучше, нежели моя. Во всяком случае, точнее. Ведь записывал он свои впечатления в тот же день, а я полвека спустя... Так что, дорогой читатель, пусть вас не обескураживают те несовпадения, которые возникнут при чтении моего предисловия и дневников замечательного Васи.
      Вот и все. Я благодарю судьбу, что она одарила меня таким другом. Рассказывая о Василии Катаняне, я хотел передать собственную любовь и нежность к нему и попытаться заставить читателя разделить со мной эти чувства...
      После тяжелой истребительной болезни Вася умер 30 апреля 1999 года...
      Боже! Как мне его не хватает...
      Эльдар Рязанов
      P.S. Очень часто в последнее время передо мной встает почему-то одна и та же картина. Конец сороковых годов. Наш курс на станции метро "Бауманская". Мы все веселые, немного выпившие, садимся в вагон поезда метро. Поздно, уже около часа ночи. Вася, у которого мы гуляли на вечеринке, пошел нас провожать. Поезд тронулся, и мы увидели, как на пустом перроне Вася принялся танцевать канкан. Он танцевал лихо, задирая свои длиннущие ноги выше головы. Его танцующая фигура удалялась и вскоре скрылась. Поезд вошел в тоннель...
      О ДНЕВНИКАХ ВАСИЛИЯ КАТАНЯНА
      Я открываю тоненькую школьную тетрадку, исписанную еще не установившимся детским почерком. Это - дневниковые записи девятилетнего Васи Катаняна с соответствующими возрасту орфографией и синтаксисом.
      29, IV м. апреля 1933 г. 20 в. Когда я пришол в школу нам задали: уроки на дом и мы пошли в зал пение.
      Мы репетиривали одну тужи самую песню 24 р. Я так устал что не мог стоять на ногах. потом я пришол домой и Маша сказала: иди кушать. я сел в папино кресло и увидел перед собой штук 5 или 6 гренок. Я быстро сел за еду и жадно лопал.
      Потом я пошол к кати и стали писать плокат ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН соединяйтесь. потом мы с катей полезли на стул и стали достовать кардон и мы поклеили Ленина.
      30, IV 1933 г. апр. Сегодня когда я встал я вышил на двор и начал прыгать через веревку и потом пошол пить чай и потом гулять и пошол в школу нам надо прийти в час а я пришол в 10 и довольно много ждал два часа. потом когда я пошол в зал нас учительница выгнала из зала. Была жарища и я очень вспотел и на мне была шапка как у лечека. И мне было очень не приятно потому-что у меня все время снимали и одевали на вшивые головы и давали мне чужие шапки. Наконец-то мы выстроились по групам - но не пошли в зал потому что мы стояли плохо ну наконец нашу групу пустили в зал и мы начали петь песню а потом играть.
      Вдруг вышла учительница по пению и вызвала 1в 1б я вскачил на сцену и мне дали флажки.
      Потом я встал в колону и учительеца открыла стцену. Мы начали петь песнию. потом когда прешол конец песне и мы зделоли поворот на право и пошли со стцены, потом другие групы начали выступать. а потом когда кончелся утренек наша група пошла за гостинцами и нам дали по 7 печеней по 2 конфете по 1 перожку и яблуку!!!
      Конечно, очень многие из нас начинали вести дневник, и в детстве, и особенно в юности, да и в более позднем возрасте. Но у многих ли хватило сознательного упорства вести его на протяжении многих лет, на протяжении всей жизни?
      Все важное о своем житье-бытье абсолютно еще неграмотный мальчик заносил в свою первую ученическую тетрадочку-дневник. А важным ему в те годы казалось все:
      1 января 1934 г. 20 в. у нас был такой обед: суп с клецками и на второе пюре картофельное и месные котлеты...
      5 января 1934 г. 20 в. Меня вчера мыли голову шею и ноги.
      6 января 1934 г. 20 в. Я сегодня котался на котке. Котался хорошо 11 раз упал.
      7 января 1934 г. 20 в. Сегодня я котался на котке с Сережей Григорьевым. Я котался очень хорошо 12 раз упал...
      11 января 1934 г. 20 в. "Сегодня у нас были гости они разбили тарелку и стакан и сожрали всю ветчину и мандорины и мне не оставили", - обиженно свидетельствует он.
      А вот и встреча с литераторами: "22 января 1934 г. я был на утринике. Там выступали пионеры читал книжки Чуковский Маршак и Ильинский. Ильинский читал "Человек расеиный" "Лодыри и кот" "Мышауси и катауси". Чуковский читал "Мой до дыр" и читал некоторые слова детей. Так я познакомился с Чуковским и Маршаком".
      12 февраля 1934 г. 20 в. Сегодня я был в музее искусств. Мне он очень понравился. Там показывали разные старинные вещи.
      20 марта 1934 г. 20 в. Я вам еще ничего не расказывал что на против нашего дома есть КЛУБ "строителей". Туда часто ходят ребята смотреть спиктакль и кино.
      21 марта 1934 г. 20 в. Сегодня я ходил в тот же клуб с Олей и там были такие номера: сначала мы все начали кричать что завещал тов. Ленин. Учится учится и учится.
      Потом вышел один артист и начал играть на пионине, другой на скрипке. Потом все вместе. Потом вышла пивица и начала пет очень плохо (неуд) и припиват: люли люли потом начали танцават. Вышла барыня и начала расказывать скаску Пушкина. Было очень скучно и мы ушли.
      24 марта 1934 г. 20 в. Сегодня у нас были гости. Были: Лева (деректор кино фабрики) Лиля (жена Маяковского поэта и Примакова), Женя, Ося, Лиза, Шиваров, мама папа и я. У нас была такая закуска:
      1) Махрокули, лобъи с орехами и подливка из орехов.
      2) Суп чихиртма с курицей
      3) второе отбевные котлеты с картошкой
      4) а на третие как вы думаити что?
      МАЗАГРАН !!! МАЗАГРАН !!!
      да да самый настоящий мозогран то есть мороженое из кофе, яиц, ваниль, сахар, и молоко.
      Всем гостям понравился
      О Б Е Д.
      И так, изо дня в день, мальчик записывал свои впечатления о виденном, слышанном и пережитом. Сначала это были вещи незначительные, хотя по-своему забавные и трогательные. Правда, обращает на себя внимание одна необычная деталь. Датируя свои записи, маленький Вася помимо числа и года пишет везде: "20 век". Трудно поверить, что ребенок чувствовал глубинный ход времени. Но тогда почему?
      Судьба не напрасно дала перо в руки этого мальчика. Не случайно вооружила его упорством и способностью остро воспринимать мир. В последующей долгой жизни ему предстояло многое увидеть, встретиться с многими выдающимися или просто интересными людьми. И он не позволил им пройти бесследно: все они остались на страницах его дневника. В этом, наверное, и состоит его уникальность.
      Шли годы. Мальчик Вася вырос, стал кинорежиссером-документалистом, Василием Васильевичем Катаняном (1924-1999), и продолжал вести дневник до конца своих дней. Сохранилось семнадцать тетрадей с его записями: сначала это были школьные тетрадки, затем так называемые "общие", потолще, и наконец толстые тетради большого формата.
      Если его детские записи фиксировали главным образом события, то, по мере взросления, он стал относиться к дневнику как к любимому другу, которому поверял свои мысли и чувства. Он подробно записывал свои впечатления от прочитанного и увиденного, а был он заядлым театралом и балетоманом. Часто вносил в дневник высказывания интересных людей, с которыми сталкивался. Мелкие приметы времени обретали под его пером неожиданную выразительность.
      Читая книги, Василий Васильевич порой выписывал в свой дневник заинтересовавшие его фразы, выражения, иногда целые страницы. С годами он начал вклеивать в дневник программки концертов и театральных спектаклей, фотографии, пригласительные билеты, газетные вырезки - все, что казалось ему интересным и что хотелось сохранить в памяти.
      Когда появилась возможность ездить за рубеж в командировки или в качестве туриста - Василий Васильевич и здесь не расставался с дневником. А вернувшись, иногда посвящал поездкам отдельные альбомы с текстом и иллюстрациями.
      Обращался он к своему дневнику не всегда регулярно. Полностью отсутствуют записи, относящиеся к концу 30-х годов и первым двум годам войны. Могу лишь предположить, что тяжело переживаемый развод родителей в 1938 году удерживал его, человека закрытого, от того, чтобы доверить свои горести даже бумаге. Были годы и месяцы, когда он вел записи часто и подробно. Были годы, когда, в связи со съемками очередного фильма, подолгу мотался в командировках и месяцами не дотрагивался до дневника. Но потом, когда он возвращался домой, в дневнике появлялась строчка "За это время" и по памяти записывалось то, что хотелось запомнить.
      Уверена, что Василий Васильевич вел дневник для себя, не думая о том, что он когда-либо может стать достоянием читателей. Как не помышлял он и о публикации своих книг о Лиле Брик, Сергее Параджанове, Майе Плисецкой. Он оформлял их, снабжал множеством иллюстраций, отдавал переплести и сохранял для себя. Он не мог предположить, что наступит время, когда они будут опубликованы.
      И только в 1997 году Василий Васильевич начал готовить дневники (вернее, очень выборочные их фрагменты) к печати. Так, он отбросил большинство оценок прочитанного и увиденного, многие подробности своей работы над фильмами, записи о многочисленных посетителях (ведь в его дом постоянно стремились люди, и соотечественники, и иностранцы, желавшие взглянуть на квартиру, в которой жила Л.Ю.Брик). Он также не включил в текст свои впечатления о путешествиях за рубеж, поскольку то, что в 60-70-е годы казалось нам чудом, сегодня превратилось в обыденность. От своих зарубежных поездок он сохранил для публикации только записи об интересных встречах или забавные наблюдения. Иногда он добавлял "P.S. 1997" или "P.S.", чтобы зафиксировать свое изменившееся отношение к какому-либо событию, дописать вновь обнаруженные факты.
      В сущности, "Лоскутное одеяло" представляет собой своеобразный коллаж из дневниковых записей и связанных с ними воспоминаний. Заголовок для своих дневников Василий Васильевич заимствовал у почитаемого им балетмейстера Мориса Бежара, который как-то заметил: "Я - лоскутное одеяло. Я весь из маленьких кусочков, оторванных мною ото всех, кого жизнь поставила на моем пути".
      "Это сказано словно про меня, - записал Василий Васильевич. - Перепечатав свои дневники более чем за полвека, я их так и озаглавил". Однако читатель сразу заметит, что "лоскутное одеяло" нашито на прочную основу: этой основой являются личность самого Василия Васильевича Катаняна и те исторические условия, в которых протекала его жизнь. Я убеждена, что и после того, как забудутся имена многих персонажей, населяющих эти страницы, сами дневники останутся как свидетельство об историческом времени.
      Внимательному читателю может броситься в глаза сходство отдельных фрагментов дневников с ранее вышедшей книгой воспоминаний "Прикосновение к идолам". Но это неизбежно. Ведь жизнь прожита одна, а "Прикосновение к идолам" прямо вырастало из дневниковых записей автора.
      Смерть помешала Василию Васильевичу завершить работу над дневниками. Я взяла на себя смелость, оставив в неприкосновенности его текст, добавить кое-что из того, что мне показалось несправедливо и напрасно опущенным. Эти восстановленные фрагменты текста даются в квадратных скобках. Делая дополнения, я неукоснительно следовала принципу, которым руководствовался и сам Василий Васильевич: не включала отдельные записи, озаглавленные им "Сор из избы", задевавшие некоторых из ныне живущих людей, кого Василий Васильевич ни в коем случае не хотел обидеть публично.
      В некоторых местах дневниковые записи неприметно перетекают в более поздние воспоминания Василия Васильевича. Это, конечно, отступления от принципа дневника. Но так получилось у автора в процессе доработки текста, получилось непроизвольно, и я не посчитала себя вправе что-либо менять или редактировать. Зато я постаралась снабдить дневники краткими примечаниями и фильмографией, чтобы читателю было легче ориентироваться в тексте.
      Это не значит, что в своих дневниках Василий Васильевич раскрылся полностью. О некоторых, может быть, самых потаенных пластах своей внутренней жизни он не стал писать. Внешне легкий, общительный, артистичный, Василий Васильевич на самом деле был натурой скрытной.
      Надеюсь, что читатель, открыв для себя дневники Василия Катаняна, не только познакомится с их автором, но и прочувствует время, в котором жило его поколение.
      Инна Генс
      ЛОСКУТНОЕ ОДЕЯЛО
      ИЗ ДНЕВНИКОВ 1943-1999 ГОДОВ
      1943
      Из Омска в августе 1943-го я десять дней ехал в Москву, в эшелоне, с мешком картошки, кило топленого масла в двух водочных бутылках и сотней яиц в картонной коробке. Москва меня обрадовала до слез. Мама была на фронте с концертной бригадой. Я продолжал работать токарем, как и в Омске, на оборонном заводе 82 в Тушино по 12 часов в день или по 12 часов в ночь.
      Дорога на завод была трудной и отнимала массу времени - два часа в один конец плюс 12 часов работы. Из дому я шел пешком до метро "Красные ворота", ехал с пересадкой до "Сокола", там садился на 12-й троллейбус и ехал до канала. Там проверяли пропуск у москвичей, и не дай бог его было забыть! И от туннеля канала до завода шел пешком, это минут сорок. Так же обратно. За опоздание снимали 200 грамм хлеба в продуктовой карточке. У меня редкий месяц проходил без этой урезки - ведь часто приходилось долго ждать двенадцатого троллейбуса.
      В Москве я водил компанию с Линой Лангман и ее знакомыми. Аркадий Лангман - видный архитектор эпохи конструктивизма, его знаменитый дом СТО (Совет труда и обороны) в Охотном ряду ныне стал Государственной Думой. Лина была студенткой, и ее знакомые тоже, один я был рабочим и мог принимать участие в вечеринках лишь урывками. Вечеринки были веселые - с танцами и скудной едой в складчину. Пару раз я ночевал на лавке в комендатуре - в Москве был комендантский час, а за буги-вуги на вечеринках время летело незаметно...
      Помню, как мы все выбежали на улицу смотреть первый салют в честь освобождения Белгорода. Через несколько дней оттуда приехала мама и рассказывала много интересного.
      Потом очень хорошо помню, как мы помчались по Кировской к Садовой, смотреть, как вели пленных немцев. Это было 17 июня 1944 года. Москвичи стояли плотной толпой вдоль всей трассы в мрачном молчании. Слышалось только шарканье немцев. Кто шел понуро, кто с нахальной усмешкой, я запомнил одного, который подмигнул хорошенькой Ларочке, и мы дружно плюнули в его сторону. Мы долго смотрели, пока не прошла последняя колонна, за которой ехали поливочные машины, убирая мостовые - немцы кидали окурки, писали...
      Окончив с грехом пополам вечернюю школу рабочей молодежи в Тушино, я осенью 1944 года поступил во ВГИК, и тут уже началась другая жизнь.
      1944
      18 сентября. Экзамены сданы, и мы, студенты режиссерского факультета Г.М.Козинцева, начали знакомиться друг с дружкой. На пятый день устроили у меня вечеринку-складчину, болтали, танцевали и кое-как выясняли кое-что. Впечатление пестрое.
      Стасик Ростоцкий, фронтовик, с протезом ноги. Кра-сивый интеллигентный парень, улыбчатый, но серьез-ный. Говорит бесконечные монологи и не слушает собеседника. Знаком с Эйзенштейном.
      Виллен (Виля) Азаров, симпатичный, знает немецкий (в детстве жил в Германии) и множество голливудских фильмов, и кто где играет, словно они его родственники.
      Веня Дорман. Любит шутить, его отец композитор, он написал "На карнавале музыка и краски...", что исполняет Изабелла Юрьева. Оказывается, я Веню видел еще в 1942 году в Омском цирке, он выступал мальчиком-феноменом: ему говорили помножить 457 399 на 512 073 и он тут же отвечал - сколько. Я его узнал, он мало изменился, так как очень курчавый.
      Галя Лебедева - восторженная дура.
      Вася Левин - огромный блондин-хохотун, часто причмокивает, прежде чем сказать что-либо.
      Зоя Фомина - уже училась в каком-то институте, но потом перешла во ВГИК. И веселая, и серьезная, и умная. Аккуратная и дисциплинированная, но в то же время компанейская.
      Галя Минайченкова. Странно смеется, симпатичная, выбрали ее старостой, у всех стреляет папиросы, говорит: "Не будь жмотом (вместо "пожалуйста"), дай закурить". Покрывает нас при прогулах.
      Эльдар Рязанов. Самый юный из нас. Смешливый, компанейский. Феноменальная память, стихи запоминает с ходу. Тоже стал говорить: "Не будь жмотом".
      Ира Чистякова. Интеллектуалка, любит формулировать. Когда смеется, то краснеет. С ней интересно разговаривать. Страшная судьба: отца ее зарезали, когда мама была беременна. А в начале августа 1945 года, когда Ира отдыхала, мама поехала ее навестить в дом отдыха (о чем Ира не знала, а сестра была в отъезде), маму сбила машина, ее никто не хватился, и ее похоронили в общей могиле... Сейчас Ира живет с сестрой-калекой и старой нянькой.
      Шемшурин. Очень молчаливый, а когда говорит, то неинтересно.
      Марина Карповская. Красивая пышноволосая девушка. Звезд с неба не хватает, но прислушивается к умным ребятам.
      Лятиф Сафаров. Азербайджанец из Баку. Веселый, темпераментный, со страшным акцентом. Очень по-дробно-многословный.
      Лия Дербышева, уже окончила МЭИ. Серьезная, но иногда вдруг взрывается смехом. Стремительная, малоконтактная, из тех, про кого говорят "Шутки в сторону!".
      Лева Кулиджанов, его перевели к нам с другого курса. Так же плохо одет, как большинство из нас, но часто говорит о прошлой шикарной жизни, и я люблю его слушать.
      Аркаша Ушаков. Деревенский. Видели его пару раз, все время говорит: "Уезжаю сено косить" или "Еду ставить избу". Так оно или нет, но мы уважительно молчали.
      Иосиф Ольшанский. Серьезный юноша, медлительный. Часто в пример приводит систему Станиславского, о которой никто из нас толком не знает. Мы его прозвали "Система".
      Валя Вирко. Случайная блатная девочка, очень элегантная. На сборищах может танцевать до упаду и говорить, пока не кончится слюна.
      Наташа Соболева. Окончила педагогический, из Костромы. Очень толковая, серьезная. Держится особняком.
      Вот таких нас набрали. Что-то с нами будет через шесть лет? Пока что все полны энтузиазма и готовы завоевать мировые экраны.
      11 октября. Сегодня мы Козинцеву читали наши биографии, чтобы он с нами познакомился и мы друг с другом. Ростоцкий читал про себя очень интересно, в конце, не дочитав, в том месте, где про атаку, чуть не зарыдал и вышел из аудитории... Было очень тяжело. После него рассказ другой девочки показался бледным и неинтересным.
      12 октября. Сегодня на режиссуре (Козинцев, Хохлова, Кулешов) читал биографию я, все смеялись, а потом Козинцев сказал, что мне нужно повзрослеть. Ну что ж.
      [14 октября. Днем был в институте, ничего не делали, удрали с русской литературы. Дома жрать нечего, ходил в магазин, но ничего не добыл.]
      18 октября. Дали задание: описать характер человека по окружающим его вещам. Когда я это рассказал, Лиля Юрьевна вытряхнула свою сумку - смогу ли я описать ее характер по содержимому? Там оказались: рецепт для краски волос, расписка о внесении денег в фонд помощи детям фронтовиков, жетоны на сдачу бутылок, пенсионная книжка, рецепт, коробка пирамидона, пачка папирос, карандаш, продуктовая карточка, письмо, записная книжка, губная помада, гривенник, доверенность на получение денег, трамвайный билет и гребенка. Какой же у нее характер?
      Вечером сидел дома, мыл посуду и читал.
      19 октября. Выпускник Натансон защищал диплом по режиссуре. Мы все набились в зал, так как никогда не видели, как это бывает. Он снял "Грозу" по Марку Твену. Ставил комедию, но никто не смеялся. Тем не менее диплом дали.
      Вчера был новый преподаватель по истории театра, который сказал, что терпеть не может кино. Гм-м...
      По истории кино смотрели немой "Человек и ливрея" с Эмилем Яннингсом, он очень здорово играет. Вечером в "Художественном" смотрел "Песнь о России" с Робертом Тейлором. Американский дирижер приезжает в Россию и женится на колхознице. Играют и снято хорошо, но все вместе взятое - чушь собачья.
      20 октября. Сегодня опоздал в институт, так как долго стоял за хлебом. Ужасно холодно в аудиториях, сидим в пальто, как Азаров, или в ватниках, как я. Сергей Васильевич Комаров, замдиректора, который читает нам зарубежное кино, попросил нас разгрузить машину с углем и асбестом, а в награду показал "Гибралтар"* Штрогейма и "Иезавель" с Бетт Дэвис. Вторая картина замечательная. Дома не горит свет.
      21 октября. Сегодня с Александрой Сергеевной Хохловой (она ассистент Козинцева) обсуждали наши работы на тему "Человек и среда", и в самый разгар споров, когда никому ничего не ясно и все в тупике, она говорила: "Все понятно! Дальше!"
      23 октября. Эйсымонт привез свой новый фильм "Жила-была девочка". О ленинградской блокаде. Но не чувствуется страшного голода и ужасов, картина так себе. Потом была дискуссия. Кулешов сказал, что много сюсюканья. Эйсымонт был страшно пьян, залез на стол и кричал: "Встать, когда в зале сам Кулешов!" Мы очень смеялись, что было неуместно, учитывая тему фильма, но не могли удержаться при виде всей этой петрушки.
      В воскресенье ходил на спектакль Анны Гузик "Маленькая мама". И оперетта, и труппа - буза, но Анна Гузик блестящая актриса типа Вертинского - движения, руки, мимика... Мне страшно она понравилась.
      24 октября. На военном деле получил два, так как не смог собрать и разобрать затвор винтовки. Удивительный тупица. С горя пошел на "Детфильм" наниматься в "Отцы и дети". Вошла ассистентка и сказала: "Его мы кинем в эпизод", и мне стали подбирать и примерять штаны.
      Сильва Горовиц сказала маме: "Я безумно люблю ходить в кино, потому что там не надо думать, что надеть".
      28 октября. У нас на Разгуляе, там, где раньше был Гастроном, открыли коммерческий магазин. Зашли с Рязановым, понюхали, ужаснулись ценам и ушли. (Кажется, так во сне городничего из "Ревизора" - пришли две крысы, понюхали по углам и ушли.) При нашей стипендии 140 рублей:
      масло - 1100,
      мясо - 350,
      сахар - 500,
      конфеты - от 500 до 1500 ("Мишки"),
      лимон - 60,
      пачка печенья - 120,
      картошка - 30.
      Хлебом и мукой не торгуют в коммерческих.
      1 ноября. Опаздывая, выскочил из дома как угорелый, и забыл кошелек с талоном на обед. Весь день голодный. На режиссуре была неразбериха, Хохлова не знала, чем нас занять, и говорили про сумасшедший дом. Съездил домой, дома еды не было, а потом снова поехал сниматься на "Детфильм" в "Поединке" к Легошину. С нашего курса снимался Лева Кулиджанов и девочки с актерского. Массовка на почтамте. Режиссер был спокойный, а оператор и звукооператор очень кричали. Было холодно, но интересно, а главное - получу деньги!
      3 ноября. Была дневная съемка у Легошина, снимали вестибюль гостиницы "Москва". Беседовал с какой-то девицей на заднем плане. Потом побежал на новую картину Пырьева, он привез показать студентам "В шесть часов вечера после войны" - музыкально-лирический фильм по сценарию Гусева и Пырьева. Почти весь в отвратительных стихах. Не война, но оперетта. Поют ни к селу ни к городу. Хуже всего сценарий, а фильм снят неплохо. Ладынина плоха, а Самойлов и Любезнов играют хорошо. Конец войны, который мы так ждем, показан каким-то необыкновенно крупным салютом. Музыка неплохая, но марш артиллеристов ("Из сотен тысяч батарей за слезы наших матерей") написан почему-то в ритме... канкана. А вальс понравился. Домой пришел ни жив ни мертв от голода.
      4 ноября. Л.Ю. сказала про С.Кирсанова: "Ну его, опять он будет рассказывать, как гладит свои брюки и выводит пятна, я его пятна уже знаю наизусть; и как Рая быстро снашивает вещи, а он носит долго. Ну его!"
      [Дочитал "Блеск и нищету куртизанок" Бальзака. Мне у него не нравится, что все романы о деньгах, и хоть деньги играют громадную роль в жизни людей, но читать об этом противно. Миллион действующих лиц, я запутываюсь, когда "люди называются на одну букву".]
      [6 ноября. Сегодня решили устроить вечеринку в складчину у Вали. Было человек 16, много незнакомых, пили, танцевали, пели, было безумно омерзительно! Скука дикая, сидели всю ночь, и уйти нельзя было. Клянусь никогда больше не ходить на ночные сборища, когда много народу и в незнакомые места.]
      7 ноября. Был институтский вечер в Доме актера, стены украсили шаржами, на одном из них я в синем фраке:
      Мадам, уже падают листья,
      И осень в смертельном бреду,
      О, где ты, искусство чистое,
      Не в ВГИКе ль тебя я найду?
      Это сочинил наш студент Леня Ольшанский.
      11 ноября. Ходил с Иркой в Театр миниатюр на обозрение "Где-то в Москве". Есть смешные сценки, понравилась Миронова, но во всех программах она одинаковая. Уж не это ли называют "своим почерком"?
      15 ноября. На режиссуре Хохлова велела мне читать свою работу про психбольницу. Никто ничего не приготовил, и я отдувался за всех. Задали несколько вопросов. У меня недовольство работой и плохое настроение.
      17 ноября. Мама уехала на концерты с Ильей Набатовым. Вечером в Камерном "Раскинулось море широко", неинтересно, все в одинаковых кителях и друг от дружки не отличить.
      22 ноября. На режиссуре (Хохлова) Рязанов читал свою хронику, какое-то учреждение. Было плохо написано и непонятно, что там делают. Все критиковали и ругали. Затем Дорман читал свое про цирк. Неплохо, но все ожидали большего. Вечером вернулась мама, и я ходил в баню.
      29 ноября. Ольшанский читал свою работу "Рынок". Написано неплохо, похоже, и я все увидел.
      5 декабря. Возвращался из института в троллейбусе с Хохловой, и всю дорогу разговаривали. Она рассказывала про охоту в Сталинабаде, довольно путано, и сама же смеялась. Сколько у нее зубов!!!
      6 декабря. Показывали "Летчик-испытатель" с Кларком Гейблом и Мирной Лой. Я ожидал большего, судя по разговорам. А оказалось - смесь "Жди меня" и "Чкалова".
      Азаров читал "Вокзал" - написано без плана, с массой ненужных подробностей и повторов.
      9 декабря. Из-за холода отменили режиссуру, и Хохлова погнала нас в зал, где показала "Великого утешителя" Кулешова с нею в главной роли. Очень хорошо.
      12 декабря. В институте холод, как в трамвае. В просмотровом на потолке иней. Я сижу, как пленный фриц, в чужом кашне, повязанном на голову. Вечером ходил в Консерваторию на концерт Софроницкого. Холодно в зале, ему холодно, и играл он холодно. Но мне понравилась "Лунная".
      13 декабря. Собачий холод в институте. Ростоцкий читал про сумасшедший дом. Интересно, но очень уж длинно. Хохлова сказала, что это нам так кажется из-за холода. "Система" долго городил чушь. Мы просто окоченели.
      14 декабря. На Студии кинохроники С.Юткевич показывал сегодня "Освобожденную Францию", мне оставил пропуск. Фильм смонтирован из заграничной хроники. Картина хорошо построена и очень интересна.
      17 декабря. Фомина читала свою работу про морг. Хорошо написано, но страшно. Получил подшитые валенки из починки, сегодня уже ходил в читалку, тепло! Читал Сталина для семинара.
      21 декабря. Днем была генералка "Мадемуазель Нитуш" в постановке Р.Симонова, худ. Акимов, танцы Румнева и Мурзей. Искрометный, веселый спектакль с прелестной Г.Пашковой - музыкальна, танцевальна. Успех триумфальный. Надюшу Мурзей вызывали без конца, я очень рад за нее, мы знакомы еще с Омска, где она работала в Театре миниатюр с мамой и бывала у нас дома. Жила она очень трудно, нуждалась, а тут - триумф!
      23 декабря. На Сценарной студии смотрел последнюю голливудскую картину "Задержите рассвет" с Шарлем Буайе, Оливией де Хевилэнд и Полетт Годдар. Любовная история, где все трое играют великолепно.
      25 декабря. Ходил с Региной Горовиц в Камерный на "Без вины виноватые" с Коонен. Скучно, Коонен не понравилась, манерна. Темпераментный дебютант Кенигсон (сын Кручининой). Коонен за ним просто не поспевала.
      26 декабря. В Доме кино "Человек № 217" М.Ромма. Прекрасно снято Волчеком. Кузьмину не люблю, а замечательно играет Л.Сухаревская. Фильм производит большое впечатление.
      29 декабря. Приехал Григорий Михайлович Козинцев, это для нас приятный сюрприз. Рассказал свою биографию интересно и остроумно. Закончил так: "Быть в кино, чтобы знать жизнь, и быть в театре, чтобы знать искусство".
      30 декабря. Сегодня Козинцев смотрел наши актерские этюды, которые делала с нами Вронская из МХАТа. Назвал все это цыплячьей выдумкой и дамским рукоделием. Вронская тут же сказала, что это ее инициатива.
      1945
      Новый год встречал у Л.Ю. и отца. Там были Штеренберги, Брюханенко, Гринкруг, Денисовский, Яхонтов с Поповой и Лещенко. Татьяна Ивановна пела под гитару романсы, очень хорошо. Оттуда зашел к Азарову, от него - к Кулешову с Хохловой, где праздновали ребята с их курса. От них уже под утро меня занесло к Лине Лангман, там была масса народа. Я был сильно пьян, и мне было весело.
      2 января. Был Козинцев, занимались мастерством актера. Дал этюд на холод, меня вызвал первым, я что-то придумал и выполнил. Он пришел в уныние и на моих ошибках построил лекцию. Одно его занятие дает больше, чем три месяца с Вронской.
      3 января. Сегодня занимались у Марины Карповской из-за холода в институте. Все делали этюды, я тоже (с иголкой). Всем ясно, что Козинцев все больше и больше в нас разочаровывается.
      6 января. В институте был такой адский холод, что отменили рисунок и мастерство актера. На Сценарке смотрел "Голубого ангела" с участием Марлен Дитрих, 25-ти чернобурок и Лиги наций. Очень понравилась Марлен Дитрих в умопомрачительных платьях.
      У отца вышла книга-летопись о Маяковском "Литературная хроника".
      11 января. Сегодня в Доме кино премьера первой серии "Ивана Грозного" Эйзенштейна. Столпотворение, мы еле-еле протырились и с Азаровым весь сеанс стояли в проходе.
      Картина замечательно снята, Тиссэ - натура, Москвин - павильоны. Композиция, свет, портреты - невиданные. Но драматургия вялая, по сравнению со сценарием много эпизодов отсутствует. Из актеров лучше всех Бирман.
      19 января. Занимались с Хохловой режиссурой у Вали Вирко. Наташа Соболева читала интересную работу о музее Маяковского. А Лева Кулиджанов прочел настоящее эссе о скачках и светской жизни. Мы слушали, развесив уши. Потом вдруг Шемшурин вылез с пожарной командой, где насмешил всех (кроме Хохловой) фразой "Выскочила пожарная собака, держа грудного ребенка во рту".
      22 февраля. Сегодня, поднимаясь по лестнице домой обедать, умер Осип Максимович Брик, от разрыва сердца, мгновенно. Страшно потрясен, безумно, очень жалко.
      Вчера ездили с девчонками на "Мосфильм" наниматься в массовку, но удалось только встать на учет в актерский отдел. Зашли в павильон. Там дикий холод, пока в "Адмирале Нахимове" снимали Дикого, у него так замерзли руки, что их укутали пледом, как муфтой. Пудовкин приплясывал, чтобы согреться.
      Сессию сдал благополучно, и кончился испытательный семестр. Отчислили четверых.
      24 февраля. С утра поехал к Брикам. В час дня привезли гроб, тело положили, украсили цветами и поехали в Литературный институт, там состоялась панихида. Народу была масса. Пудовкин, Юткевич, Кулешов, Шкловский, Сельвинский, Кирсанов, Михалков, Волков, Леонидов, Маршак, Рина Зеленая, Барнет, Рита Райт... Выступали Шкловский, Юткевич и Волков.
      В крематории выступали Кассиль и Барнет. Хохлова очень плакала. Первой прощалась Женя, за ней Лиля Юрьевна. У Л.Ю. текли слезы, когда его опускали. Больше всех ее жалко.
      15 марта. У Бриков все входит в норму. Но как-то скучно, тоскливо без Оси. "Так и будет!" К.Симонова в Ленкоме. Ужасная скукота - небольшая фабула растянута на 4 акта. Только хорошо играют Бирман и Берсенев.
      "Седьмой крест" из Голливуда. Цепь новелл. В главной роли Спенсер Треси. Повествование ведется от имени умершего человека. Запомнилась еще Елена Вайгель. Сильная картина.
      "Нашествие" Роома интересно. Понравился Олег Жаков и меньше Ванин.
      "Желание" Любича и Борзеджа с Марлен Дитрих и Гари Купером. Шикарный авантюрный фильм. Там она, обольщая, поет "Записку", ту самую, из репертуара Шульженко. Марлен Дитрих ослепительна.
      19 марта. На военном деле меня ругал военрук и несколько раз заставлял ложиться в снег. Он не верил, что я действительно не могу ползти по-пластунски, считал, что я делаю это нарочно. Из института поехал в распределитель, но масла не было.
      21 марта. Был на выставке театральных художников. Все "Бесприданницы" да "Недоросли", понравились лишь два эскиза.
      22 марта. "Варьете", немая картина 1925 года Дюпона с Лиа де Путти и Эмилем Яннингсом. Огромное впечатление. Потрясающая сцена убийства в номере и потом пробег Берты-Марии за Яннингсом. До чего он талантлив, как выразительна его фигура! Лиа де Путти незабываема в последних кадрах фильма. Хоть и немое кино, а сильнее "Голубого ангела".
      23 марта. Ездил с Анель Судакевич в Дом моделей на Кузнецкий, разговаривали с Амировой насчет работы. Тамара Томасовна обещала дать перерисовывать модели.
      27 марта. Отменили занятия, какие-то мы заброшенные, Козинцев не появлялся три месяца.
      "Сестра его дворецкого" с Диной Дурбин - милая, очаровательная актриса.
      29 марта. В Доме кино был юбилейный вечер ВГИКа - 25 лет. Показывали монтаж из картин с актерами-вгиковцами: Хохлова, Фогель, Комаров, Шатерникова, Войцик, Барнет, Водяницкая...
      Потом голливудская антигитлеровская картина "Пять гробниц на пути в Каир", очень интересно. Анн Бакстер, ее проход по лестнице... Замечательный фельдмаршал в исполнении Эриха фон Штрогейма - без рычания, карикатуры, а именно ужасен. Огромное впечатление.
      Вечерами сижу и тиражирую модели Голиковой. Потом их рассылают по ателье. Происходит это так: в Доме моделей мне показывают платье или пальто на манекенщице, я его скрупулезно срисовываю, все вытачки, а потом дома рисую это в виде модной картинки, на даме шляпа, с сумкой и т.п. Раскрашиваю акварелью. Много уходит денег на бумагу и краски, много времени, а платят мало.
      2 апреля. "Иван Грозный" в Малом. Ожидал скуки, но понравилось, особенно артисты Соловьев, Пашенная и Гоголева. Гоголева замечательно двигается. Декорации халтурные, писаные.
      3 апреля. Премьера "Лисичек" Лиллиан Хелман в Театре Революции. Пьеса немного вяловата, но понравилось из-за актеров. Правда, Половикова в главной роли немного искусственна, но хорош Ханов, дебютантка Вера Орлова очень естественна и необыкновенна Раневская в роли бедной родственницы, роль трагическая - во всяком случае в ее трактовке. Понравился Рындин.
      4 апреля. На режиссуре делали этюды на "постепенность нарастания". Я делал с телефоном, довольно говенно, но остальные еще хуже, особенно Соболева и Азаров. Это все видели за версту, но Хохлова была непроницаема в высоких зашнурованных ботинках, по-моему, в тех, что она снималась в "По закону" сто лет назад. У Чистяковой с Ростоцким зашел спор об искусстве актера, в результате чего Ирка расплакалась и продолжала спорить в слезах.
      5 апреля. Показывали старую американскую немую "Воинствующие скворцы", всю построенную на смешной драке. И мы поняли, что эпизод драки в джаз-оркестре "Веселых ребят" полностью слямзен оттуда.
      6 апреля. Наконец-то приехал Козинцев! Читал о характере и дал задание описать характер человека и то, что повлияло на формирование этого характера.
      7 апреля. Сегодня Козинцев рассказывал о своей постановке "Отелло" в Александринке. Яго - неудачник, "декадент", а Отелло - воплощение лучших качеств людей своего времени. Но так ведь все трактовали? Или я не так понял?
      8 апреля. Воскресенье. Несмотря на выходной, мы занимались. Ну и петрушка же была! Козинцев читал наши курсовые работы (происшествия). На экзамене в конце семестра Кулешов поставил мне еле-еле тройку и обругал отпиской. Я рассказывал про алкоголика, который видит сон, что у него под руками все превращается в спиртное (как у царя Мидаса все в золото) и он умирает от жажды. Просыпается он трезвенником.
      Козинцев разругал работу Ростоцкого (нашу гордость и оплот), Эльдара, Дормана стер в порошок, Азарову сказал, что его работа - это рассказ для четырехклассников в журнале "Лягушонок" братьев Тур и Шейнина, только хуже. Чистякову сдержанно похвалил. Я был в полуобмороке от страха, когда он взял мою работу - еще бы! все пятерочные работы он разругал, чего же ждать мне с тройкой? И вдруг: "Вот кто меня порадовал - это Катанян". И пошел хвалить. Это были самые счастливые минуты моего пребывания в институте. И еще очень похвалил Фомину - она написала про человека с искусственным сердцем. Вот так: одни педагоги нам ставят тройки, а другие за то же пятерки - и наоборот. И все они классики кино. Кому же верить, у кого учиться?
      9 апреля. Мусолили "Отелло". Плохой перевод Анны Радловой, еле поняли, кто кого задушил.
      11 апреля. Занимались с Козинцевым у Вали Вирко. Опять всех расчихвостил за "происшествия". Никто ничего не понимает, и все сбиты с толку.
      Денег нет, с едой туго. У меня в ужасном состоянии ботинки, и я написал заявление в профком, там Соболева обещала помочь, дать ордер на галоши.
      14 апреля. Все возбуждены в связи с Берлином, только про это и говорят. Всюду "Жуков, Жуков, Жуков". Все говорят, что по окончании войны ему поставят на Красной площади памятник из белого мрамора - он на белом коне. Я даже повесил дома его портрет, вырезанный из "Огонька".
      Соболева сказала: "Вася, галош нет, тебе могут дать ордер на три метра ситца. Поезжай на Рижский рынок, обменяй его на ботинки или галоши. Мне самой нужна юбка, а мне дали ордер на боты. Поедем вместе". Мы все выкупили и поехали. Ходили полдня, она сменяла боты на сумку и полушалок (вместо юбки), а меня все подбивала на черные лаковые штиблеты, страх божий, но я все же нашел подходящие галоши, не новые, но не текут и теперь у меня ноги сухие.
      16 апреля. Еще раз "Иезавель" с Бетт Дэвис и Фонда. Гениально. По-моему, единственная интеллектуальная актриса американского кино.
      "Живой труп" в Ленкомсомоле. Поставлено без затей. Понравилась Кручинина (мать Наташи Дорошевич) и Берсенев. Кстати, Наташа рассказывала, что ее мать, старая и опытная актриса Кручинина (вдова Власа Дорошевича), дружит с Валентиной Серовой и делится с нею секретами, как делать маленькие актерские пакости Окуневской и Гиацинтовой.
      29 апреля. Шли на день рождения к Виле Азарову, а всюду горели фонари и витрины - сняли затемнение! Ура!!!
      П О Б Е Д А !!!
      Вот и кончилась проклятая война. С 8 на 9 мая в начале третьего ночи нас разбудила соседка Анна Лазаревна, что МИР! Мы включили радио и услышали Левитана.
      Утром 9 мая я дорисовал модели, которые заказала Амирова и которые я должен был сдать в этот день, и поехал в Дом моделей на Кузнецкий. Там были все - Голикова, Амирова, Румнев (он член худсовета), Судакевич, еще какие-то сотрудники, но все только чокались, пели и смеялись - и я с ними. Потом пошел к Кате Абрамовой, которая живет в вахтанговском доме в одной квартире с Антокольским, он позвал нас к себе, и мы пили кофе, а он всплакнул, и Катя тоже - она знала его сына, - и мы притихли.
      В 6 вечера (после войны) встретились у телеграфа с компанией вгиковцев, танцевали канкан, качали друг друга, а меня, качая, забросили на крышу троллейбуса, который никуда не шел, все очень веселились и пошли в густой толпе на Красную плошадь, где кричали, качали американца и смотрели салют и снова кричали. Когда расходились, Азаров объяснялся в любви Зое Фоминой, говорил, что это он не спьяну, а на самом деле и серьезно, но она блюла себя, и мы почему-то поехали к нему ночевать втроем - он, я и Таня Лиознова.
      На следующий день был вечер в Доме кино, у каждого из нас было по тридцатке, этого хватило на коктейль. Показывали "Полночь" с Клодет Кольбер, она мне очень понравилась. Интересно танцует, и мы после просмотра стали так танцевать с Мариной Карповской, до утра все танцевали и веселились.
      10 июня. Вот и лето пришло. Настроение паршивое - у мамы чудовищный радикулит, она лежит не поднимаясь, в поездку в Маньчжурию не смогла поехать, денег нет, я занимаюсь хозяйством, которое осточертело, и неизвестно, как им заниматься - карточек не хватает, керосину нет, мыло не дают уже два месяца... Но главное - мамины боли.
      21 июня. Сдал все зачеты. Готовлюсь к экзамену по марксизму. Мама начала ползать по квартире, еле-еле. Денег нет даже на хлеб!
      23 июня. Показывали хроникальный фильм Райзмана "Берлин". Когда за хронику берется настоящий режиссер - получается то, что надо. Интересны параллельный монтаж, немецкая хроника, текст. Но много шума, устаешь. Интересно, как будет смотреться двадцать лет спустя, а не по свежим следам?
      26 июня. Марксизм сдал на 4. Какое счастье! Смотрел "Газовый свет" с Ингрид Бергман и Шарлем Буайе. Пустяковый сюжет с блестящими актерами, который снят замечательно.
      "Мужчины в ее жизни" с Лореттой Янг и Конрадом Вейтом вполне бузня.
      30 июня. Премьера в Камерном новой пьесы Пристли "Он пришел". Понравилось феерически. Напряженное действие и неожиданная развязка. Постановка Таирова и Лукьянова интересно задумана - все напоминает суд. Оригинально по свету. Из актеров больше всего понравилась Ларина в роли Шейлы.
      27 июля. Сдал все экзамены на 4 и 5, их было очень много. Актерское мастерство - 5, режиссура - 4. Измучился. Окончен первый курс. По этому поводу я с Мариной и Зоя с Эликом собрались у нас на чай. Элик пришел с пирогом, который испекла его мама, а Маринка принесла шоколад. Она пришла с подругой, дочерью маршала Тимошенко, похожей на кобылу.
      1 августа. Каникулы. Поехал на "Детфильм" наниматься в группу Льва Кулешова на фильм "Инженер Сергеев" - администратором. Оклад 750 рублей! Прочел сценарий - как наивно! Но, надеюсь, Кулешов сделает хорошую картину, все же мастер.
      3 августа. Поскольку мы второкурсники, нам разрешили ходить на показы. "Пойдем завтра на актерский экзамен, - сказал Веня Дорман. - Говорят, там будет показываться интересная девчонка с Украины". Это был уже третий тур, и мы пошли. Сели в глубине за спиной комиссии во главе с Сергеем Аполлинариевичем Герасимовым.
      Секретарь вызвал: "Мордюкова Нонна!" Вошла крепкая румяная девушка, с лицом особенным и красивым. Прочла стихотворение, но без особого блеска. Тут декан актерского факультета Ким Тавризян, который видел ее на первом туре и которому она понравилась, что-то шепнул Герасимову, и тот распорядился вызвать еще одного абитуриента. "А вы не уходите", - сказали Мордюковой. Она спокойно отошла к окну. Вошла сильно накрашенная девушка, претенциозно одетая, с блестящими дешевыми побрякушками, вся какая-то растерянная, напуганная. Им сказали:
      - Садитесь рядом и представьте, что вы едете в поезде. Не знакомы, вам скучно. Ехать еще далеко. Как вы будете вести себя?
      Сели. Нонна отвернулась и, собираясь с мыслями, стала смотреть как бы в окно поезда. А вторая взяла инициативу в свои руки:
      - А вы куда едете?
      - В Москву.
      - Да? И я тоже! А зачем?
      - Хочу поступить во ВГИК.
      - Да? И я тоже! На какой факультет?
      - На актерский.
      - Да? И я тоже на актерский.
      - Ну что ж. Вдвоем веселее.
      - А у вас есть блат?
      - Блат?
      - Ну да. Без него не поступить. Там просто так не принимают.
      Она явно хотела пригвоздить комиссию, чтобы воскликнуть, если не примут: "Ну, а я что говорила? Без блата не поступить!" Но уже было видно, что девушка слабенькая, безвкусная, с неинтересной внешностью, и этот нехитрый маневр впечатление произвел плохое. А ее продолжало нести:
      - Да, да, они принимают только своих, вот увидите. Мне это говорили большие люди. Или надо понравиться режиссеру - ну, вы понимаете, в каком смысле... Мы зря туда едем, только деньги тратим впустую... Зря, зря.
      И она вправду заплакала, потекла краска, носового платка не оказалось, и Нонна протянула ей свой:
      - Да вы не расстраивайтесь, успокойтесь (а та еще пуще), может быть, мы и хорошо покажемся, понравимся, и нас примут.
      - По блату, по блату, - продолжала соседка, сморкаясь.
      - Да не плачьте вы, право же. Давайте лучше попьем чаю, у меня есть хлеб и огурцы, мама дала с собою. И ляжем спать, выспимся перед экзаменом, а то стих и басню позабудем.
      И она полезла под стул якобы за снедью. Но попутчица закусила удила и плакала неутешно, истерически. Мордюкова утешала ее очень искренне, уговаривала и по-настоящему взволновалась. Даже украдкой взглянула на комиссию - "что же с ней, мол, делать?"
      Затем ее попросили прочесть украинские байки, которые Ким Тавризян слышал на предварительном туре. И она рассказала несколько забавных историй на певучем украинском языке, с юмором, искренне и выразительно. И всем очень понравилась.
      Когда их отпустили, Герасимов сказал: "Ну, с той блатной плаксой все ясно. А эту девушку возьмем. Она интересная. Есть искренность, знаете ли. И лицо... Пошлем потом в Киев, будет сниматься на Украинской студии". Все согласились.
      Выйдя в коридор, Венька шепотом передал Мордюковой слова Герасимова, думая ее обрадовать, а услышали мы: "Ну вот еще! Чего это я не видела на Киевской студии? И не поеду я туда. Лучше буду сниматься на "Мосфильме"".
      P.S. 1997. А уже в конце семестра все заговорили о Катюше Масловой первой курсовой работе Мордюковой. Сцены с Нехлюдовым в тюрьме были сыграны кое-где по-ученически, но искренне и страстно. Она приближала лицо к партнеру и, с ненавистью глядя ему в глаза, говорила скороговоркой, низким голосом: "Противен ты мне, и очки твои, и вся морда твоя". (На показе от волнения Нонна оговорилась - "и очи твои, и вся морда твоя".) В обшарпанной классной комнате мы все были поражены. Я в конце первого курса тоже (как режиссер) показывал отрывок из "Воскресения", но ничего похожего не мог добиться от исполнительницы Катюши Масловой.
      С тех самых первых дней я никогда не видел Мордюкову в проходных ролях, и в каждом фильме она всегда лучше всех.
      8 августа. Мама поступила в концертную бригаду при ЦДКЖ, и уехали они своим вагоном на гастроли в Мичуринск, Тамбов и Рязань. Уехала в гриппе, с радикулитными болями. Живу один, готовлю на неделю суп и бобы.
      На "Детфильме" меня прикрепили к группе комбинированных съемок, и с режиссером Некрасовым я ездил в Тушино на шлюзы выбирать натуру. Когда будет спущена вода, мы на дне посадим деревья, построим избушку и разместим мотоциклы, посадим на них "немцев" и затопим водой - это инженер Сергеев так задумал и всех утопил! А Ира Чистякова, которая тоже работает на картине, ездила в Инфизкульт и наняла нескольких красивых студентов, умеющих плавать, чтобы изображать тонущих немцев.
      9 августа. Опять война! Вчера в 10 вечера Левитан поведал нам, что с 9 августа СССР находится в состоянии войны с Японией. Лишь три месяца мы отдохнули!
      К нам приехала Франческа Гааль, по которой мы сходили с ума до войны из-за "Петера". На фото она очень красива и в большой белой шляпе, каких у нас и не носят.
      Умер Протазанов, мне жаль - я любил его картины. Он начал работать над "Волками и овцами", теперь их будет заканчивать Барнет.
      Прочел "Земляничку" Эльзы Триоле - беллетризированная автобиография, очень хорошо написанная.
      11 августа. Вчера была вечерняя съемка "Инженера". Хохлова репетировала с Ниной Архиповой, Малишевским (вахтанговцы) и Тихомировой (МХАТ) в одной из комнат. Вышли они оттуда красные, как из бани. Кстати, о Хохловой. Тут я ее разглядел ближе, чем в институте. Это экстравагантная женщина с занимательной наружностью - высокая, костлявая, длинноногая, длиннорукая, хорошо сложена. Копна рыжих волос, никак не убранных. Одета небрежно, но оригинально, обувь всегда элегантная. На животе носит сумку с буквой "Ш" - Шура. За собою ей некогда следить, ибо картина, хозяйство, преподавание, Кулешов...
      Она умна, остроумна и хитра. Если ее спросить: "Александра Сергеевна, который сейчас час?", она скажет: "Видите ли, Вася, когда мы с Кулешовым в Самарканде во время войны ездили на охоту, то Юткевич"... и т.п., а сама во время этой тирады думает - что будет, если я скажу семь часов, а что, если полвосьмого? Прикинув все это, она отвечает: "Да, скоро пора ужинать!"
      В выражениях она не стесняется, курит беспрерывно, вынимая папиросу лишь во время сна. Мне она очень нравится, так как ее надо все время разгадывать и она ни на кого не похожа.
      Итак, Хохлова с новой силой взялась за Архипову, и вскоре план отсняли. Место занял Кулешов, стал репетировать поцелуй. Все его не устраивало. И он в отчаянии закричал: "Шура, ты у нас, кажется, специалистка по целомудрию? Займись ими!" Хохлова почесала в голове и ответила: "Да, я специалистка. А ну, идите сюда!" И начала мусолить актеров.
      Мне было интересно, а Кулешов сказал: "Вот видишь, в кино надо работать только аскетам, скопцам и духоборам. Надо отказаться от всякой личной жизни". Чего о нем не скажешь.
      26 августа. Мне дали доверенность на получение трех трофейных немецких мотоциклов, я ездил за город, получил, расписался в возвращении их не позже 1 сентября, погрузил на грузовик и привез их к вечеру на канал.
      28 августа спустили воду из шлюза, на дно натыкали деревьев, построили избушку, опустили туда мои мотоциклы и две пушки, посадили "немцев". Поставили кадр, снимало три камеры в люльках. По ходу действия инженер Сергеев пускал воду, и все немцы погибали. Съемка, пустили воду, все затопило к чертовой бабушке, Кулешов доволен. Спустили воду, чтобы поднять технику и деревья, и тут видим, что двух мотоциклов нет, как не бывало! Их унесло в люки, которые забыли закрыть. Что тут началось! Особенно со мной. Ведь я же за них расписался! Несколько ночей не сплю... Что-то будет?
      P.S. 1997. Вот прошло уже пятьдесят два года, но с меня или с "Детфильма" никто ничего не спросил. Какая странная история. Верно, мотоциклы списали в разбитые трофеи или еще что-нибудь - война-то кончилась всего три месяца назад! И я забыл про этот случай, вспомнил лишь сейчас, когда просматривал дневник...
      14 сентября. У меня был флюс, и в следующей съемке шлюза (средние планы и укрупнения) я не участвовал. А там случилась трагедия - когда пустили воду и "немцы начали тонуть", то один из инфизкультовцев действительно утонул, у него произошел разрыв сердца в воде. Никто этого не заметил, и лишь после съемки его хватились. Было ему двадцать лет! Потом, когда следователи смотрели отснятые кадры, то было видно, как он в числе других "захлебывался", но с ним это было на самом деле, а никто из окружающих не понял, они все кричали "Помогите!", играя. Когда воду из шлюза спускали, его тело унесло в люк, и он всплыл через три дня возле какой-то деревни в немецкой форме. Там очень испугались, дали знать в милицию, и его увезли в морг. Следствие установило, что смерть наступила от разрыва сердца и группа не виновата.
      17 сентября. Комитет по кинематографии просмотрел материал, съемки не понравились, особенно актеры, сказали хорошее только об операторе. Остановили строительство декораций в павильоне, группа в трауре. Ходят слухи, что Кулешова снимут с картины. Но зарплату заплатили.
      Вчера в Москву впервые после войны прилетели Арагон с Эльзой Триоле. [В газете было напечатано - "с супругой", будто у нее нет своего литературного имени. Они обижены. Еще бы! Она во Франции сейчас самая популярная писательница, получила Гонкуровскую премию, цитата из ее романа стоит девизом на билете французской компартии - а у нас "супруга".] Очень они красивые, знаменитые. Всю войну провели в Сопротивлении, издавали журнал в подполье, рассказывают много интересного. Сегодня во Франции жизнь очень тяжелая.
      19 сентября. Были в гостях Катя Абрамова, Сильва Горовиц, Шихматов и Борис Барнет. Барнету понравились мои рисунки, и один он взял с собой. Он сказал, что "Волки и овцы" закрыли и закроют "Инженера Сергеева". Последнее для меня очень печально, я еще две недели мог бы поработать.
      "На тонком льду" с Соней Хени. Виртуозка. Танцуют на коньках "Половецкие пляски" в кокошниках.
      Петров экранизировал "Без вины виноватые" с Тарасовой. Она всюду одинакова. Понравился молодой дебютант Дружников. Но вообще мелодрама - дело беспроигрышное, особенно если хорошие актеры.
      1 октября. "Инженера Сергеева" закрыли. Начались занятия в институте, и нам по режиссуре дали задание разработать "Душечку". Козинцев очень любит Чехова. Хохлова сказала, что на актерский факультет в этом году приняли очень талантливую девочку, "но лицом она очень похожа на задницу". Вот так так!
      7 октября. По актерскому мастерству у нас новый педагог Владимир Белокуров. Он известен по фильму "Валерий Чкалов", но я видел его во МХАТе Чичиковым, он очень обаятельный. Мы беседовали часа два, было интересно. Долго обсуждали, что играть - отрывки или пьесу? Я в числе тех, кто за отрывки, тогда можно будет выбрать что-то по душе. А в пьесе дадут какую-нибудь бузовую роль...
      10 октября. В Доме кино показывали "Касабланку" с Ингрид Бергман и Хамфри Богартом. Оба замечательные. Потрясающая сцена, когда поют "Марсельезу". Бергман - шведская актриса, это ее первая роль в Голливуде. До этого мы видели ее в "Газовом свете", но тот фильм снят позднее.
      1 ноября. Чеховскую "Душечку" надо разбить на сцены, нарисовать декорации, костюмы, реквизит и т.д. Нужно изучить 90-е годы прошлого века. Рылся в "Ниве", кое-что нашел, рисовал.
      Впервые слушал Андроникова на сцене, а до этого только у папы дома. Хохотал феерически. Эльза Триоле спросила Арагона: "Ты понимаешь, насколько это гениально?"
      23 декабря. Мама уехала 7 декабря на два месяца на гастроли в Крым и прислала всего лишь одну телеграмму.
      В Клубе писателей Михаил Светлов читал свою новую пьесу "Бранденбургские ворота", в прозе. Все пронизано теплым юмором, есть сильные драматические места. Мне пьеса понравилась.
      Приехал Козинцев, всех без исключения ругает за "Душечку". Крах, все дрожат.
      По актерскому мастерству ставим ужасно бездарную пьесу Федина "Испытание чувств" - героическая трагедия. У меня роль конферансье - бред собачий.
      Наконец-то показали картину Козинцева и Трауберга "Простые люди" ("Буря"). Премьера в Доме кино прошла с большим успехом. Фильм об эвакуации авиационного завода в Ташкент, очень мне знакомая ситуация, но все не так. Блестяще снято Москвиным, многие кадры неуловимо напоминают и "Максима" и "Одну". Это последняя картина, которую Козинцев и Трауберг делали вдвоем.
      1946
      Довоенные театральные впечатления, которые еще не успели выветриться из памяти, хочу занести в дневник, а то чем дальше, тем они все тускнеют, тускнеют...
      Я помню чудные мгновенья... Спектакли, как им и положено, уходят в небытие, оставляя после себя лишь горстку фотографий, противоречивые рецензии и сомнительные легенды. И только отдельные сцены или выдающиеся лицедеи продолжают отражать свет рампы в памяти театралов, которых с годами становится все меньше и меньше. А вот фильмам ничего не делается - уже сто лет они покоятся в несгораемых хранилищах и в любую минуту их можно просмотреть, чтобы лишний раз убедиться, как меняется художественная правда. Модные течения уносят в океан забвения тысячи километров целлулоидных страстей и сюжетов, лишь одинокие вершины настоящих произведений возвышаются среди потока новаций, исканий и авангарда, который вскоре неизбежно становится арьергардом. И все же, все же...
      Мизансцена или кадр, интонация или взгляд, му-зыкальная фраза и выразительный жест - отчего врезались они в память на годы? Отчего? Кроме ТАЛАНТА, нет у меня объяснений всем этим "чудным мгновеньям", которые мне посчастливилось пережить в отрочестве.
      В конце тридцатых, когда мне было лет четырнадцать, я ночами перекликался в очередях за билетами во МХАТ. На что удавалось достать билет, то и смотрел. "Смерть Пазухина" с Тархановым и Ф.Шевченко, "Горячее сердце" с Иваном Москвиным, К.Еланской и Б.Добронравовым, "Три сестры" с молоденькой Гошевой. А на "халтурах" в клубах (так их беззлобно называли сами мхатовцы) видел "Дядюшкин сон" с Н.Хмелевым и О.Л.Книппер-Чеховой. Запомнился Борис Добронравов в "Женитьбе Белугина", до сих пор помню слезы в его голубых глазах и, чтобы не расплакаться, сжатые кулаки в белых перчатках. Конечно, что-то я понимал, что-то нет. "Враги", например. Было неинтересно и скучно, но одна сцена... (Думал, что тогда, в детстве показалось неинтересно и скучно, с трудом перечел пьесу нынче - удивительный примитив.) Но одна, повторяю, сцена... Очень красивая, статная Татьяна (Алла Тарасова) просит следователя Скроботова (Николай Хмелев) освободить господина Синцова. Они стоят посреди сцены, друг против друга. Он отказывает. Она долго смотрит ему в глаза. Зал замирает. Она делает шаг навстречу, подходит вплотную. Тихо спрашивает: "А если я попрошу вас оставить его?" Он медленно качает головой, не отрывая от нее взгляда. Она приближает к нему лицо. В зале гробовая тишина. "Даже если я... (Знаменитая мхатовская пауза)... о-о-о-очень... попрошу вас?.."
      Это сказано таинственно и обещающе. Она ждет. Ждет зал. Хмелев медленно тянется к ней за поцелуем. И она. Мы все это видим в профиль. И в самый последний момент она резко и дерзко отворачивается, лицом в зал, с усмешкой в глазах: "Не могу". А он остается с носом. Эту игру я помню, как вчера. Правда, их сцену я несколько раз видел в концертах, Тарасова и Хмелев играли ее часто. Концерты тех лет отличались от нынешних: в них пели и танцевали солисты Большого, был музыкальный номер, эстрадный исполнитель. И обязательно отрывок из спектакля, инсценировка или скетч. Тарасова и Хмелев играли сцену из "Врагов" (из "Анны Карениной" - никогда), Еланская и Ершов - "Воскресение", Вера Попова читала монолог "Страсти-мордасти", инсценировки рассказов Чехова исполняли Тарханов и Скульская, Кторов и Петкер играли "Дорогую собаку". Я ее хорошо помню. Стол, два стула. Кторов сидел справа и по ходу действия пел два романса под гитару. Пел замечательно, как умеют петь драматические артисты высокого класса. Рассказ был грустный, и то, что пел и как пел Кторов, придавало ему определенное настроение:
      Завтра утром с первой зарею
      Мы покидаем Кавказ.
      Плачьте, красавицы, негой объятые,
      Правьте поминки по нас...
      Опустившийся отставной полковник (Петкер) пытался продать собаку. Было жаль и его, и собаку, и веяло со сцены какой-то безысходностью. Не было ничего театрального, было ощущение настоящего и желание, чтобы собаку купили, чтобы разговор не оборвался, чтобы Кторов пел бы еще... Но рассказ подходил к концу, Петкер смотрел на пустой стакан и поглаживал на коленях воображаемого пса, а Кторов, перебирая струны, пел романс, который только через несколько лет станет популярным - с легкой руки Козловского. Словно сегодня вижу я надменное лицо Кторова, слышу его голос:
      Как часто осени порою
      Бывает день, бывает час,
      Когда повеет вдруг весною
      И что-то встрепенется в нас...
      "Калитка хлопнула, и полковник остался один", - ставил он точку, когда затихал гитарный аккорд... Артисты поднимались и медленно уходили за кулисы в полной тишине. И лишь спустя какое-то время начинались аплодисменты.
      Я хорошо помню замечательную Блюменталь-Тамарину, видел ее в Малом театре - это, конечно, было до войны, - она играла мать в пьесе Гусева "Слава". Только одну ее и помню, она была маленькая, сморщенная, очень натуральная. Монолог она читала, стоя у рампы и обращаясь в зал - безо всяких затей. Ее встречали и провожали аплодисментами. И еще я помню ее по фильмам, она много снималась. В каких-то мемуарах я прочел, что она обожала своего мужа Блюменталя, а потом до конца своих дней боготворила сына. И когда говорили: "Вы знаете, какая неприятность?..", она, не дослушав, всплескивала руками: "С Блюменталем?" Или: "Вы слышали, только что..." Она вскрикивала: "Что, умер Блюменталь?" Сначала это относилось к мужу, потом к сыну. Ее сын был артистом, я его однажды видел, и он мне запомнился. Он имел свою передвижную гастрольную труппу, играли они то в провинции, то в московских клубах. Я купил билет в клуб Кухмистерова (теперь там Театр имени Гоголя) и пошел на спектакль "Кин, или Гений и беспутство", роль Кина была коронной ролью Блюменталь-Тамарина. Полупустой зал был длинный, неуютный, темный. Спектакль шел в полумраке, дабы скрыть убожество постановки. Это, как я понимаю, был типичный захолустный спектакль со столичным гастролером. Помню придворных дам, одетых в бедные черные платья, которые старались не выходить на свет. Все было неинтересно, кроме Блюменталь-Тамарина. Я чувствовал игру талантливую и страстную, подчеркнуто театральную, столь непохожую на реальность Малого или МХАТа. Хорошо помню, как долго умирал Кин, лежа у рампы, он читал большой монолог. В черном, с белыми жабо и манжетами. Как же иначе? Успех был средний. В зале было холодно, на улице темно - шла финская война. А в 41-м, в первые же дни войны, Блюменталь-Тамарин подался к немцам. Не попал в плен, а именно бежал к ним, как тогда говорили. И присовокупляли: "Слава богу, что мать не дожила до этого дня. Она бы умерла в ту же минуту..."
      P.S. 1997. Как знать? А может, и обрадовалась бы. Всякое бывало.
      Рядом с нами, в саду Баумана был летний театр, огромный сарай в стиле барокко! Там играли разные театры, и до войны я смотрел много спектаклей. Например, "Егора Булычова" со Щукиным и Мансуровой. Ничего не понял и ничего не помню, кроме этих двух имен. Потом смотрел "Опасный поворот", его играла труппа Областного театра. Мне очень понравилось, пьесу я уже знал и любил. В середине тридцатых годов в этом барочном сарае летом гастролировал театр Завадского, который тогда работал в Ростове-на-Дону. Я видел "Стакан воды" с Марецкой в роли королевы. Мне Марецкая очень нравилась по фильмам, и из-за нее-то я и пошел. Помню, открылся занавес, и королева, сидя на троне, сюсюкала с настоящей живой болонкой и кормила ее из рук, а сама она была в огненно-рыжем парике, очень курчавом. Специально из-за Марецкой я пошел на "Школу неплательщиков". Там были прекрасные соломенные стулья, сделанные по рисунку Тышлера в виде человеческих фигур, руки в бока. Вера Петровна играла кокотку, и я помню, как она капризно спрашивала нараспев: "А что же делать мне, мне, которая всю себя посвятила мужчинам?" Мне это показалось очень неприличным, и я не отрывал от нее глаз. Ее поклонника, богатого буржуа играл Осип Абдулов. Ему была прописана трудотерапия, и он ходил, опираясь на лопату, как на тросточку. Лопата была никелированная, ее украшал шелковый бант, точно гитару. Ясно было, что он не копал ею ни секунды. Каждое действие предваряла танцевальная пара, которая перед закрытым занавесом исполняла танго. Сначала все шло чинно, перед вторым же действием это было уже как-то нервно, партнеры вроде бы ссорились, платье разорвалось... Перед финалом это была уже катастрофа, дама была с подбитым глазом, оборванка, кавалер хромал и хрипел. Даже мне, школьнику, было ясно, что это самая настоящая деградация буржуазного общества. На долгие годы запомнилась фамилия танцовщицы - Табунщикова, а партнер был Завадский - может быть, сын?
      P.S. 1998. Недавно выяснил, что Завадский - действительно сын Юрия Александровича, а Табунщикова - многолетняя и верная жена Мордвинова.
      Я послал Вере Петровне фото, вырезанное из газеты, с просьбой автографа. Это было что-то блеклое, но другого не было. Она подписала и прислала еще снимок из "Школы неплательщиков", который я очень берегу.
      Кстати, в 8-9 классах я увлекался автографами артистов, которые мне нравились. Я писал им письма и посылал фото с конвертом, на котором был обратный адрес. И все отвечали! К сожалению, часть фото погибла при эвакуации, а часть лежала у меня на письменном столе под стеклом, опрокинулась чернильница, чернила потекли под стекло, и фотографии безнадежно испачкались. Но все же мне было жаль их выкинуть...
      В 1940 году в Москве была декада Ленинградского искусства, впервые привезли "Ромео и Джульетту" с Улановой и Сергеевым. Я, конечно, проник по входному билету, уж очень много шумели и писали о спектакле. Но - увы. Не произвело никакого впечатления и было невыразимо скучно. Да и то сказать после "Лебединого" и "Трех толстяков" - вдруг сразу "Ромео". Всему свое время. А вот "Опасный поворот" у Акимова (постановка Г.Козинцева) привел меня в восторг. Мне очень понравилась пьеса с ее неожиданным поворотом, вся эта элегантная атмосфера, красивые актрисы Юнгер, Сухаревская и Гошева в вечерних платьях, модно причесанные - Козинцев не признавал париков, - эта обтекаемая белая мебель. Всех поразило подвешенное зеркало, в котором отражалась комната, где мужчины играли в карты и иногда смеялись - "они, конечно, сказали какую-нибудь скабрезность", - добродушно замечала дама-журналистка, восторгаясь дружными милыми парами, которые вскоре окажутся лжецами и негодяями... (Кстати, играли они в том же клубе Кухмистерова, где я видел "Кина", - наверно, в Москве в то время было трудно со сценическими площадками.) Так вот, это подвешенное зеркало напомнило мне спектакль, который я видел в Детском театре у Наталии Сац, они еще играли на Тверской, там сейчас Театр имени Станиславского. Тогда еще не разогнали МХАТ Второй и не отдали помещение детям. Спектакль назывался "Аул Кидже" - в аул приезжает учительница, а басмачи, разумеется, затевают сжить ее со свету. На сцене стояла сакля, действие разворачивалось возле нее, и вдруг медленно поднималась крыша сакли, точно крышка гигантской пудреницы, на внутренней стороне, как бы на потолке, было укреплено большое зеркало, и в нем отражались люди, которые затевали заговор. Когда действие происходило вне сакли, там гас свет, когда снова нужно было вернуться в саклю - свет там зажигался и снова было видно отражение. Видимо, этот прием в те годы "витал в воздухе"...
      Имя Мейерхольда я слышал в нашем доме с детства. И когда мне минуло тринадцать лет - в 37-м году, - я попал на "Ревизора" в его театр. Играли они в помещении, где теперь театр Ермоловой. После закрытия ТИМа там выступала труппа Викторины Кригер, затем открылся Театр эстрады и миниатюр, который давал по два спектакля в вечер.
      Это было дневное представление, и мы пошли с Мишей Любушиным, моим закадычным другом. Его потом убили на войне. Мы сидели в первом ряду и так хохотали и даже, кажется, визжали от восторга, что в антракте капельдинерша попросила нас вести себя спокойнее - мешаем артистам играть. То, что я увидел у Мейерхольда, было не похоже ни на что. Я сразу пришел в восторг, мне понравилось все и запомнилось надолго. Я отлично помню, что занавеса не было, а в глубине сцены, во всю ее ширину, стояла полукруглая стена цвета красного дерева с дверьми, откуда появлялись персонажи. Посреди стояла фурка, слегка наклоненная в зал. В антракте рабочие сцены меняли на ней мебель и бутафорию.
      Хлестаков - Мартинсон.
      Городничиха - Зинаида Райх.
      Хлестакова постоянно сопровождал высокий офицер - они играли в карты, пили вино. Но - ни слова. Он появлялся много раз. Осип читал монолог не в публику или сам по себе, как обычно, а рассказывал о петербургской жизни трактирной поломойке. Она слушала, завороженная, и время от времени раскатисто хохотала басом. Играла ее Багорская, которая в другом составе играла городничиху.
      В будуаре Анна Андреевна и Марья Антоновна ссорились, и мамаша в сердцах кидала в дочку подвернувшийся под руку роман. Толстая книжка была растрепана по страничкам, и ворох листков летел и в строптивую дочку, и в публику. Один листок я поймал и увидел, что это затрепанная страничка из настоящего французского романа. В антракте билетерши их собирали.
      В этой же сцене мы аж подпрыгнули от громкого выстрела и от восторга стрелял какой-то офицер в шкафу у городничихи, и оттуда вываливалась целая их орава - с гитарой, с цветами - и пели романс в ее честь... До этого Бобчинский ошибался дверью и открывал гардероб, где сидел офицер, закрывал ее и в трансе еле находил настоящую. Это было очень смешно.
      Я где-то читал про выстрел другое - что стрелялся офицер у ног городничихи в конце романса. Может быть, это было в другой редакции?
      В сцене письма все сидят в фурке, как сельди в бочке, а стены в фурке ажурные. После строк о городничихе она падает в обморок. Несколько офицеров уносят ее, подняв на вытянутых руках, под траурный марш - в пышном платье, сильно декольтированную, дебелую. Да, любимая жена Мастера Зинаида Райх запомнилась мне в спектакле больше других...
      Появляется чиновник, который приносит депешу о приезде настоящего ревизора. Сверху опускается огромное белое полотно, на котором текст депеши. За этим должна идти немая сцена. "Текст" поднимается, актеров нет. На сцене стоят куклы в человеческий рост в позах "немой сцены". И на вызовы из всех дверей выходят исполнители и кланяются на фоне манекенов.
      Запала такая подробность: когда актеры выходили на вызовы, кто-то из них вышел в дверь и, наверно, услышав что-то, задержался в створках, задержался и держал их открытыми, пока из глубины - я это хорошо видел - бежала З.Райх, приподняв платье, колыхаясь полным телом. Переступив порог, она подала партнеру руку, и они медленно пошли к рампе, где она присела в глубоком реверансе. Перед этим аплодисменты стихли, и З.Райх пошла в гримуборную, но аплодисменты усилились, она решила вернуться, и произошло то, что я описал. Пустяк, а мне врезался в память этот бег актрисы на фоне какой-то закулисной суматохи. Но тут может быть и другое - это было во второй раз, когда я видел "Ревизора", и уже вышло постановление о закрытии театра и доигрывались проданные спектакли. И это был последний "Ревизор", и я все понимал, что актеры играют в последний раз! И в последний раз Зинаида Райх выходит на поклон в роли городничихи. И он, этот последний поклон, был такой - с бегом из глубины. Я его вижу, как сегодня. Уверен, что он остался только в моей, тогда еще детской, памяти и вместе со мною уйдет в небытие.
      Вообще-то театр закрылся "Дамой с камелиями", и Зинаида Райх по окончании упала в обморок на сцене, но это описано другими свидетелями. Я слышал об этом тогда - мама с кем-то говорила об этом по телефону.
      Мне купили билеты на "Горе уму", тоже на объявленный спектакль, который стоял в афише еще до решения о закрытии ТИМа. Значит, это было начало 1938 года, февраль. Мы пошли с мамой.
      "Горе от ума" я еще не читал, в школе "не проходил" и многие вещи, конечно, не понял. Но кое-что из спектакля помню.
      Он шел с прозрачным занавесом. Занавес задвигался, но было видно все, что делалось на сцене, как переставлялась декорация, вносили и выносили мебель, выходили и рассаживались актеры... Рабочие сцены были в ливреях фамусовских слуг, в пудреных париках и белых чулках... Я, конечно, просидел все антракты, глядя на эти перестановки, на всю эту закулисную кухню. (Недавно я прочитал, что Мейерхольда ругали за то, что его спектакли шли без занавеса. Тут он сделал занавес, и стали ругать - почему прозрачный?)
      ...Первая сцена с Софьей. Она переодевалась за ширмой, а Чацкий сидел рядом. Из-за ширмы доносились ее реплики, и время от времени взлетали в воздух какие-то части ее туалета, видимо, она что-то стремительно скидывала, переодеваясь. И шел их диалог.
      ...За закрытым занавесом перед самым началом какой-то картины артисты, играющие Чацкого и Молчалина, подтягивались на локтях, опираясь на консоль, кто больше. Конечно, это не было поставлено, просто артисты разминались, коротали время перед выходом. Сцена была перегорожена посередине, в одной части действовали Фамусов и Скалозуб, в другой еще кто-то. Игра шла то тут, то там...
      ...Бал. Во всю ширину сцены с колосников спускается длинный стол. Он был покрыт белой скатертью, и перед каждым стояла бутафорская тарелка с кистью черного винограда и яблоком. Никаких приборов, бокалов - только это. Просто обозначен ужин. Стол был слегка наклонен на зрителя. Артисты сидели фронтом к залу, ничего не пили, не жевали, только говорили. Так прошла вся сцена сплетни.
      P.S. 1997. Потом этот стол повторили Плучек и Юткевич в "Клопе" - и не скрывали этого.
      ...По бокам сцены шли две винтовые лестницы, которые упирались в двери, прорубленные в кирпичной стене. Помню, по одной из лестниц поднималась Хлестова - "Княгиня, карточный должок..." Она была высокая, худая, в пудреном парике екатерининской моды, сильно декольтированная, вся сине-зеленая. Живой труп - осколок прошлого. Вот, собственно, и все зрительные впечатления.
      Но вот музыка! Как рассказать о ней, этом самом неуловимом для описания искусстве? И тем самым - как объяснить волнение, охватившее меня, едва я услышал неповторимый голос - "Какую власть я над тобой имела!" в романсе, который с отчаянной страстью пела полузабытая ныне Обухова? Я увидел ее впервые на концерте в зале Консерватории, это был юбилей старого оперного певца Богданова (Богдановича?). Она вышла из правой двери, откуда появлялись и, верно, до конца Консерватории будут появляться все солисты - вышла огромная, в ярко-красном платье-балахоне вольного покроя, в таких и сегодня выступают крупные певицы - Ирина Архипова, например. Вслед за ней вышла знаменитая арфистка Ксения Эрдели. Объявили номер, но с первым же аккордом на арфе лопнула струна - извольте радоваться. Все остановились, конферансье вынес коробочку с инструментом, Эрдели что-то там поискала, покачала головой, и арфу унесли - только ее и видели. Обухова пела под рояль. Вот в тот раз я впервые и услышал запавшее в душу "Ты помнишь ли...". Кстати, в концерте участвовала А.А.Яблочкина, которая читала монолог из "Марии Стюарт". Она была в болотного цвета платье с турнюром(!), видимо, не концертном, а из своей молодости.
      А это незабываемое ощущение, что вызвали у меня резкие звуки тромбона мороз по коже! - после заклинаний Германна в спальне графини, когда я мальчиком впервые услышал "Пиковую даму" в Большом? (Ханаев - Германн, Фаина Петрова - графиня). Не забыть ощущение восторга, которое охватывало меня всякий раз, когда я слышал в исполнении Козловского заключительную фразу арии Фауста "Я - любим!" Невозможно описать его молодой, сильный, красивый голос и это ликующее крещендо - "Я - любим!" Успех был такой, что дальше спектакль можно было не продолжать. Незабываемы эти мгновенья, пережитые мною, мальчиком, в сверкающем золотом зале Большого театра. Тогда впервые открывал я для себя и музыку, и замечательных артистов, которые ныне уже ушли со сцены...
      Имя Марины Семеновой я впервые услышал в очереди за билетами, перекличка шла в 6 утра, и я добирался до кассы на первом трамвае. В очереди театралы говорили о постановках, голосах, артистах и можно было узнать массу подробностей о личной жизни знаменитостей. Услышал о Семеновой и сразу вспомнил ее фото в газете 1933 года, оно было напечатано в связи с ее гастролями в "Гранд-Опера". Танцевала она там "Лебединое" с Лифарем, но о нем, разумеется, не было ни слова. Так вот, я купил билет на "Баядерку" спектакль, специально восстановленный для Семеновой в связи с ее десятилетним юбилеем на сцене театра. Помню ее выход - она появлялась под розовым газовым покрывалом и по трем ступеням торжественно, медленно шествовала вниз. Зал встретил ее бурными аплодисментами, а я возмутился публикой-дурой: я решил, что это Гамзатти, которую танцевала Любовь Банк, и что зрители все перепутали, и весь взвод идет не в ногу - один, мол, я такой умный. Но, как выяснилось, поклонники своих кумиров никогда не путают.
      Во втором акте Семенова танцевала знаменитую вариацию со змеей и имела такой успех, что бисировала ее. Я впервые увидел настоящий артистический триумф: долгие аплодисменты, крики "бис" и "браво".
      P.S. 1998. Правда, Плисецкая мне сказала, что "бисирование в Большом отменили в 1935 году, но, может быть, в тот вечер сделали исключение?" Думаю, что так и было.
      Я очень хорошо помню, что после вариации вышла солистка для следующего номера, встала в препарасьон на пуанты, но публика неистовствовала, вызывая Семенову, пока дирижер не дал знак бисировать. А бедная солистка так и простояла на пуантах, пока Семенова снова танцевала. В середине вариации она отбрасывала прочь корзинку со змеей, и быстрая часть вариации снова шла под сплошные аплодисменты. С того вечера я примкнул к поклонникам Семеновой:
      Хотелось быть ее чашкой,
      Братом ее или теткой,
      Ее эмалевой пряжкой
      И даже зубной ее щеткой!..*
      На "Лебедином" долго, до последнего поклона аплодировал ей и кричал откуда-то с верхотуры; вырезал отовсюду фотографии, написал ей и получил автограф; пошел на оперу "Даиси" только потому, что она там исполняла лезгинку - в длинном грузинском платье, ног не видно. Однажды поехал в клуб НКВД(!), где в концерте она танцевала "Гавот" Люлли, сцена там была крошечная, она вышла в фижмах, в пудреном парике, со страусовым веером, все было жеманно, "маркизно". Мы долго хлопали, требуя повторения. А Семенова договаривалась о чем-то с пианистом за кулисами, но там было так тесно, что из-за кулисы торчала юбка с отставленной вбок божественной ножкой... Зал продолжал хлопать, и, заканчивая разговор с пианистом, Семенова вышла на сцену, сделав буквально один шаг, присела в изысканном реверансе - отстаньте, мол, дайте же договорить! - и скорее обратно за сцену. Утрясла там все и повторила номер. Почему же это я так ясно помню?
      P.S. 1998. "И вовсе это не потому, что тесные кулисы, а потому, что Семенова такая, - сказала Майя. - В Большом, как ты знаешь, есть куда спрятаться, однако Марина Тимофеевна канифолила туфли так, что часть пачки мелькала из-за кулисы и в зале было видно, как она юлит, а публике только этого и нужно. Все у нее рассчитано, ничего случайного".
      Но, в общем, я ее видел мало, вернее - она танцевала не часто. Сценическая судьба ее сложилась, на мой взгляд, несчастливо. Мало премьер, мало партий. Расстрелянный муж Карахан. Одна травма, другая. Предрасположение к полноте. Теснила Лепешинская молодостью и партийностью.
      P.S. 1998. В конце сороковых годов она была уже грузная и, кроме царственности и величия, ничего не осталось. Она стала выдающимся педагогом-репетитором. Вот тут-то судьба и столкнула меня с нею лично, но это было прикосновение к идолу, и много позолоты осталось на моих пальцах. Мне нужно было несколько раз снять ее в классе на занятиях. И почти каждый раз она подводила съемочную группу, просто не приходила, не предупреждая и не извиняясь. И мне уже
      Не хотелось быть ее чашкой,
      Ни братом ее и ни теткой,
      Ни ее эмалевой пряжкой,
      Ни даже зубной ее щеткой.
      Но к ее незабываемым творениям на сцене это не имело никакого отношения.
      "Кавказский пленник" Захарова. 1939 год. Черкешенку танцевала Марианна Боголюбская, которая в дальнейшем не сделала ничего, заслуживающего внимания. Я тогда, сам того не понимая, был уже балетоманом и достал билет на премьеру. Запомнился Асаф Мессерер, который виртуозно танцевал вариацию конькобежца, во фраке и цилиндре. Но подлинной звездой стала Ольга Лепешинская, которая танцевала Полину - светскую красавицу, из-за коварства которой герой и бежал на Кавказ. Запомнились ее поклоны - она появлялась в па-де-бурре перед занавесом, раскрывала огромный страусовый веер, приседала в глубоком реверансе и вдруг взлетала, скрываясь за занавесом. Это вызывало новый взрыв аплодисментов. Впоследствии я видел ее в разных балетах, и прощальные поклоны после представления были как бы продолжением спектакля - она висела на занавесе, прыгала, лягалась, засовывала кулак в рот и давала партнеру из своего букета цветок - всегда один. По молодости лет она мне нравилась, не последнюю роль в этом играл ее успех, у нее была своя публика и толпа поклонников. Многим импонировал ее стиль - спортивность, техничность, она лихо вертела туры и фуэте. Но с годами я понял, что технику подменяли молодость и сила, а артистичность - темперамент.
      У Ольги Васильевны были огромные, красивые и запоминающиеся глаза, но все равно она была какая-то неискренняя и надуманная. По жанру она - инженю, и все творчество ее, образный строй и условность - в стиле сталинской эпохи. Однако Полина эмоционально запомнилась мне в романтическом ореоле и осталась в моем детстве безо всяких последующих наслоений и рассуждений.
      Позолоту и облезлый пурпур Большого (а до войны он был сильно потертый, этот знаменитый бархат лож и особенно верхних ярусов) сменяет в моей памяти белое полотно экрана, на котором прошли предо мною и тут же выветрились сотни километров фильмов, тысячи героев и ослепительных красавиц, но не могу забыть жест молоденькой Бетт Дэвис, которая непроизвольно поправила волосы, оглянувшись вслед юноше, видимо, задевшему ее сердце. Полвека прошло, как я смотрел "Каменный лес", - ничего не помню, но это движение ее руки, наверно, один я и помню на всем белом свете - почему? И почему не могут стереть годы, с их бесчисленными новыми впечатлениями, душераздирающий крик Ефросиньи-Бирман над телом поверженного сына?! Кто помнит, как падает Нельсон-Оливье, сраженный пулей? Как, схватившись за сердце, он будто хочет взлететь, но, резко перегнувшись назад, падает плашмя на пол палубы? Помните? Я - да! Но бывает надолго западает сцена, иногда просто жест или взгляд актера среднего, невыдающегося - значит, поставлено сильно или поразила ситуация. Давным-давно смотрел я голливудский фильм "Записка" по Моэму. В главной роли Бетт Дэвис, но ее я совсем не помню, а помню в эпизоде безвестную китаянку. Она играет бандершу, у которой покупают компрометирующее письмо. Деньги получены. Стоя в салоне борделя, китаянка не отдает письмо героине (Бетт Дэвис), а, вытянув руку, медленно разжимает пальцы. Бумага падает на пол. На ее лице и презрение к белой даме, и крайнее отвращение. Эпизод этот - кульминация фильма. Из всей картины я помню только его. Женщина была для китаянки необычна - высокая, полная, с ярко раскрашенным лицом, в европейском платье. Вид ее поражал. В данном случае в память врезались и ситуация, и внешность исполнительницы.
      Но чаще всего объяснения "чудным мгновеньям" все же ищу в выдающемся мастерстве, а подчас и в гениальности исполнителей. Бывает, что и не вспомнить, в чем там дело, но вдруг раздвинется занавес (о, это будет много позднее) и...
      ...и быстрым шагом выйдет Любовь Добржанская из правой верхней кулисы к центру, где стоят золоченое кресло и низенький стол с медным подносом ("Средство Макропулоса" в постановке Б.Львова-Анохина). За ее спиной гремят аплодисменты, она - примадонна, которая только что спела свою коронную арию (в "Норме"? "Медее"?) и вернулась в артистическую уборную - красивая, возбужденная успехом. Развевались просторные одежды изумрудного цвета, грудь украшала масса золотых цепей и ожерелий. Она закидывала руки за голову, резким движением разрывала нитку, скрепляющую бусы, и бросала их, разорванные, на медный поднос. Они падали с резким звуком. Она же в это время произносила монолог. Фраза - и резкий звук сброшенного ожерелья, фраза - и резкий звук падающей цепи... Она как бы ставила точку пули на очередной фразе, покуда с последним разорванным украшением монолог не кончился. Это было здорово придумано и сыграно шикарно! Отдыхая, она откидывалась в кресле, слушая объяснение в любви страстного поклонника, который стоял перед ней, преклонив колено, - его играл красавец Зельдин. Любовный монолог завораживал зрителей, как вдруг раздавался легкий... храп! Это уснула Добржанская, утомленная оперой, страстью кавалера и прожитыми - согласно Чапеку - тремя сотнями лет, уснула - к недоумению Зельдина и вящему восторгу зрителей!
      Точно сегодня вижу я беспомощную улыбку, когда тихо - словно в замедленной съемке - опускалась на стул, потрясенная жестокой пощечиной мужа, Фаина Раневская. Это было в спектакле "Лисички", в 1944 году, два года назад. Она играла тетку, которая пьет, скрывая унижения... Не выдержав публичного оскорбления, она вдруг раскрывается перед всеми. Сидя за роялем, наигрывая пошлый вальсок, она раскачивается в такт музыке, говорит страшные слова и улыбается окружающим своей знаменитой улыбкой, а слезы текут, текут...
      P.S. 1998. И все это я не могу забыть уже полвека... Но еще раньше, с довоенной поры, я помню, как в том же Театре Революции пела в затихшем зале Бабанова: "Вот мое сердце открыто - если хочешь, разбей его". Как стояла она, каменея, у двери прихожей, невольно подслушав любовный разговор мужа с другой женщиной... Это было на премьере "Тани" в 1939 году (!). Сегодня спектакль оброс легендами и ушел в историю.
      А Цецилия Мансурова с ее неповторимыми модуляциями голоса! В "Много шума из ничего" она играла сцену с Бенедиктом-Симоновым. ...Беатриче-Мансурова стоит на ступенях, он внизу. Она велит ему поехать куда-то с поручением, он, согласившись, просит лишь об одной милости. Какой же? Бенедикт, запинаясь, лепечет, что, мол... поцеловать руку Беатриче... явно не надеясь на успех. Не успевал он кончить фразу - буквально, как Мансурова резко протягивала ему руку. Это было словно выстрел. Пораженный Симонов стоял истукан истуканом - от неожиданности и столь быстрого исполнения его желания он не решался прикоснуться к протянутой руке. А Мансурова в нетерпении трясла ею, как бы подгоняя оторопевшего Бенедикта. "Ну-ну! Ну же! - как бы говорила она. Целуйте поскорее руку, и - за дело! Поторапливайтесь!" Это было очень смешно, и зал каждый раз разражался аплодисментами - я видел спектакль раза три. Мансурова была замечательная актриса, "персоналите", с большим чувством юмора, эксцентрична и любила неожиданности.
      Если уж речь зашла о вахтанговцах... "Сирано де Бержерак" в постановке Николая Охлопкова. И спектакль яркий, и Сирано-Симонов замечательный, по своим данным как бы и не подходящий к этой роли, но именно "как бы". Он убеждал абсолютно. Как сейчас вижу финал картины - "Поцелуй Роксаны". Декорация являла собою огромную фигуру сидящей женщины с мандолиной в руках. Ее гриф поднимался к самым колосникам. Мандолина была украшена бантом, и концы его спускались до земли, это были два больших полотнища. В их складках прятался Сирано, суфлируя Кристиану. В самой мандолине - балкон Роксаны. По ступеням-коленям сидящей фигуры Кристиан поднимался за поцелуем Роксаны. Это было восхитительно рыжеволосая Мансурова в серебристом платье и белокурый красавец Кольцов, слившиеся в объятьи, а внизу, в полумраке, медленно раздвигая концы свесившегося банта, как бы раздвигая занавес, тихо появлялся Симонов:
      О, жизни дивный пир,
      Ты, поцелуй любви, ты, упоенье рая!
      Как нищий, голоден и сир,
      Как Лазарь, крохи подбирая
      От пира дивного... И этим счастлив я!
      Да, да, здесь радость и моя:
      Ведь на его устах она целует
      Все те слова, что я ей говорил...
      Застыли в поцелуе Роксана и Кристиан. Точно распятый, раскинув руки, замер Сирано. Затихнет щемящая музыка мандолины, опустится занавес, медленно погаснет свет, и уйдут в незабываемое мое прошлое "Сирано" и "Лисички", "Макропулос" и "Баядерка" - со всеми замечательными артистами, о которых я попытался вспомнить.
      Январь. Новый год встречали у меня, было человек 15. Устроили маленькие столики, а-ля фуршет, Саратовский играл на рояле, а мы пели и танцевали до утра.
      [15 февраля. Сдал все зачеты и экзамены. Режиссура - 4 и актерское - 4. Азаров сдал актерское на 2, была страшная трагедия - он подал заявление об уходе и рыдал у меня на плече. Но все обошлось, опять занимается. 10-го пошел в первый раз в жизни голосовать за депутатов в Верховный Совет СССР. Я голосовал за Сталина, чем очень горжусь! Все мне завидуют.
      Познакомился с Раневской. Абсолютное очарование!]
      20 апреля. У нас ввели работу с актерами. Я выбрал отрывок из "Воскресения" и пригласил Бондареву из мастерской Бабочкина, а Нехлюдов режиссер с курса Кулешова Сысоев. Все никак не мог их соединить вместе, то он занят, то она. Наконец начали репетировать, ребята сказали, что получается неплохо. Но что скажет Козинцев? Ждем его со страхом.
      10 сентября. На экзамене по режиссуре в конце первого семестра, весною, был страшный разнос. Несколько человек с курса (и я в том числе) сильно закачались, но все же уцелели. От Козинцева досталось даже Хохловой, но это не при нас - мы подслушали!
      Летом Л.Ю. купила мне курсовку на Рижское взморье, две недели я питался в доме отдыха ВТО, жил у одной латышки, а за стенкой - Маргарита Алигер с двумя маленькими девочками. В столовой сидел за одним столиком с Евгением Долматовским и Зускиным с семьей, они все время подтрунивали друг над другом, а потом и надо мной, я только улыбался, но не отвечал, так как смущался. Л.Ю. дала мне поллитровую банку сливочного масла, чтобы я мазал на хлеб - там плохо кормили, а после купания аппетит был зверский. Л.Ю. с отцом жили в Дубултах, а я в Майори.
      Мне очень там понравилось, на море я был впервые. Когда мы ездили смотреть Ригу, то ездили по городу на извозчике(!), такси не было. На взморье было много знакомых - Азаров, Карповская, Лина Лангман, Рая Кирсанова с сестрой, с ними мы играли в "ма"*. Иногда играли вчетвером с Ксаной Асеевой ("Оксана, жемчужина мира"**), и она ухитрялась жульничать. Я стеснялся, а Рая ее уличала.
      Латыши нас не любят и часто не отвечают - делают вид, что не понимают. На стенах в Риге кой-где встречаются свастика и немецкие лозунги недавних военных лет - латыши их не стирают.
      12 октября. Мы должны по режиссуре поставить что-то современное с актерами, это будет курсовая работа за третий курс. Я только что прочел "Спутников" Пановой и загорелся. Предложил Азарову и Феоктистовой, одному не осилить, мы позвонили Козинцеву, и он очень одобрил, ему повесть нравится. Мы тут же приступили к инсценировке, и нам дадут актеров с курса Пыжовой и Бибикова. К лету надо показать на площадке.
      1947
      Новый год встречали шикарно - в ресторане "Метрополь". У Маринки есть скучный поклонник, который ее пригласил в ресторан, но она согласилась при условии, если мы будем там вчетвером - они и мы с Линой. Его отец - богатейший венеролог, оплатил столик, машину и пр., и мы совершенно по-царски колбасились всю ночь напролет - я такого шикарного угощения, какое было там сервировано, не видел никогда. Масса иностранцев, вечерние туалеты, но все вместе взятое не помешало спереть у Лины сумку - в ней была ерунда, но жаль самой сумки. Вот вам и светская жизнь. А весело было очень.
      В институте кавардак, Козинцев нас забросил, так как стал снимать "Лекаря Пирогова" (в прокате - "Пирогов". - В.К.) Мы начали репетировать с актерами-бибиковцами, дело идет со скрипом по многим причинам.
      11 января. Измучились со "Спутниками", понимаем, что повесть новая по форме, без обычной завязки, кульминации и развязки, что идею не взять за уши и не вытянуть на свет Божий, а как же тогда ставить задачи самим себе и актерам? Козинцева нет, спросить некого. Чувствуем себя дураками. Вот в "Воскресении" все ясно - зло плохо, раскаяние хорошо, прощение еще лучше, а любовь Катюши подсознательна. Пиши инсценировку и ставь. А с Пановой все по-другому. Очень жизненно, талантливо, но как делать - непонятно. И тут я узнаю, что она проездом в Москве. Позвонил ей в "Метрополь", говорю: студент, то-се, ставим "Спутники" и много вопросов.
      - Какие, например?
      - Ну вот хотя бы, какова главная идея? Ведь нужен замысел, а он нечеткий.
      - Как же вы беретесь ставить повесть, когда не можете уяснить ни идею, ни замысел?
      - Мы ее ставим, потому что она нам нравится. И в замысле в конце концов разберемся, но просим нам помочь, если можно.
      Она, чувствуется, удивилась, усмехнулась и назначила встречу на завтра.
      Приходим с Азаровым в "Метрополь". Виля хоть приодет, а я в старье и смущаюсь. Панова нас встретила в прихожей, предложила сесть в гостиной, а сама продолжала разговор по телефону. И мы пока ее разглядывали: большеротая, гладко причесана, в строгом костюме со знаком Сталинской лауреатки. Потом подсела к нам, улыбнулась и спросила, в чем затруднение. Виля начал что-то плести, чего и я не понял, она слушала внимательно, но не дослушала и крикнула какую-то Олю, чтобы та принесла яблоки. "Ешьте, пожалуйста, не стесняйтесь", мы взяли по одному. Не дослушав Вилю, она, видимо, поняла, в чем дело, и стала говорить, что повесть ее для постановки малопригодна, так как там нет драматургии, к которой мы привыкли, а есть, мол, драматургия жизни - вы читали Дос Пассоса? - что писала она ее под свежим впечатлением от увиденного, что в войну она была и в тылу у немцев, и работала в санпоезде, и навидалась всего, и думала не об идее, а о правде, которую так трудно написать, и что часть персонажей у нее реальные люди, а часть придуманные и что "идея сама собой должна возникнуть из всего рассказанного, если уж она нам так нужна", закончила она с улыбкой.
      Вообще-то мы сами знали, что она нам поведала (кроме Дос Пассоса), но думали, вдруг она скажет - сделайте так-то и так-то. И еще хотелось с нею познакомиться. Последнее нам удалось, а вот рецепта мы не услышали. Потом она предложила нам чаю, мы отказались, и она расспрашивала, что мы делали в войну и что происходит у нас во ВГИКе. На наш же вопрос Вера Федоровна ответила, что в санпоезде проработала недолго и что с малолетними своими детьми (или родственниками, я не понял) скиталась по оккупированной зоне. Под конец она вызвалась прочитать нашу инсценировку, но предупредила, что завтра вечером уезжает в Ленинград и если мы ей принесем ее сегодня или завтра утром, то к вечеру она сможет с нами встретиться и что-то сказать. Мы обещали позвонить ей и прийти, но бумаги у нас были в таком расхристанном состоянии, да еще и недописанные, что давать ей их в таком виде было стыдно и бессмысленно. И мы не позвонили ей. Она проводила нас до лифта и пожелала удачи.
      P.S. 1997. В конце 1947 года мы сдали курсовую работу "Спутники", поставили ее со студентами Пыжовой и Бибикова, и она получила одобрение. Вскоре мы поехали на практику в Ленинград и там я позвонил Пановой, рассказал, что работа получилась, и она поздравила нас. "А идею вам удалось обнаружить?" - спросила она смеясь.
      14 января. У нас читает лекции С.М.Эйзенштейн, "теория режиссуры". Интересно, очень остроумно, я все записываю и зарисовываю в особую тетрадь.
      12 марта. Ночью в павильоне с Тамарой Феоктистовой снимали отрывок из "Спутников" - воспоминание Данилова о Фаине (играли Женя Ташков и Наташа Птушко). Сняли 11 планов, по-моему, благополучно. Снимать было интересно.
      Сессия трудная, один диамат чего стоит! Из 12 человек сдали только Рязанов и Лятиф, причем Лятиф после этого стал заикаться. На других курсах тоже полные завалы. Дело в том, что наш институт прохватили в газете за плохое преподавание наук марксизма, новый завкафедрой Степанян ввел жуткие строгости. Когда ходили пересдавать, то девчонки от страха заперлись в уборной, мы пытались открыть дверь, поднялся крик, и сдавать пошли первыми мальчишки. Половина снова засыпалась, я, конечно, тоже. Пойдем третий раз. Женская уборная не помогла, и три девчонки тоже получили незачет.
      У нас часть ребят уезжает на практику к Козинцеву на "Ленфильм" ("Лекарь Пирогов"). Мы же должны закончить постановку "Спутников" и тоже поехать в Ленинград.
      20 мая. Только что привезли материал снятых "Спутников". Как долго. Впечатление у нас плохое. Актеры играют беспомощно, что особенно видно на крупных планах. По свету снято в разных тональностях, и каждый монтажный стык бьет по глазам. Сделал для себя ряд выводов.
      Степанян нас казнит и не хочет принимать зачет! Что же будет? Ира советует пойти в Елоховский собор и поставить там свечу святому Науму - покровителю наук. Но победит ли святой марксистское учение? А Ирка резонно заметила, что он не должен побеждать, а наоборот, марксизм его победит, и Степанян даст зачет.
      22 мая. Мучаемся с проклятыми "Спутниками", иной раз не знаешь, как поступить с актером. Азаров все время спорит и с нами, и с артистами и бесконечно говорит.
      Сегодня смотрели прогон Пыжова и Бибиков, похвалили работу, а на следующий день Бибиков почти все перепоставил на свой вкус. Я не стал спорить и уговорил Вилю с Томой, так как Бибиков все равно сделает, как захочет, а во-вторых, это получается лучше.
      Бибиков очень энергичный, быстро все решает, все ребята его слушаются и моментально делают так, как он предлагает. Курс у него способный - Мордюкова, Савинова, Тихонов, но они у нас не заняты. А Пыжова сидит величественно (так и чувствуются у нее под кофтой роскошные плечи Огудаловой), внимательно смотрит, ничто от нее не ускользает, говорит тихо, мало, всегда в самую точку, и все замирают. Она мне очень нравится.
      20 июня. Сдали сессию, даже марксизм с Божьей помощью - буквально. Я поставил свечу святому Науму. Еле нашел его в Елохове, оказалось, что он не отдельно, а на иконе "Всех святых", их там написано много. И тем не менее!
      Скоро поедем в Ленинград! Выясняем, как быть с продуктовыми карточками, там дадут или брать с собою?
      25 сентября. За постановку "Спутников" Азарову, Феоктистовой и мне в конце семестра поставили пятерки. Июль, август были на практике у Козинцева на "Ленфильме".
      О, сколько значенья придано
      Походке, улыбке, взору!
      Мих. Кузмин
      В то время как мы жили в Ленинграде, туда приехал на гастроли Камерный театр Таирова. Там служила пианистка Сильвия Горовец, мамина аккомпаниаторша, друг нашей семьи. И она-то мне оставила контрамарку на спектакль "Мадам Бовари" с Алисой Коонен. Она еще давным-давно волновала мое воображение красивым необычным именем, славой, слухами, амплуа femme fatale*. До войны в "Правде" печатался репертуар московских театров на текущий день и против спектакля Камерного театра стояло "С уч. Алисы Коонен". "Негр", "Адриенна Лекуврер", "Мадам Бовари"... Кто участвовал в спектаклях ГАБТа или МХАТа, не писали, а тут - пожалуйста.
      В те годы я следовал театральным вкусам родителей, у которых Камерный театр был не в чести. Про Таирова какой-то остряк сказал, что он "фиолетовое дерьмо. Хоть и дерьмо, мол, а мимо не пройдешь, приглядишься - все-таки фиолетовое!" Но в 1940 году я увидел "Оптимистическую трагедию". с Наталией Эфрон. Фиолетовое оно там или нет, но мне понравились и декорация Рындина, и занавес в виде раздвигающейся стены, и вообще мне было интересно, хотя пьесу я плохо понял, только понял, когда комиссарше приказали "ложись!". Подумал: "Ну и ну..."
      Про Коонен говорили разное: одним она очень нравилась, другие злословили: "Старушенция сошла с ума, играет любовные сцены, смеется, целуется... Как можно?" Оказалось, что можно. И даже незабываемо. И вовсе не "старушенция". Хотя Алисе Георгиевне в ту пору было за пятьдесят, на сцене была прелестная молодая женщина, пленительная, страстная, необузданная, страдающая, отчаявшаяся и страшная в своей смерти.
      "Мадам Бовари" с "уч. Алисы Коонен" я потом смотрел несколько раз. Коонен играла не госпожу, а мадам Бовари. Она была приподнята над провинциалкой, это была элегантная парижанка - туалеты, манеры, позы... Но стремления, идеалы, мечты - все было удивительно по Флоберу: "В этот час тысячи таких женщин томятся в маленьких городках Франции, мечтая об избраннике с лицом ангела и душой поэта", - слышала Эмма таинственный голос неизвестного.
      "Сценический вариант Алисы Коонен". Он был сделан ею блестяще, дух романа бережно сохранен, и зритель с тревогой следил за фабулой. Спектакль Таиров поставил изобретательно - и по музыке (Кабалевский), и по декорациям (Рындин), и по свету (Самойлов). Слева и справа стояли трехэтажные дома без передней стены, и жизнь семьи Бовари, их соседей вся была на виду. Действие подчас проходило в нескольких местах одновременно.
      Каждое появление героини было в другом платье. По-моему, их были десятки. За кулисами стояли ширмы, где на Коонен набрасывались костюмеры - до гримуборной бежать было некогда. Я это видел, когда один раз, с помощью Сильвы, смотрел спектакль из-за кулис.
      ...Вот идет она из глубины сцены под руку с Шарлем, в розовом платье, в большой розовой шляпе - красивая, молодая, очаровательная. В улыбке есть что-то от Марлен Дитрих. Движется замечательно. Голос необычный, завораживающий, не похожий ни на чей. Незабываемый.
      Она садится возле камина, какой-то разговор. Затем немного музицирует. В зале напряженная тишина. На протяжении всего спектакля - как только Коонен уходила - слышались шевеление, кашель, шепот. Как только она появлялась - зал замирал. Так весь вечер.
      В каждой картине, сказав последнюю реплику, Коонен тут же исчезала. Или моментально наступала темнота. Или падал занавес - после нее ничего не оставалось. Это, разумеется, было рассчитано и давало нужный эффект. Мейерхольд говорил: "Чем ближе вы стоите к двери, тем эффектнее уход. В кульминациях все решают секунды сценического времени и сантиметры пола сцены. Эту алгебру сценометрии не презирали ни Ермолова, ни Комиссаржевская, ни Ленский".
      Ей следовала и Алиса Коонен.
      ...Свидание с Родольфом. Она одета пейзанкой, в платочке - по моде тех лет. Цвета палевые. Эмма ведет диалог, медленно пересекает сцену слева направо, останавливается у самой двери, оборачивается к возлюбленному, шепчет "до завтра" и - моментально исчезает, слышится только шуршанье юбок за дверью. В зале спадает напряжение, и он разражается аплодисментами.
      В сцене с Родольфом в лесу, где Эмма была в костюме амазонки, она так проникновенно объяснялась ему в любви, что волнение охватывало и нас. Коонен играла Флобера: "Она знала такие нежные слова, от которых у него замирала душа, а ее поцелуи доводили его до исступления... Где впитала она в себя почти бесплотную, глубокую и скрытую порочность?" Но в смятении уходила Эмма со свидания, чувствуя, что "у Родольфа уже не было ни тех нежных слов, от которых она когда-то плакала, ни тех яростных ласк, которые доводили ее до безумия. И когда он увидел, как она медленно исчезала в тени, у него так забилось сердце, что он чуть не упал", - писал Флобер. И мы были потрясены силой любви Коонен-Бовари.
      ...Вот она сидит окаменевшая, подавленная, сломленная, спустившись с чердака, где с ужасом прочла предательское письмо любовника. Идет обед, Шарль о чем-то болтает. За окном - звон бубенцов, это Родольф уезжает из Ионвиля, бросив Эмму... "Душно!!!" - вдруг кричит Эмма страшным голосом (именно страшным), стремительно вскочив, опрокинув посуду, вся вытянувшись вверх, словно пытаясь взлететь - и падает плашмя, без сознания, в полную темноту.
      ...Вот она в мужском костюме, в плаще и цилиндре, со слезами на глазах танцует в компании Леона на маскараде. Оставшись одна, Эмма вдруг слышит: "Мадам вспоминает монастырь?" Это обращается к ней незнакомец в маске, который читает ее мысли, говорит о несбывшихся мечтах, о притворстве и фальши. "Вся жизнь ее превратилась в ложь, - писал Флобер, - и если она говорила, что шла по правой стороне улицы, то следовало полагать, что это была левая сторона".
      "Да, я хорошо научилась лгать", - слышался низкий, грудной голос Эммы. Потрясенная словами незнакомца, она покидала пестрое сборище. На авансцене она поворачивалась спиной к залу, раскидывала руки с полами черного плаща, и ее хрупкая маленькая фигурка становилась похожа на птицу. Она медленно удалялась в глубь сцены: "Спать, спать..."
      Листались страницы трагедии, а Коонен играла именно трагедию, а не драму. В черном платье с оборками, отороченными пепельно-серым, как бы обгоревшая, Эмма металась в поисках денег. Незабываем ее пробег по полю: в глубине сцены, в центре, она бежала на одном месте - от ветра (ветродуя) развевалось платье, за спиной неслись черные тучи, звучала тревожная музыка... Это было сделано замечательно, и зал всегда аплодировал. Наконец, обессилев, она падала и на коленях вопрошала небо: "Боже, что же мне делать? Что?!"
      И вот наконец она взбегает по лестнице к аптекарю, будит слугу и умоляет отдать ей ключ от шкафа, где лежит мышьяк... "Мадам, я прошу вас... Мадам, не надо..." И тогда она обнимает влюбленного в нее Жюстена, она целует его долгим поцелуем, единственным и последним, неземным и смертельным, и, теряя сознание, слуга роняет ключ... Она набрасывается на банку с ядом, как безумная, она запускает туда руку и буквально "жрет" белый порошок горстями - торопясь, давясь, жадно, просыпая его на платье, на пол...
      - Мадам, что вы делаете?!
      - Молчи, иначе твой хозяин погиб. ТАК НАДО!!!
      И уже обреченная, плача, со словами "Все кончено", медленно спускалась Коонен по винтовой лестнице - в темноту, как в преисподнюю...
      Ложе, на котором умирала Эмма, стояло в глубине сцены. Она прощалась с рыдающим Шарлем - "Так надо, друг мой" - и просила дать ей зеркало. Приподнявшись, долго смотрелась в него, молча, пристально. И вдруг, дико, неистово захохотав, откидывала его и падала мертвой. Звучал реквием. Свет на ее лице угасал и постепенно высвечивал всех героев драмы - Омэ, Лерэ, Родольфа и Леона, который натягивал лайковые перчатки, собираясь на раут. "Госпожа Бовари - это я", - говорил Флобер. "Что, собственно, должно означать это знаменитое выражение? - задавался вопросом в своем эссе Андре Моруа. - Именно то, что оно выражает. Флобер бичует в своей героине собственные заблуждения. Какова главная причина всех несчастий госпожи Бовари? Причина в том, что Эмма ждет от жизни не того, что жизнь может ей дать, но того, что сулят авторы романов, поэты, художники... Она верит в счастье, в необычайные страсти, в опьянение любовью, ибо эти слова, вычитанные в книгах, показались ей прекрасными".
      Именно такой и играла ее Алиса Коонен.
      P.S. 1997. Каждый раз, глядя на незабываемый пробег Улановой-Джульетты к Лоренцо, я вспоминал этот отчаянный бег Коонен-Бовари...
      30 сентября. По возвращении в Москву сняли несколько сцен из "Спутников". Возле Рижского вокзала стоял санитарный поезд времен войны, даже еще пахло лекарствами. Все носилки, ведра, костыли и проч. были задействованы настоящие. Нам разрешили снимать на фоне поезда, и мы дней десять там работали - Ташков, Тамара Носова, Лиля Вольская, Катя Савинова. Сняли несколько больших сцен, даже с военной массовкой и дымовыми шашками. Получилось интересно, Козинцев же принял равнодушно. А Пыжова похвалила ребят, но это было без нас. Таким образом, надеюсь, мы разделались со "Спутниками" на всю жизнь!
      25 декабря. Последние два месяца ходили слухи о карточной и денежной реформе. Сначала все раскупили в коммерческих (называется - все без денег!), потом в панике стали продавать друг дружке барахло. Толкучки бурлили, можно было купить все на свете, но поскольку у нас денег еле хватало, чтобы отоварить карточки, то нас это не волновало. Так же у Зои и Иры, у Элика и Феоктистовой, у многих. У нас даже не было сберкнижки. Но одна моя знакомая О.Ш. сказала, что не знает, как поступить: у нее буквально мешок денег и как его реализовать, раз все всюду раскупили? Она портниха и хорошо зарабатывает. Уже с начала декабря только все об этом и говорили, самое разное, носились с выпученными глазами, но в газетах ни гугу. А 13 и 14 декабря все магазины были закрыты и витрины зашторены. У нас в районе кое-где можно было купить лишь хлеб. Тут и мы взволновались.
      И вот 15 декабря объявили, что карточки отменяются! А деньги меняют один к трем, один к десяти и т.п. - все есть в газетах. У нас с мамой наутро было всего 80 рублей! Смех один. Но я пошел в гастроном, там мне их учли как 8 рублей, и я купил 1) белый батон, который ел только до войны, 2) сто грамм масла, 3) двести грамм песку, 4) сто грамм чайной колбасы. Больше ни на что не хватило. Но это же пир! И без карточек! Откуда все взялось? Мы долго завтракали до отвала и перезванивались с ребятами.
      А через день нам в институте выдали стипендию новыми деньгами, а маме в ВГКО аванс, и я купил бутылку постного масла, картошки, кусок свинины, сахару и печенья. Просто глазам не верю до сих пор. После Победы это самое радостное и большое событие! Соседи на кухне жарят рыбу, упоительно пахнет!
      1948
      Новый год я встречал очень странно - массовиком-затейником на заводе "Москвич". Я дома наделал всякие бумажные аттракционы, "почту Амура" и прочее, но все было сметено великим ураганом пьяных хулиганов, и я к середине ночи еле ноги унес. Что они писали друг другу по почте Амура... Ко мне все время подходили возмущенные девушки и гневно тыкали в нос бумажки, где кавалеры предлагали то одно, то другое. Я говорю: "Чего вы возмущаетесь? Это ведь не я пишу!" "Но это же вы затеяли!" - отвечали они резонно. Один пьяный свалился в пролет лестницы, и его увезла "неотложка" - но это уж точно не я затеял. "Едет царевич задумчиво прочь, будет он помнить про славную ночь!" Заработал 200 рублей, и "справили" маме воротник на шубу.
      [За это время случилось трагическое событие - внезапно умер Эйзенштейн от разрыва сердца. Смерть его потрясла, стало ужасно жалко его. Похороны были очень торжественные, пышные и душераздирающие... Похоронили его на Новодевичьем, в трескучий мороз.]
      6 апреля. Первые годы в институте нас так интенсивно учили, что сегодня осталось всего 4 предмета (не считая специальности): истмат, диамат, кинопроизводство и английский. Занимаемся два дня, остальные - творческие.
      По режиссуре мы всем курсом снимаем хроникальный фильм "Москва комсомольская". Никто толком не знает, как снимать хронику, спорим, ругаемся и, как ни садимся, все в музыканты не годимся. Общими усилиями сочинили сценарий и сейчас ждем утверждения Козинцева.
      17 апреля. Приехал Козинцев и от сценария не оставил камня на камне. Каждый день Ростоцкий переделывает и приносит новый вариант, но все не то. После его отъезда мы стали снимать на свой страх и риск, но чтобы все было патриотично. Меня и Чистякову - двух единственных некомсомольцев на курсе прикрепили к заводу "Москвич". (Видимо, после встречи там Нового года меня считают специалистом.) Там есть комсомолка Анна Кузнецова, которая выполняет десять норм за смену. Когда я сказал, что, наверно, там маленькие нормы, раз она их делает так много, меня чуть не исключили из группы. А разве нет?
      Шли из института и пытались сформулировать, что такое пошлость. Говорили и то и се, приводили примеры, плавали и залезали в дебри, но четко никто не смог сказать. Наконец вмешался Стасик Ростоцкий: "Что пошл?, то и п?шло".
      И мы подумали - какой умница! А недавно прочел это у Пушкина. Но могло быть и так, что Стасик дошел до этого своим умом. Почему нет?
      25 апреля. К нам пришли читать лекции по научно-популярному кино Александр Згуриди и по хроникальному Арша Ованесова. Предложили, кто хочет, может специализироваться по этим видам кинематографа. Я решил пойти на хронику. Минайченкова и Дербышева тоже. Элик с Зоей еще не решили. Пока что мы идем к Ованесовой ассистентами-практикантами на фильм "30 лет комсомола".
      1 мая. Собрались у меня Элик с Зоей, Виля с приятелем Марком, Маринка. Купили вина, шпроты, крабов с майонезом и пировали. Разыгрывали по телефону: я звонил от имени "Комитета по увековечению памяти Игумнова" и приглашал выступить на утреннике памяти в Консерватории Тамару Церетели ("Он так любил романс "Забыты нежные лобзанья""). Она ответила, что 12 часов для нее слишком рано... Мария Миронова сказала, что у них неподходящий репертуар: "Пригласите лучше Акивиса". - "Ну, он слишком серьезен". - "А я не уверена, что на вечере памяти Игумнова надо уж так хохотать", - и повесила трубку. Мы так смеялись, что больше я не мог звонить.
      В мае мы с Дербышевой работали у Ованесовой на фильме "Молодые строители коммунизма" - о съезде комсомола.
      10 августа. Работаю практикантом на Центральной студии документальных фильмов. Все время в группе Ованесовой, часто на ее киножурнале "Пионерия". Недавно приехали в женскую школу снимать прием в пионеры. Девочек выстроили в зале, внесли знамена, забили барабаны. Съемка долго не ладилась, все измучились, дети еле стояли на ногах, учителя роптали... И вот когда наконец включили камеру и зазвучало "торжественное обещание пионера СССР", мы увидели, что одна девочка описалась, напрудила лужу - прямо в кадре. Дети начали хихикать и шептаться, но старая учительница воскликнула: "Девочки, перестаньте! Мы сейчас все в таком состоянии, что это может случиться со всеми нами!"
      Со всеми? Я живо себе представил эту массовку...
      28 декабря. Моя первая в жизни командировка: режиссер Яков Бабушкин делает "Пионерию" и послал меня в Гори, где в день рождения тов. Сталина торжественно принимали в пионеры маленьких грузин. Все было внове и интересно - я впервые во взрослом состоянии попал в Тбилиси, где меня приютил Жорж Геловани, впервые работал на незнакомой студии, впервые увидел домик Сталина и ничего не понимал - все вокруг говорили по-грузински... Помню большую комнату в коммуналке, где жил оператор Семенов с грузинской хроники (он должен был мне снимать), я с ним, волнуясь, обсуждал план съемок, и он мне что-то советовал, успокаивая, а рядом вертелся маленький его сын и мешал нам, пока отец не дал ему шутливый подзатыльник... В Гори я познакомился с оператором Иваном Запорожским, который работал на нашем корпункте в Ялте и приехал, чтобы помочь грузинам снять синхронно - у них в это время не было свободной звуковой аппаратуры.
      Съемка прошла без приключений, дети были послушные, вожатые понимали по-русски. Мы снимали за неделю до дня рождения, иначе не успели бы дать в журнал. Сюжет получился хороший, и его поместили как головной. В общем, это была моя первая профессиональная съемка и первая командировка.
      P.S. 1997. Проходит много лет, в 1979-м мы снимаем сериал "Великая Отечественная", за который получаем Ленинскую премию, нас 12 режиссеров, и один из них Тенгиз Семенов, который у нас работает не один год - я с ним в ровных отношениях, иногда шутим, один раз интриговали друг против друга... И вдруг в прошлом году в случайном разговоре с ним я узнаю, что он и есть тот самый маленький мальчик в большой комнате в Тбилиси, который мешал нам разговаривать с его папой-оператором... Я так обрадованно поразился этой новости, что чуть не дал ему от восторга легкий подзатыльник, как много лет назад это сделал его отец...
      А с Ваней Запорожским с тех пор я часто сотрудничал, он много снимал пионерских сюжетов, и, приезжая в Ялту в командировку или на отдых, я всегда мог найти у него кров.
      1949
      11 июня. Прихожу к Майе Плисецкой и вижу такую картину - Рахиль Михайловна лупит детскими санками в коридоре соседа, который утверждает, что она каждую минуту входит к нему в комнату. Майя сидела полуодетая от жары и репетиций. Потом начали есть курицу, но она оказалась подозрительной и все стали пить чай. Майя звонит во все концы, узнает, что с афишами ее концерта, ей всюду грубят. Во взвинченном состоянии пошла на репетицию с Голейзовским.
      P.S. 1997. О своей работе с Голейзовским, и, в частности, о сольном концерте, балерина обстоятельно напишет в своей книге "Я, Майя Плисецкая..."
      12 июня. Сегодня с утра поехали с оператором Борисом Небылицким в Зеленый театр на репетицию Робсона. Он репетировал с русским оркестром, балалайками и гуслями всякие спиричуэлс и народные песни. Завтра съемка концерта - ажиотаж вокруг страшный. Даже на репетицию пыталась прорваться толпа, но сдержала милиция. Сам он ужасно обаятелен, поет замечательно, много улыбается.
      P.S. 1997. Эпизод, снятый в тот день, много лет спустя я вмонтировал в свой фильм "Поль Робсон".
      15 июня. "Сколько веревочке ни виться, а конец виден" - нам велели подавать заявку на дипломную работу. В начале будущего года я должен предъявить документальный очерк. Как говорит Козинцев: "Послышался усиленный скрип мозгов", в результате я придумал вот что. Для моего поколения вахтанговский спектакль "Сирано де Бержерак" Ростана был откровением - пьесу на моем веку не ставили и даже не печатали, хотя существовал прекрасный перевод Т.Щепкиной-Куперник. Мы, студенты, знали оттуда наизусть отрывки, а Рязанов с его феноменальной памятью - целые монологи. Поэтому с особым любопытством и волнением поднимался я по крутым ступеням особняка Ермоловой на Никитском бульваре, где жила Татьяна Львовна. Когда-то кинохроника сняла на балконе этого дома М.Н.Ермолову в день ее юбилея. Это запоминающиеся кадры: взволнованная артистка всплескивала руками, хваталась за голову и металась при виде огромной толпы, которая пришла ее приветствовать.
      Так вот, я вошел в подъезд под этим балконом, поднялся по крутой лестнице и очутился в прихожей, где высокая, худая женщина очень громко - так говорят глухие - кричала по телефону и только махнула мне рукой куда-то вбок пройдите, мол, туда. Я знал, что Щепкина-Куперник живет вместе с дочерью Ермоловой в ее квартире, и подумал про высокую женщину, что это она, - очень уж была похожа на Ермолову. Так и оказалось. В соседней комнате меня встретила Татьяна Львовна - небольшая круглая старушка. (Когда потом пришла высокая Ермолова, они выглядели как Пат и Паташон.) Для меня Щепкина-Куперник была реликвией, осколком империи, чем-то классическим - современницей Ростана и Чехова.
      Часто бывая в Мелихово, она вспоминала: "Один из любимых его рассказов был такой: как он, Антон Павлович, будет директором Императорских театров и будет сидеть, развалясь, в креслах "не хуже Вашего превосходительства". И вот курьер доложит ему: "Ваше превосходительство, там бабы с пьесами пришли!" (Вот как у нас бабы с грибами к Маше ходят.) - "Ну, пусти". - И вдруг входите вы. "Ну, так уж и быть: по старому знакомству приму вашу пьесу...""
      Так вот, "баба с пьесами" вела себя приветливо, разговаривала без старческого меканья, тихим голосом, неторопливо, с юмором. Комната ее была тоже из прошлого, с креслицами и пуфами, с ламбрекенами и плюшевыми подушками, а стены были густо увешаны фотографиями. Обращали на себя внимание два огромных фотопортрета в деревянных рамах. Такие были в моде в начале века. В одной была М.Ермолова, в другой - Н.Полынов, муж Татьяны Львовны, господин с бородкой и длинными острыми усами. Множество книг. Увидев марксовское издание Чехова, я вспомнил - такое же было у бабушки. Я вырос на этих томиках. Когда же принесли чай, мы сели за небольшой столик в углу гостиной и все стало вполне церемонным. Я склонял Татьяну Львовну сняться в небольшом очерке, мне хотелось, чтобы она повспоминала перед аппаратом. Рассказала бы о Ермоловой, об Александре Коллонтай, забытых Яворской или Радине. Какие они были? Воспоминания ее перемежались бы фотографиями, а иногда и сценами из спектакля. Например - она берет томик своих переводов Ростана, и на экране появляется фрагмент из "Сирано де Бержерака". Честно говоря, из-за него я и заварил эту кашу.
      - А какое впечатление на вас произвел спектакль?
      - Никакого.
      - ???
      - Да я его не видела. Конечно, они меня приглашали, и не раз, когда вернулись из эвакуации. Даже автомобиль прислали. Но мне сказали, что в театре страшный сквозняк. Отовсюду дует. Я очень боюсь сквозняков, у меня для этого есть все основания. Бог с ними, с Ростаном и Охлопковым. Представьте на минуту, что я простудилась и слегла - в моем-то возрасте!
      - Действительно.
      - Я слушала по радио большие сцены. Мне очень понравилась Мансурова. Это совсем не похоже на то, как играли раньше. У нее все как-то острее. Красивые интонации, музыкально. И слышно каждое слово!
      Она считала, что рассказывать о Ермоловой бессмысленно потому, что ее нужно было видеть. Ведь она написала о ней целую книгу, все можно прочесть. О Чехове она тоже ничего нового не скажет, все есть в ее воспоминаниях (что тут возразить?). Если хотите узнать про эту легендарную Коллонтай - то чего же проще? Поезжайте на Калужскую и поговорите с ней. Разве я вам нужна для этого? Что же касается Яворской... Она интересна была в повседневности, артисткой же она была не Бог весть какой, больше славилась своими туалетами. Но Татьяна Львовна к ней хорошо относилась ("И к князю Барятинскому!") и говорить о ее сценических работах явно не хотела. А сниматься, чтобы посмотрели на нее, на Щепкину-Куперник?
      - Это интереснее было сделать полвека назад. Я тогда моложе и лучше, кажется, была.
      Лукаво улыбаясь, Татьяна Львовна дала понять, что встреча закончена. Вот вам, бабушка, и "Сирано де Бержерак".
      И тут меня пригласила Лидия Ильинична Степанова ассистентом на фильм "Имени Сталина" - о ЗИСе. Дирекция ВГИКа решила, что там я и сниму диплом. Это, правда, не экскурсы к Чехову или Ростану, а всего лишь в цеха, но тем идейнее!
      1950
      У Степановой я работал до конца 49-го, и мне даже платили зарплату. Картина вышла средняя из-за массы обязательного, но была снята Сергеем Семеновым замечательно. Это оператор-самоучка милостью Божьей.
      Из эпизодов, снятых мною самостоятельно, я смонтировал, написал текст и озвучил короткометражный фильм "На заводе имени Сталина". Рецензентом был Л.Кристи, а председателем экзаменационной комиссии Сергей Васильев, один из режиссеров "Чапаева". Козинцев не видел наших дипломов и на защите не был. Поставили мне пятерку.
      15 и 17 апреля 1950 года, защитив дипломы и получив звание режиссеров художественных фильмов, мы пришли на Центральную студию документальных фильмов, куда нас направили из Главка и зачислили ассистентами (Фомина, Рязанов, Дербышева и я). Мы ассистировали то мастерам, то тусклым ремесленникам. Понемногу нам стали давать работать самостоятельно, делать "Пионерию", ежемесячный журнал о детях и для детей, когда-то придуманный Аршей Ованесовой. Когда сказали про Станиславского, что он вышел из самодеятельности, то услышали в ответ: "Из самодеятельности вышел каждый, кто в нее вошел". Так и из "Пионерии" вышел каждый, кто в нее вошел. В июне 1950-го меня пригласил работать ассистентом Роман Кармен в Туркмению. Мы с близкими друзьями до этого надолго не расставались, и, кроме того, нас волновали первые рабочие шаги друг друга, отсюда и потребность поделиться происходящим, и частые письма. 10 июля 1950-го Эльдар писал мне в Ашхабад, после первой своей киноэкспедиции в Армению:
      "Перед отъездом из Еревана был на рынке и купил своей Пенелопе босоножки на пробке. Кажется, они ей понравились. Теперь о сюжетах, которые я снимал. Первый со скрипом пролез в "Пионерию", а второй - о гл. архитекторе города на просмотре не приняли и отправили в летопись. Но я не теряю бодрости и оптимизма и на просмотре вполне резво защищал свое говно. Сейчас на студии хотят дать августовскую "Пионерию" кому-нибудь из молодых. Все началось из-за того, что Швейцер, Рыбаков и Бунеев написали письмо в ЦК о нетерпимом положении молодых в кино. В Министерстве сейчас зашевелились на этот счет. Меня сватают на "Киргизию" к И.Посельскому. Не знаю, что из этого выйдет, потому что он отмалчивается, а я не особенно настаиваю. Как температура? Что снимаете? Как поживает съемочная группа? Пиши подробно обо всем.
      Целую Элик".
      В одном письме Рязанову я написал, вставляя туркменские слова, что мы сходим с ума от жары (плюс 45 в тени), и что спим, обмазанные керосином от москитов, которые кусаются, как леопарды, и что Кармен уговорил меня сбрить усы, после чего сказал: "Честно говоря, без усов вы чудовище".
      7 августа 1950 Рязанов интересуется:
      "Дорогой Васенька!
      Растут ли усы? Потеешь ли ты по-прежнему? Как снимаешь? Как Кармен, Медынский? Пиши подробно и не издевайся над нами на туркменском языке. Я так и не смог перевести твоих туркменских иероглифов.
      Я ездил в Иваново снимать сюжет в интернациональном доме, где живут дети антифашистов. Снимал я там отъезд тридцати китайских ребят на родину. Сюжет получился не оч. плохой, люди говорят, что нравится. Завтра суд: общественный просмотр. Но нет головного сюжета и как назло нет никаких пионерских событий и нет погоды, чтобы организовать что-нибудь. В общем, журнал сделаем: Люта напишет текст, Штильман зазвучит и Хмара заговорит... Зоя кончила работать над "Пионерией" со стервой Варейкис и сейчас работает с Кристи. Они делают выпуск о Румынской народной выставке. Первые три дня съемки - брак, сейчас все переснимают. Там ужасная скучища. Законченную Кристи картину - из-за того, что рыбная промышленность не выполнила план, - положили на полку.
      Приезжай скорее самостоятельно трудиться на благо и т.д. Ненавижу деток!!! Пиши подробно, целую и скучаю.
      Элик.
      P.S. Тебе первому сообщаю, кажется, у нас будет наследник, но об этом пока никому - ни слова".
      22 августа 1950, у черта в пекле.
      "Дорогие Элик и Зоя,
      пишу в поте лица своего, так как в тени плюс 38! Ваше письмо, посланное с гнусной сорокакопеечной маркой, шло ко мне товарным поездом год, ибо вы экономите рубль на самолет, обормоты.
      Мы работаем страшно много - по три съемки в день. Беспрерывно клубимся в грузовике - город, съезд партии, виноградник, съемка с самолета - это только вчера. Сегодня я уезжаю в Красноводск - знаменитый порт великой морской державы Туркмении. Оттуда в Небит-Даг, потом на место расстрела 26-ти Бакинских комиссаров, возвращаюсь в Ашхабад, через день опять в Чарджоу, Мары, Кушку - самое жаркое место на земле.
      Ужасно хочется картошки и щей - здесь их не готовят, и я жру мясо, мясо, мясо, к которому я был равнодушен, а теперь возненавидел. Правда, полно фруктов и зелени. Москиты, мерзкие низкопробные букашки, улетели "на дыню" приятного аппетита! - и оставили нас в покое. Мы все загорели, особенно Медынский. Кармен стал похож на негатив - лицо черное, а волосы белые. Я отрастил усы, и мне на все наплевать!
      Про жару не пишу, так как это неописуемо. Пишите мне в Ашхабад. Жму ваши честные руки, целую в благородные лбы.
      В."
      11 сентября 1950 получаю письмо от Зои.
      "Здравствуй, Василек!
      Привет тебе от меня, Эльки, Саши, Кристи. Моя мама шлет тебе особенно горячий поклон, она драит мелом твои подарки и просит, чтобы следующие не нуждались в чистке. Рыбакова начала заниматься в институте марксизма, пропустила уже одно занятие - представляю, как ты ей завидуешь! Я покончила с Румынской выставкой, где работала асс. у Кристи, который бегал замороченный своим главным редакторством, и я изредка затаскивала его в монтажную. Этот выпуск - мура безумная, и мое счастье в связи с его окончанием - безгранично. Взяла по этому поводу отгул, во время которого заштопала Рязанову все носки. Элька сейчас уехал на строительство нашего незабываемого университета, он там собирается снимать. Ну вот, вроде все. Целую.
      Зоя.
      P.S. Мы купили себе письменный стол с тремя ящиками.
      Привет, Вася!
      Пока таскала твое письмо, прибавились новости. Вчера на студии вывесили приказ Большакова, где говорится о том, что режиссеры и операторы не повышают своего образования, что работают практики, не имеющие высшего образования, что не выдвигают молодых режиссеров, операторов и сценаристов. Приказывается все это ликвидировать, и режиссеров и операторов, освободившихся от работы на студии, послать для укрепления периферийных студий. На студии сейчас предгрозовое затишье. Интересно, чем все это кончится? Очень соскучились по тебе и порой с превеликим удовольствием потрепались бы с тобой и сыграли в "ма". В общем - приезжай, а то мы тут изнываем от тоски. Целую.
      Зоя.
      Засуши для нас с Элькой ломтик дыни!"
      11 ноября. Сегодня, пока не ладилось озвучание, Кармен рассказал: сестры Гнесины были очень некрасивы. Однажды устроили они для маленьких учеников шарады, загадали слово ПАЛИЦА. Сначала сделали несколько шажков, будто бы ПА. Потом выглянули из-за ширмы и спрятались, что должно было означать ЛИЦА. Дети захлопали в ладошки и закричали: "Знаем, знаем! ПАХАРИ!"
      1951
      В молодости все нам было ново, и мы не ленились писать письма друг другу.
      В январе был в командировке в Киеве по съемкам "Пионерии".
      "Здравствуйте, Элик и Зоя, любимцы Богов и народов,
      Шлет вам привет Катанян из далекой холодной Украйны,
      Пламенный, жаркий привет с пожеланьем успехов и счастья!
      Климат здесь мерзкий с дождями, ветрами и снегом,
      Копотью все здесь покрыто, туманы стоят ежедневно,
      Вихри враждебные веют над нами, все впереди застилая,
      Целые дни мы проводим в дурацких осмотрах бесплодных,
      Ходим по городу, в лужи и ямы ступая,
      Скользко здесь очень, и падаю я непрестанно,
      Тело мое в синяках и раненьях ужасных.
      Нечего снять здесь, все грязно, убого, уныло,
      Невыразительно очень и неинтересно,
      Для "Пионерии" все ж я придумал сюжеты,
      Снять будет можно, но только волынка большая:
      Сотни детей соберу я, снимая проходы и сборы,
      Бить в барабан будут дети. Сниму я костер пионерский,
      Где своего звеньевого зажарят ребята!
      Здесь мы в "Готеле" живем, в потрясающе грязной халупе,
      Ходим обедать в харчевню, где кормят дерьмом недешевым,
      Вечером здесь по кино я хожу ежедневно,
      Ночь провожу я в кровати, волшебные сны наблюдая.
      Видел в театре здесь пьесу "Семейство Лутониных", драма,
      Эта бездарная вещь с сексуальным уклоном
      В ужас повергла меня, и я авторов проклял с Венерой!
      Благословляю вас, Элик и Зоя лихие,
      Бога любимцы, гиганты ума и таланта!!!
      Васисуалий Лоханкин - ваш друг на чужбине далекой.
      20 января 1951".
      В 1951 году я работал ассистентом у Марка Трояновского на фильме о Монголии - первая заграничная экспедиция. Жили там несколько месяцев.
      17 апреля 1951 года с дороги, проезжая Байкал, я отправил письмо:
      "Здравствуйте, дорогие Зоя и Элик!
      Еду уже седьмой день. Проехали уйму городов и станций, за окном меняются пейзажи, климат и расы. До Новосибирска была весна по всем правилам, а в Красноярске, откуда ни возьмись, снег и мороз. Сейчас проезжаем Байкал - это места неописуемой красоты, и я не отрываюсь от окна. Озеро покрыто голубым льдом, на другом берегу горы в снегу. Они освещены заходящим солнцем и от этого розовые, что повергает меня в трепет.
      Рядом в купе едут молодые врачи, я сунулся было к ним со своей пендинкой*, но выяснилось, что они гинекологи. Здесь время на пять часов вперед московского, и я не могу переключиться - ем ночью, а сплю днем, как на Новый год.
      Что еще? Больше ничего. Олечку поцелуйте от меня, а если будет капризничать, то шлепните, но не больно. Как Зойкино здоровье? Как твой "Спорт"?
      Поезд вошел в тоннель. Целую. В.".
      6 мая 1951. Улан-Батор.
      "Здравствуйте, дорогие Элик и Зоя с дочкой!
      Благодарю вас по гроб жизни за посылку с Трояновским, все дошло в полной боевой готовности и сохранности - и лимоны, и конфеты, и шпроты, и крабы и проч. Теперь в тумбочке стоит запас, как во времена карточек, когда все покупалось в один день. Только ассортимент другой. Твое письмо, которое ты мне написал почему-то без порток(?), я получил и теперь в курсе всех новостей. Я так соскучился по вас, что даже Зойкины иероглифы прочитал до конца, чудовищный почерк! Тебе надо было бы жениться на М., чтобы мне было бы легче почерк у нее прекрасный. Правда, все остальное у Зои лучше.
      Рязанов! Ты пишешь, что твоя дочь все понимает. Приведи пример, а то не верю. Мама мне написала, что Оля у вас очень симпатичная и что ты очень рьяный отец.
      Я только что вернулся из степей, где снимал рожденье молодняка (случку мы, к сожалению, упустили). Я режиссировал подкормку и подсоску ягнят, добился раскованного общения жеребенка с кобылой, выстроил сложный мизанкадр с новорожденным верблюжонком и т.п. - и все по системе Станиславского! Ничему этому Козинцев нас не учил, и мне пришлось изрядно попотеть.
      На днях был в буддийском монастыре на буддослужении. Ламы в оранжевых и желтых драпировках, с коралловыми четками, а на голове будто тарелки из джазовых ударных инструментов. Вокруг масса Будд всех цветов и фактур, размером со спичечную коробку или трехметровые. Жертвенники, фимиам - как в сказке.
      Есть тут китайский квартал, а там - театр. Давали старую драму из жизни принцесс и драконов, играли в стиле старинного театра - условно. Тут тебе и котурны, и маски, и барабаны с колокольчиками, и сумасшедшей красоты костюмы, и яркий резкий грим. Декораций никаких - двое слуг просцениума в ватниках строят нехитрые сооружения из стола и стульев, прикрывая их шелком. Или так один из слуг сел на карачки, на него присел старый актер и это означало, что он на пеньке. А когда слуги скрестили две палки и под ними прошла принцесса, то это означало, что она вошла в шатер. Слуги в обыкновенных ватниках, ведут себя на сцене как хотят - чешутся, зевают, разглядывают публику, а рядом китайская принцесса в фантастическом наряде из шелков, перьев и бриллиантов трагически слепнет от измены возлюбленного. Ни слова я, конечно, не понимал, за исключением одного (из трех букв), которое у них не сходило с языка. Но самое замечательное - оркестр из трех трещоток, пяти барабанов, тарелок и еще каких-то стукалок. Как все это забухало, затрещало и загремело с самого начала, так ни на секунду и не смолкло - мне кажется, что дело не обошлось без пулемета. Мелодии, разумеется, никакой. Вот из-за этого оркестра я и ушел, не узнав, чем дело кончилось, и еще долго вздрагивал во сне...
      Расцвела черемуха, и китайцы начали продавать зеленый лук - это единственное, что напоминает о весне.
      Вот вам моя жизнь и нравы. Пишите мне чаще и скрупулезнее. Кланяйтесь всем, кроме Платовой.
      Целую и обнимаю. Ваш Чингисхан".
      [30 июня. Снимали древний буддийский монастырь, заброшенный в степи, полуразрушенный, забытый Буддой и людьми. Все заросло травой, и птицы свили себе гнезда в пасти дракона. Я вспомнил покинутые храмы из "Маугли". Внутри стоят полуразрушенные гигантские Будды, драконы, быки. Лестница вела наверх, и я полез.
      ...и дрожали ступени, и дрожали ступени
      под ногой у меня
      буквально. А на чердаке, что ли, оказалась мерзость запустения, какие-то свитки с молитвами, Будды на бумаге - все это разорвано, запачкано, изгажено пронеслись ветры монгольской революции.
      Но какую-то глиняную иконку я все же раскопал.]
      19 июля. Письмо от Рязанова в Улан-Батор:
      "Здравствуй, дорогой Васенька!
      Ничего от тебя мы не получаем, и пора тебе накарябать нам чего-нибудь. Напиши обо всем-всем-всем. Мы переехали на дачу в Пушкино, я езжу туда каждый день - это мука быть дачным мужем. Дочка наша поправилась, личико у нее загорело - она очень веселая и симпатичная. Тебе кланяется. Зойка нашила халатов и сарафанов и убивает все Пушкино нарядами. Она скучает по студии, загорает, стирает пеленки и качает Ольгу.
      Мы с Дербышевой уже начали работать над очерком о 100-летнем юбилее Октябрьской железной дороги. Редактор у нас Неля Лосева, а операторы Гошка Земцов и Коля Шмаков - молодежная группа. Тема очень интересная, но трудная. Хлебнуть придется здорово. Мы смотрим всяческую летопись, а в конце июня должны выехать в Ленинград на съемки. В конце октября должны сдать очерк. Сценарий пишет О.Савич, брат Эренбурга.
      На студии было расширенное заседание партбюро, посвященное работе молодых режиссеров и операторов. Показывали ВСЕ наши журналы - 10 частей. Кастелин делал доклад, выступало много народу, в общем, все было довольно интересно.
      Студийных новостей особенных больше нет. Пиши, Васенька! Когда у вас должны кончиться съемки? Когда собираешься в Москву?
      Крепко тебя целую, привет от Зойки, дочки, Лийки, Кати, Люты, Нельки, Саши, Гошки.
      Элик".
      1952
      21 января. Свердловск.
      "Здравствуйте, Элик и Зоя!
      Приветствую вас с седого Урала. Свердловск - конструктивизм плюс избы 1800 года. Два дня мучился с гостиницами, так как сразу двадцать соревнований и все кишит спортсменами и все они живут в гостиницах. Меня поселили в восьмикоечную комнату с баскетболистами, которые просыпаются в семь утра и начинают прыгать по комнате, как обезьяны. В номере нет форточки, и насчет топора в воздухе можете не беспокоиться. И еще для того, чтобы попасть в эти чертоги, меня осмотрели в санпропускнике нагого, как Адама, и заставили заполнить анкету, точно я собираюсь за границу. Теперь о съемках - в сельской школе снимать нельзя, так как малюсенький класс, будем снимать кросс и катание с гор, что, конечно, не одно и то же. Скука, и фантазия не работает, да и что тут нафантазируешь? Что будет с фильмом - не представляю, два дня светит солнце, а операторы не приехали. Я занимаюсь ненавистным делом - договариваюсь, достаю лыжи и флаги, вру пионервожатым: что-то назначу, а потом, краснея, отменяю, так как операторы опять не приехали.
      Смотрел в кино "Правда хорошо, а счастье лучше" - новый жанр: спектакль на экране. Идет 4 часа с антрактом, билет стоит 12 рублей. Полная деградация кинематографа, ставят камеру в первом ряду Малого театра и без затей снимают. Ужасная театральщина - полотняная листва, видны гримы и парики, все снято с двух точек! Назад к Ханжонкову. Такого количества маменек и Поликсенушек организм не выдержал, и я ушел через два часа.
      А как ваша жизнь? Уехала ли Зойка снимать в Ленинград? Если да, то привет ей, если нет - тоже. Ждите меня, и я вернусь. Видел в комиссионке "Ма-джонг" за 250 р. - слоновая кость с бамбуком. Раздумываю...
      Целую крепко всю семью.
      В.".
      12 апреля. Перед очередными выборами в киножурнале "Новости дня" был помещен сюжет, как агитатор приходит в дом престарелых. После сдачи журнала (или фильма) ассистенты пишут монтажные листы - описание кадра, его длина и т.д. - для Кинореперткома. Обыкновенная, прозаическая работа, но здесь получилась просто поэма:
      Общий - Комната, стоят кровати.
      Средний - Входят старушки.
      Общий - Старушки взбивают подушки.
      Крупно - Старушка.
      Крупно - Подушка.
      Средний - Старушки взбивают подушки.
      Крупно - Подушка.
      Крупно - Старушка.
      Общий - Входит агитатор.
      20 июня. Вернулся со съемки на знаменитом Перекопе. Снимал для "Пионерии". Жили в доме колхозника - изба. Жара была несусветная, снимали мы в степи и часов в пять вернулись в Перекопск с единственной мыслью вымыться и выпить воды. Наша изба, разумеется, оказалась закрытой, хозяйка ушла. Рукомойник-рукосуй во дворе (прозванный "вымя козы") - пуст, возле колодца нет ведра. Неподалеку столовка - тоже закрыта, в ларьке, кроме водки, питья нет. Тучи мух. Вся зелень выжжена, все покрыто пылью-песком, дует обжигающий ветер. Грязные, усталые, голодные, с пересохшим горлом нашли клочок тени и в изнеможении плюхнулись на каменную землю. Вокруг грязь и мерзость, не видно ни души - все попряталось от зноя, и только репродуктор на столбе на весь поселок громко разносит бодро-веселый хор Пятницкого:
      Наша родина вся розами цветет,
      Наша родина вся розами цветет,
      Мудрый Сталин к коммунизму нас веде-е-е-т!
      7 августа 1952.
      "Дорогая Зоечка.
      Я уже третью неделю сижу в Курганной, и на меня льют дожди и дуют ветры. Мы не снимаем и сходим с ума от тоски и злости. Сегодня ездил в соседнюю деревню, где работает Ирка Чистякова ассистентом у Гиндельштейна. Они все там тоже заплесневели от дождей и дохнут от тоски, да еще сидят голодные, так как "Научпоп" не шлет им денег. Я ее накормил в чайной яичницей и пивом и купил Золя, чтобы она не разучилась грамоте.
      Напиши мне в Краснодар, куда писать Элику? Он разбросан по всему Дальнему Востоку. Как у тебя дома, что работаешь? Писать больше не о чем, хоть убей не про дожди же! Обнимаю тебя, и напиши Элику привет от меня. Целую.
      В.".
      5 сентября 1952.
      "Дорогая Зоечка.
      Новороссийск - город своеобразный и довольно фотогеничный, но съемки у меня неинтересные, стандартные, и просто мутит от однообразия и штампа. Когда же мы, молодые, скажем что-нибудь новое? Позор нам, что мы ничем не отличаемся!!! Ни на экране, ни в жизни - даже белым летним костюмом, который здесь купил, - в нем я вылитый председатель сельпо.
      Я не понимаю, откуда у тебя сетования на разлуки с Эликом? Мы что, в бухгалтерии работаем? Это там всю жизнь сидят на одном месте, а мы носимся и будем носиться по всему белу свету, и нет нам пристанища! Учти это и всеми силами души постарайся проникнуться психологией Пенелопы.
      Рязанов все еще ловит китов? Я ему послал письмо во Владивосток, он мне подробно все описал, но когда вернется - не знает. Целую и скучаю.
      Вася".
      26 сентября. Новороссийск. Сегодня съемку отменили, и мы с Фельдманом пошли на базар, горы фруктов по 2-4 рубля кило. Здесь же аттракцион: какой-то старикан за 1 рубль показывает в стереоскопе пять горных пейзажей. На ухо Зяме он таинственно сообщил, что за 5 рублей он может показать порнографию. Мы за ценой не постояли, и он нам тут же продемонстрировал:
      1. Венеру Милосскую
      2. Венеру с зеркалом
      3. Маху раздетую
      4. Ню Ренуара
      Наш шофер остался в полной уверенности, что это и есть то самое.
      1953
      Март. Известие о болезни Сталина. Все в растерянности и страхе. Очень тревожно. Читаем сводки здоровья. Прочитав, что у него какие-то проценты в моче, старая еврейка на кухне шепотом говорит: "Как странно. Сталин - и вдруг моча, как у простого смертного".
      Я уговаривал Светлану Успенскую в ночь встать в очередь в Колонный зал, но она меня благоразумно отговорила. Я хотел идти через Трубную площадь, где оказалось смертоубийство. Она мне через день позвонила и сказала, чтобы я впредь всегда слушался ее.
      А в Колонный зал я попал с нашей съемочной группой, меня провела Нина Мжедлова. Одна знакомая сказала, выйдя из Колонного: "Я ожидала большего". Мало ей!
      Когда я пришел к Майе накануне его смерти и сидел с постным лицом, ее мама, Рахиль Михайловна, страстно сказала: "Скорее бы сдох, злодей". Я вздрогнул. Их семья была среди миллионов пострадавших.
      Рахиль Михайловна мне рассказывала: "Меня арестовали с грудным Азаркой сразу после ареста мужа. Алика взял к себе Асаф, Майю забрала Мита. Я оказалась с Азариком в тюрьме, и где мы, и что нас ждет... Все родные сходили с ума от волнения, но сделать ничего не могли. Мы провели несколько месяцев в одной камере с уголовницами-цыганками, они меня жалели из-за грудного ребенка, не обижали. А вообще-то они были бедовые, черт-те что творили друг с другом, но меня не трогали. Наконец я узнала, что нас высылают в Караганду, без права переписки. Повезут через несколько дней. Как дать знать Мите? Без ее помощи мы там погибнем!
      ...Я стала прятать те клочки бумаги, которые нам ежедневно давали для туалета. Маленькие квадратики из газеты или оберточной бумаги... И хоть нас шмонали, я все же четыре таких кусочка спрятала. У цыганок я выпросила иголку - у них было все, - а нитку вытащила из Азаркиной пеленки. Я им сказала, что шью Азарке чепчик на дорогу. Я сшила два листка оберточной бумаги, получился конверт. А для записки остался газетный листок, к счастью, с кусочком поля. Я расцарапала руку иголкой и иголкой же кровью написала: "Нас увозят в Караганду". Без подписи. А адрес "Москва, Большой театр, Суламифь Мессерер" я нацарапала обгорелой спичкой.
      Перед посадкой в эшелон был обыск, я кормила Азарку и письмо спрятала на груди, и так мне удалось пронести его в теплушку. Там цыганки пустили меня на верхние нары к окошку, чтоб ребенок мог дышать.
      Два дня наш вагон гоняли по путям, его то прицепляли, то отцепляли, сортировали, формировали, а я все смотрела в это маленькое зарешеченное окошко - кому кинуть письмо? Кто рискнет поднять его? Опустить в ящик?..
      Это в те годы грозило лагерем, если не расстрелом. Да и кто тут есть на путях? И вдруг я увидела толстую стрелочницу, которая смотрела на наш эшелон, ведь видно, что заключенные, женщины смотрят из окон. Поезд шел медленно. Я подняла запеленутого Азарку к окошку и рядом показала письмо... Стрелочница увидела. И тогда я бросила письмо, его подхватил вихрь от поезда, оно закружилось, я его уже не видела, я это поняла по тому, как стрелочница следила за ним взглядом. И потом она мне кивнула. И я поняла, что письмо упало на землю. И Мита получила его! Она была тогда одним из первых орденоносцев, она добилась, что ее пустили ко мне в ссылку. Если бы не она, не знаю, выжили бы мы с Азаркой. Но эта стрелочница! Я готова ее озолотить, нашу спасительницу, но разве мыслимо ее найти? Ведь прошла война. Я даже не помню, где гоняли нашу теплушку, где это было..."
      P.S. 1997. Я всегда вспоминал этот рассказ Рахили Михайловны, когда видел Азария с Алисией Алонсо - он был ее партнером, премьером Кубинского балета, и танцевал на крупнейших сценах мира.
      В прошлом году я был ассистентом у Степановой на картине "По Краснодарскому краю". Картину разгромили наверху и всех, кроме ассистентов, уволили со студии "без права работы в кинематографе" - то есть с волчьим билетом. И взамен неудавшейся картины решили сделать три короткометражки. Рязанов поехал снимать две части о нефтяниках, а Зоя - о фруктовых садах, кто-то еще о чем-то. Я в это время был на солдатских сборах и получаю в воинской части письмо от Элика из поселка Ахтырского, что на Кубани:
      "14 сентября 1953.
      Здравствуй, дорогой мой Швейк!
      Большое тебе спасибо, что ты зорко стережешь мой мирный труд, храбро стоишь в карауле, грудью защищая своих старых друзей!
      Родной мой Васек, я зашился с этой эпопеей о бурении дырок. Уже истрачено 1700 метров пленки из полагающихся 3000, а до сих пор у меня не утвержден сценарий, нет сметы и ни одной телеграммы о качестве снятого материала. Я презираю Кубань, этот край, воспетый тобою, всеми фибрами моего чемодана, и душа моя рвется в Москву, подальше от скважин, манометров, грязи и гуляша. Я гнию под кубанскими осенними дождями и езжу, как кретин, на какие-то буровые вышки. Но я устроился просто гениально по сравнению с тем, как загнивает на корню моя любимая жена. Я хоть в основном живу на одном месте, у меня есть свой теплый угол, и за три рубля я могу, кроме гуляша, съесть блинчики с мясом! А она спит в совхозах на полу или на столе в директорском кабинете, неделями ничего не жрет, мерзнет на дорогах и снимает сплошные уборки фруктов (везде одно и то же). Она все время ругается с Киселевым, который оказался подонком. Когда ты вернешься с фронта, Фома тебе расскажет, что он вытворяет в группе, его все ненавидят, и представляешь, как ей весело снимать?
      Изредка мы с ней встречаемся на перекрестках кубанских дорог, то она проезжает мимо тех мест, где я порчу пленку, то я проношусь мимо тех мест, где портит пленку она. При встрече двух групп поднимается на полчаса дикий крик, и мы снова разъезжаемся в разные стороны. Так мы живем, мой храбрый воин, рубаха, сорвиголова!
      Но у Зойки хоть виден конец, и дней через 10 она махнет в Москву, а Киселев останется кое-что доснимать.
      Я снимаю вместе с Прудниковым, Аккуратовым и молодым идиотом администратором. Вообще мы живем дружно, но я чувствую, что путь, по которому мы идем, неумолимо сворачивает нас на дорогу Степановой..."
      А 6 октября я получаю письмо из Краснодара:
      "...Осточертела мне твоя Кубань хуже турбобура. Здесь уже собачьи холода, а мы, как последние поцы, разъезжаем на открытой машине и переснимаем брак! Но это еще ничего по сравнению с тем, что этот говнюк Киселев сделал с Зойкиной картиной. Из 3000 м, которые положено снять, он наснял полного браку (страшная передержка) все 1000 метров. У нее горит картина со страшной силой, ибо там 10 эпизодов: сбор слив, сбор груш, уборка яблок, винограда, эпизоды с людьми, работы в садах и т.д. Кое-что они пытаются переснять, но никакой гарантии, что будет не брак, - нет. И все переснимается хуже, ибо от фруктов остались жалкие остатки. Представляешь картину, когда трехмесячные труды всей группы на жаре, с сотнями бестолковых баб, убирающих урожай, с ночевками на столах, с расстроенными желудками от говенной пищи - все эти труды пошли прахом из-за этого мерзавца. Он знал, что мы и научно-популярная студия снимают на одних диафрагмах, но как лауреат и полное самомнения говно, он дул на своих диафрагмах. Я думаю, правда, что Зойка сумеет смонтировать 1 часть, но представляешь себе картину о садах, которая плохо снята операторски и вообще сделана на остатках от брака!
      Вот какие дела, старик... Пиши Зойке в Москву бодрые, веселые письма, а то ей там кисло...
      Служи, мой друг, спокойно. У тебя нет таких идиотских волнений, как у нас, поэтому не спеши на студию. Хотя я понимаю, что мыть сортир и чистить картошку тоже не фонтан.
      Пиши мне в Краснодар.
      Целую тебя.
      Элик".
      В конце июля мне принесли повестку из военкомата - 1 августа ехать на трехмесячные сборы. Что это такое, я выяснил к концу службы: очковтирательство, показуха и обман государства. Все три месяца мы чистили орудие, которое не участвовало даже в Великой Отечественной - настолько оно устарело и скорее символизировало собой эпоху "Большой Берты". Мы драили ствол так тщательно, что он блестел, как скальпель.
      Иногда мы строились в шеренгу, и сержант долго смотрел на нас, туго чего-то соображая. Затем гнал в лес, где мы жгли костры. Бессмысленно спалив уйму хвороста, мы стройными колоннами, с боевой песней возвращались в лагерь, будто с поля Куликова.
      Теоретические занятия шли четыре часа в день, "лекции" - а среди нас было несколько кандидатов технических наук - нам читали сержанты с пятиклассным образованием. Однажды сержант что-то плел про закон Ома. Тогда один из кандидатов, не в силах вынести эту белиберду, попросил разрешения обратиться и сказал, что в действительности ток идет не так, а эдак. Сержант покраснел, надулся и гаркнул: "Приказ командира - приказ Родины". Поскольку сержант был наш командир, то прав оказался он, а не Ом.
      С первого же дня нас стали пугать "нарядом вне очереди" - чистить сортир! Бал открыл, конечно, я - еще бы, кинорежиссер. Когда я вернулся, на меня смотрели с ужасом, а я беспечно: "Ну, мальчики, вычистил я вам нужник на славу!" Оказалось это делом нехитрым - сбросить лопатой в очко кучу, которой солдат не попал в цель. Лиха беда начало - и все перестали бояться.
      Несмотря на осень и холод, спали мы в палатках, и когда слышал по радио "заморозки на почве", то это означало "заморозки на мне". Все это мы, естественно, воспринимали как должное - "Трудно в ученье, легко в бою". Но терялись в догадках, куда отнести - к ученью или к бою? - следующий эпизод. Дело в том, что неподалеку в лесу был летний поселок, где жили офицеры с семьями. И нас по очереди назначали к ним дежурить.
      ...К семи утра являюсь и жду, когда господа встанут. Вот выходит заспанная офицерша, перебирая волосы, проветривая подмышки. Я поднимаюсь с бревна.
      - Солдат, а ты по-русски понимаешь? (Это она глядя на мою восточную морду в пилотке.) Да ты не обижайся. Тут у нас служили ребята из Казахстана, плохо говорили по-русски. Я сказала Юсупу - принеси воды, а он... - Она махнула рукой и засмеялась.
      Весь день я колол дрова, чистил картошку, мыл полы, ходил с нею в магазин и нес покупки - не то джентльмен, не то денщик. Перед ужином двум детишкам читал "Конька-Горбунка". Они слушали, разинув рты, а я подумал, что такого легкого и интересного дня у меня за всю службу не выпадало. А на другой день я в основном читал ребятишкам Пушкина - гувернер, чуть ли не "в Летний сад гулять водил". Они все меня расспрашивали про диснеевские мультфильмы, тут-то офицерша уяснила "ху из ху" и, не хуже жены Лота, превратилась в соляной столб.
      Стрелять нас учили теоретически, затем выдали винтовку, один патрон и тут же повели сдавать экзамен - стрелять в мишень. Я прицелился, зажмурился, выстрелил, набил синяк на плече, оглох, закашлялся и почему-то попал в десятку. На следующий день увидел свою фамилию на доске почета под рубрикой "Отличники боевой подготовки" и понял, что в случае чего - убью врага наповал!
      Таким образом подготовили ТРИСТА АРТИЛЛЕРИСТОВ и написали в военном билете "Оператор радиолокационной станции орудийной наводки. ВУС 122". Но мы как ничего не знали, так и не узнали. "Господи, грянет война, меня призовут, поставят к пушке, и враг нас разобьет. Значит, так обучают танкистов, минометчиков и прочих служивых... Какой обман!" - думал я в смятении.
      P.S. 1997. И вот сегодня нет дня, чтобы, глядя по телевизору на наших ребят в Чечне, я не вспомнил тот год, когда нас якобы обучили военному делу. Наверно, такая же показуха за плечами многих юношей, у которых сегодня в военных билетах проставлена воинская специальность сродни моей "ВУС 122", но они платят жизнью за халтуру и очковтирательство тех, кто попустительствует такому "обучению".
      В начале перестройки Эльдар Рязанов на своем творческом вечере в Останкине, который транслировался по ТВ, зачитал один-два абзаца из моего письма, посланного ему из этого военного лагеря в Петушках. К слову пришлось вот он и процитировал. Что тут началось! Министерство обороны особенно возмутилось описанием моих гувернерских обязанностей относительно офицерских детей: такого не могло быть, так не обучали никогда! Как это так - солдат обслуживает семью офицера, а не несет воинскую службу?! Но это было распространенное до сих пор в армии преступное явление (со мной еще в безобидном виде). Тогда, на заре перестройки, это слово было еще внове и на ТВ-встрече названо не было, но сам факт... Словом, военное министерство пошло на Рязанова войной, да еще полезло в бутылку, узнав, что сам он в армии не служил!
      "Сначала министр обороны Д.Т.Язов на встрече с писателями пальнул в меня из самого тяжелого орудия, ибо он был министром, - писал Рязанов. - А потом в "Правде" на меня в штыковую атаку пошел генерал-лейтенант, Герой Советского Союза Самойлович, в "Красной звезде" по мне произвел залп Герой Советского Союза майор Кравченко, а в газете "Советский патриот" в меня швырнул гранату тоже Герой Советского Союза, какой-то старшина (фамилию не помню, так как эту газету не выписываю). Так что воинская субординация была соблюдена".
      А началось-то все с цитаты из моего письма... Рязанова пытались обвинить в уклонении от воинской службы во время Великой Отечественной, шли доносы, проверяли его зачетки ВГИКа, вызывали в военную прокуратуру. Армия со всеми ее пушками и танками, ракетами и бомбами встала на защиту "справедливости", хотя достаточно было заглянуть в метрику Рязанова, чтобы выяснить - в конце войны ему было всего семнадцать с половиной лет, а призывали, как известно, с восемнадцати. И когда три генерала в отставке выступили с обвинением, что Рязанов "смог укрыться от призыва в армию и участия в Великой Отечественной войне", то он, в частности, написал им: "...Вы возвели на меня напраслину, оговорили меня, обозвали трусом... В течение месяца я буду ждать от вас письменного извинения. Если его не последует, то я подам на вас в суд за оскорбление личности".
      Все три генерала извинились. А Д.Язов, посрамленный Рязановым, остался его злейшим врагом. И во время путча, окажись его верх, Эльдару не поздоровилось бы. Но чем кончился путч - известно.
      4 декабря. Леня Хмара - самый знаменитый диктор в документальном кино. Начинал еще в войну, все военные выпуски, вся хроника записаны его голосом. Левитан или Синявский читали, лишь когда Хмары не было. (Синявский только спорт.) Так вот Леня рассказал, что в войну на радио его пригласили участвовать в передаче, которая шла прямо в эфир - тогда редко были записи радиоспектаклей и назывались они "тонфильм". Здесь участвовали чтецы, певцы, хор, оркестр. Леня должен был торжественно произнести: "И вот свершилось непорочное зачатие", за ним - вступить оркестр и грянуть хор. Никаких репетиций - Хмара кого-то заменял. И вот в нужном месте он решил исправить неправильное, по его мнению, написание и громко, с пафосом провозгласил: "И вот свершилось НЕПРОЧНОЕ зачатие!"
      В студии такое началось, что выключили микрофон. Больше на радио его никогда не приглашали.
      [23 декабря. Сегодня в министерстве приняли картину Элика на ура объявить благодарность и выдать премию. Его картина о нефтяниках Кубани сделана правильно и чисто, ровно, но без фантазии и волнения.]
      1954
      4 января. Несколько дней назад Кармен предложил мне монтировать капустник для новогодней встречи в ЦДРИ, что-то доснять, что-то уже снято. "Раз вы там встречаете Новый год, то вам сам Бог велел". Я ответил, что "не Бог, а вы велели и этого для меня достаточно, тем более что мне это интересно". Поставили в фойе монтажный стол, тут же снимали, и тут же я монтировал, когда привозили материал из проявки.
      Начинается с того, что люди требуют у комиссии билеты и Масс убивает Червинского. А Гаркави кидает бомбу в дирекцию. Готовятся к встрече Хрусталев танцует с Анной Редель, держа ее высоко над головой, а она тряпкой протирает люстру. Вертинский натирает пол, напевая "Я маленькая балерина" и делая ручками; Вл.Поляков рубит дрова и, замахнувшись, убивает Ирину, оглядывается на труп и продолжает колоть, как ни в чем не бывало; Миронова душит Менакера, застукав его с Тамарой Ханум; Гамрекели приготовил шашлык к ужину, дал понюхать Савицкой, и ту выносят вперед ногами... И т.д.
      Называется
      "СКАНДАЛ в цедРИМЕ"
      Постановка Тамары Церетели
      Сценарий утверждается
      Цвет - Рина Зеленая
      Музыка - Кармен
      и т.д.
      Словом, вышло весело, как говорили. Показали его за полночь, когда все были "под газами", смеялись и аплодировали. В последние годы ЦДРИ стал самым шикарным местом встречи Нового года и здесь собираются все артистические знаменитости. Мы должны были встречать с Майей, но ее накануне пригласили в Кремль, и я остался один со своим капустником. Сидел за столиком с Карменом, Кричевским, Вл.Поляковым, Гурарием и Клавдией Шульженко. Все с красавицами женами, а я был вроде бы кавалером Шульженко, она была в компании с Поляковыми. Было много красивых платьев, Лепешинская была вся в розовом и закрыта розовым газом, будто театральный костюм, но ровно в полночь она откинула фату. Вертинский был не в костюмной "паре", а в твидовом пиджаке и бабочке. Элегантнее всех. Бал открыли вальсом Ильющенко с Юткевичем. Колбасились до первых петухов. Но вообще я уже там в третий раз, одно похоже на другое, и больше я вряд ли захочу пойти туда. Тем более что вечер стоит двести рублей, хотя ужин шикарный - икра, шампанское, деволяй...
      Майя рассказывала про встречу в Кремле: сначала был концерт, где она танцевала вакханалию из "Вальпургиевой ночи", потом всех пригласили ужинать, и вскоре после полночи она уехала, думая, что все кончилось. А оказалось, что все только начиналось - был бал, где танцевало все правительство и царицей бала оказалась Алла Шелест, которая, не в пример Майе, никуда не ушла. Очень было Майе обидно, и она сказала: "Нет, карьеры мне никогда не сделать".
      11 января. Смотрел фильм Копалина о фестивале в Бухаресте. Какое убожество! (Не фестиваль, а фильм.) Он просто умеет клеить одно с другим. Но зато медленно и убежденно говорит на собраниях, надев все четыре лауреатские медали.
      Показывали материал - новогодняя елка для детей, впервые в жизни в Кремле. Грандиозный Георгиевский зал, миллион детворы, елка под потолок - и все снято бездарно. Сеткина предложила работать на выпуске ассистентом, но я занят "Пионерией" и с радостью отказался.
      Сегодня Майя улетела в Рим - Индию на 1-2 месяца. Огромные тюки костюмов. Незадолго до этого ее смотрел министр Пономаренко и сказал о ней, что она наиболее из всех балерин подходит для этих гастролей. Он с нею говорил после просмотра и спрашивал совета, кого брать, кого нет - например, Звягину или Галецкую? "Я сказала - Галецкую. Видно же, какие у нее сильные ноги, и танцевальность, и бешеный темперамент". Но Галецкая, кажется, не поехала, несмотря на бешеный темперамент.
      Приходит мне бандероль из Ленинграда. Книга рассказов какого-то А.Володина* с надписью: "Васе Катаняну с благодарностью и преклонением. Володин".
      "Кто такой? Почему не знаю?" - как говорил Чапаев. Начал читать, очень симпатичные рассказы. И вдруг в текстах мне стали попадаться фразы... из моих писем, которые я писал Миле Болдыревой. Это моя приятельница, вгиковка, работает она на "Леннаучфильме", и мы в переписке.
      Я ей звоню в недоумении:
      - Кто такой Володин и как к нему попали мои письма к тебе?!!
      - Да это же Сашка Лифшиц, он взял псевдоним. Ты же помнишь, он работает со мной редактором, в одной комнате. Когда я получаю твои письма, я кой-какие вещи оттуда читаю Сашке, там же много смешного. Ведь никаких тайн в них нет. И он взял оттуда какие-то вещи, ты не в обиде?
      Нет, конечно. И первую книжку Володина я очень берегу.
      20 января. Ленинград. Ходили на генеральную репетицию в театр Райкина "За чашкой чая", очень смешно, я его обожаю. Ходили с Поляковым и Ириной, это его пьеса. Подождали, пока Райкин и Руфь Марковна переоделись, и пошли обедать к Поляковым, благо они живут за углом. "У нас сациви, сациви!" Дома у них застали панику - Тюля, юная дочка Ирины, проглотила иголки от несчастной любви - вот такое сациви, - вызвали "скорую" еще до нашего прихода, иголки вытащили, все помахали кулаками после драки, попереживали и сели обедать. Обедали долго и потом поехали на концерт Утесова, но без Ирины, вдвоем с Владимиром Соломоновичем. Мне очень понравилось, новый репертуар, он прекрасно поет, смешные репризы. В антракте зашли за кулисы, сидим у Утесова, они разговаривают с Владимиром Соломоновичем, вдруг приходит нарядная дама, расточает комплименты Леониду Осиповичу, хохочет и говорит: "Но какие ужасные репризы! Как ты можешь, Леня? Кто тебе их пишет?" А написал их Володя Поляков, который сидит тут же. Немая сцена.
      Господи, сколько впечатлений, волнений и неловкостей в один день. Скорее бы в Москву!
      15 февраля. Сегодня хоронили Дзигу Вертова. Рак. Последние годы он не работал, его окончательно сломала космополитическая экзекуция. Медведкин отказался встать в почетный караул, он забился в угол и всю панихиду очень плакал. В крематории выступил Кристи. На Новый год мы с Фоминой, Рязановым, Рыбаковой и Лосевой послали Денису Аркадьевичу большое поздравительное письмо в больницу с пожеланием выздоровления и нарисовали смешную елку. Увы.
      Свилова звала домой на поминки, но мы постеснялись. Мы же его мало знали.
      Читаю статьи Стасова. Очень нравятся.
      Гениальный фильм Де Сантиса "Рим, 11 часов". Посмотрел три раза.
      [2 марта. Был в Киеве (15-24 февраля). Снял сюжет "Юные историки". Довольно стандартно.
      Город очень красив, особенно, наверно, летом. Крещатик грандиозен. Общался с ребятами с худ. студии. Яша Базелян и Сергей Параджанов. Параджанов до ужаса похож на меня. Только никогда ничего не читал и не читает.]
      "Макловия" - мексиканская картина, снята потрясающе. Оператор Фигероа. Говорят, что научился он снимать у Тиссэ, когда тот работал в Мексике с Эйзенштейном. В фильме жена постоянно покорно говорит мужу: "Как скажешь, Аурели". Параджанов спрашивает: "Почему она все время говорит: "Как скажешь, Чиаурели"?"
      Стасов все-таки зануда. Искусство своей молодости он понимал и прославлял, а против Врубеля ополчился.
      3 апреля. В начале марта мне и Рязанову предложили сделать три короткометражки о Сахалине. Мне - о лесах, Элику о рыбе, и на пару - видовой. На студии большое волнение, ведь мы же ассистенты (уже 4 года!), хотя работаем самостоятельно на журналах и короткометражках. "Почему им, а не нам?" спрашивают махровые ремесленники, заявляясь в дирекцию. У многих из них (я точно знаю - у кого) рядом с железой, выделяющей слюну, существует железа, постоянно выделяющая пакости. Не знаем, что уж им там отвечают, но предполагаем, что мы попали в кампанию по выдвижению молодежи и, во-вторых, Сахалин ездил снимать Бабушкин и вернулся без картины, за ним полетел Трояновский, но его отозвали для чего-то другого, а картины стоят в плане. Словом, пока что нам сделали прививки от энцефалита. Элик улетел 15 марта, я лечу с Гутманом 10 апреля. Рязанов пишет, что очень интересно и, вопреки болтовне, цивилизованно. Все решительно не соответствует сценариям, которые тянутся от несостоявшихся картин (И.Осипов), но писать новые не разрешают. Вот тебе, бабушка, и выдвижение молодежи на самостоятельную работу: снимать по сценариям уже один раз завалившихся картин.
      Нашего директора студии - ретрограда и антисемита Н.Кастелина повысили и перевели в Главк. Когда мы два года назад снимали "Юных спортсменов" и пригласили композитора Фрида, он меня вызвал и сказал: "Вам мало, что у вас в титрах будут Рейзман, Гутман, Вайнштейн, вам нужен еще и Фрид?" Я оторопел, а Лия Дербышева, сорежиссер, которая недавно вступила в партию, сказала мне: "Не спорь". Но Фрид в титрах остался, так как договор с ним был уже заключен и музыка почти закончена. Мало того - дирижировал Ройтман... А в музыкальной редакции кому-то нагорело. Так вот теперь Кастелина повысили.
      Июль. Живем в Южносахалинске. Группа подобралась в основном молодежная, работаем споро, без склок, к которым я стал уже привыкать на студии. Подружились с ребятами из газеты, москвичами. Боря Фельд, главный редактор, Феликс Светов, его жена Эрна с сиреневыми глазами, умные и веселые; Олег и Фернанда Власовы, она - педиатр, бывший испанский ребенок, поет испанские песни под аккомпанемент Юры Серова, и в конце мы все дружно кричим "Оле!" Снимать и весело, и трудно - весело, так как у большинства хорошие характеры и все внове, суточные большие и шампанское дешевое. А трудно потому, что все вокруг (кроме природы) бедное, убогое, даже не провинциальное, а требуется показуха, процветание. Люди живут в бывших японских деревянных хибарах с "буржуйками", продуваемыми всеми ветрами Советского Союза. Асфальта на весь остров - километр на центральной улице. Когда я на грузовике отправляюсь в многодневную экспедицию и машина съезжает с асфальта, меня начинает бросать от борта к борту по несколько часов в день, и прибываю на место весь в синяках, я с ужасом думаю, что по тем же ухабам надо будет ехать обратно... Подобных дорог я не видел ни в феодальной Монголии, ни в Каракумах.
      На севере острова, где только недавно порушили лагеря, что само по себе ласкает глаз - если зрелище вздыбленного частокола и поверженных вышек может ласкать глаз, - мы видели следы недавнего ужаса, а в поезде - рассказы бывших заключенных, что застряли на острове. Поезд здесь называют "Дуровская железная дорога" - маленькие вагончики узкоколейки, которые движутся со скоростью хромой старушки. Когда нам захотелось выпить воды, мы вышли из вагончика, не торопясь догнали паровозик, машинист нас напоил, мы немного постояли, дождались своего вагончика и на ходу в него сели.
      Снимая оленеводов, мы добирались до стойбища в тундру верхом на оленях - а что делать? И жили в чуме, ночью спали по очереди, ибо надо было поддерживать костер возле чума - иначе окоченеешь. Когда кончились запасы спиртного, ребята стали разводить одеколон "Шипр", а я предпочитал "Даиси" - кавказская кровь дала себя знать именно в тундре. И все нам было интересно, все было невиданно.
      Во время съемок - примерно недели через две - дирекция решила сделать одну большую картину вместо трех маленьких. Нас это обрадовало, но "как хотите, так и делайте - сценария никакого нет и не будет". Мы, конечно, сочинили для себя сценарий, но денег никаких не заплатили и не обещали. У нас выхода нет - мы уже завязли и сидим на этом острове, окруженном со всех сторон водкой.
      Во всех номерах нашей гостиницы безумно воняло чесноком - когда мы собирались, все говорили: "Берите с собою чеснока как можно больше - чтобы не заболеть цингой!" Все набрали, кроме меня. А на рынке мы покупали и зеленый лук, и редиску, и салат - корейцы все это выращивали, обильно поливая фекалиями - о том, что это такое, мы узнали перед самым отлетом с острова... И ничего, остались здоровы. А ели мы вообще там вкусно - в ресторане много готовили свежей рыбы, красной икры и крабов было завались, в тундре делали шашлыки из нежнейшего оленьего мяса. Научились там брать на гитаре три аккорда, встряхивать кудрями (благо их сколько угодно) и петь романсы, а я даже стихи Ахматовой, которые пел еще в институте. Рязанов же однажды запел "О доблестях, о подвигах, о славе", и мы все притихли, так это оказалось здорово.
      Зоя смотрела наш материал, который проявляли в Москве, и писала нам свое мнение, очень этим помогая - что удалось, что плохо, чтобы мы снимали экономнее, советовала, как и что переснять. Вообще это работа редактора, но редактора в ту пору у нас не было.
      "На студии вас окончательно забыли, - писала она в июне, в разгар съемок. - Я тщетно взываю к Элику уменьшить количество дублей и длину планов. Васька, вы должны строго следить за пленкой, учти. Я сейчас делаю "Пионерию". Элик обещал снять мне там сюжет о детской железной дороге. А потом прислал письмо, что снимать будешь, вероятно, ты. Но обязательно снимите сюжет, хотя бы в порядке подхалимажа! Вась, сними мне непременно, как работают ребята: кассир, стрелочник, машинист, и всяческие проезды. Пейзажи и поезд снимайте в одинаковом темпе и монтажно. В этом вопросе специалист Рязанов. Он рассказывал мне в свое время (эпоха создания легенды о Великой магистрали), на сколько кадров что нужно снимать и в какую сторону.
      Сейчас я звонила Софье Михайловне, она получила письмо от Элика, в котором он пишет, что весь изодрался. Вась, ты, как более практичный мужчина, помоги ему найти выход из этой ситуации. Неужели там действительно нельзя приобрести какое-нибудь сооружение для прикрытия зада, нижних конечностей и всего остального. Я умоляю тебя, разреши этот вопрос и купите Элику что-нибудь.
      Кончаю писать. Жди рецензии. Привет моей половине. Целую.
      Зоя".
      P.S. Сюжет снимите обязательно, ладно? Уж вы-то, я надеюсь, не подведете меня".
      Помню, сюжет снимал я с Кочетковым, Рязанов ушел на сейнере в море. Зое сюжет понравился.
      14 ноября. Материал насняли очень интересный, его много. Он хорош по операторской линии, несколько слабее по режиссуре. Это, на мой взгляд, из-за отсутствия сценария и организационных трудностей. Картина складывается с великим трудом, все не лепится, никак не выкристаллизовывается композиция. На днях стояли с Эликом и Зоей возле дамской уборной четвертого этажа, курили и грелись у батареи и как-то незаметно решили, что надо вести речь, дикторский текст от имени съемочной группы, от первого лица, с диалогом, вопросами и ответами, а не безлико, как всегда. Начали фантазировать - "мы приехали, мы увидели, что это за сопки?", позвонили автору текста А.Марьямову, и он зажегся нашей идеей.
      Это было ново, нас это вдохновило, сразу стало интересно и появилась вольность в монтаже эпизодов. Но Марьямова тут же отобрали у нас на картину о ВСХВ, а мы и не расстроились, так как стало понятно, как складывать картину как бы в "разговорном" стиле. И когда Александр Моисеевич появился, гомерически хохоча и тряся животом, мы уже были уверены в композиции и предъявили ему готовые шесть частей, не ожидая от него предложений.
      Марьямов пишет текст медленно и не так здорово, как мы ожидали. Какие-то фразы сочиняем мы сами, и он, хохоча, их оставляет. Фальстаф.
      Целая история с автором сценария И.Осиповым. От сценария не осталось ни одного названия поселка, ни одного перехода, ни одного эпизода или героя. Все нашли и придумали мы с Эликом. Но он упорно лезет в титры, черт!
      "Испытание верности" Пырьева - фальшь и безвкусица, по ту сторону кинематографа. Ужасна Ладынина в парике из мочала. "Герои Шипки" С.Васильева скучно, плохой сценарий, но снято очень здорово.
      "Большая семья" Хейфица очень понравилась, замечательные актеры все без исключения. И вообще сделано как-то по-новому.
      "Каменный цветок" Лавровского в Большом - мура собачья, нет ни одного танца, Майя лучше всех, но все равно плохо все.
      12 декабря. 10 декабря сдали "Остров Сахалин" худсовету, который принял картину очень доброжелательно, без поправок. Резонанс большой - первая полнометражная картина, сделанная молодыми режиссерами и операторами. И не наложили кучу. Но Кастелин в злобе на студию, которая его не выбрала в партком, мстит из Главка всем, в том числе и благополучной картине. Он показывает ее в Главке разным консультантам и нас не пускает на просмотр. Например, приглашает специалистов по морским водорослям и спрашивает их: правильно ли у нас решена проблема морской капусты? Ну не едрена ли мать?! У нас вообще там нет никакой капусты - ни морской, ни огородной. Узнав об этом, мы наговорили ему грубостей, когда он пришел на студию платить партвзносы, и разругались вдрызг.
      На следующий день картину посмотрел Кузаков, замминистра, и принял очень хорошо. Но когда он уехал, то Кастелин надавал кучу поправок-придирок, пришлось кое-что переозвучивать. И все же в результате Н.Охлопков, замминистра кино, принял картину с большими комплиментами, и мы устроили пир на весь мир. У нас на Разгуляе веселилось 28 человек. Всю еду заказали в ГУМе, и нам ее доставили домой. И как только мы все уместились?
      На самом видном месте висел лозунг
      "ДА ЗДРАВСТВУЮТ ВАСЯ И ЭЛИК!!!"
      30 декабря. В Детском театре замечательный спектакль "В добрый час!" Розова. Прекрасная пьеса, образы сложные, интересные. Очень хорошо играют Л.Чернышева и О.Ефремов.
      У Образцова "Дело о разводе..." - довольно веселый спектакль, хотя по репликам мог бы быть и смешнее.
      В конце года, 8 ноября, в Ленинградском Академическом театре драмы имени Пушкина была премьера спектакля отца "Они знали Маяковского". Сначала был написан сценарий для "Мосфильма", он был принят, потом его передали Зархи-Хейфицу на "Ленфильм", они очень хотели его ставить, даже пригласили Н.Черкасова на главную роль, но что-то помешало, и тогда отец переделал его в пьесу и за нее ухватились Черкасов и Вивьен. Душой постановки была Лиля Юрьевна - она отмела реж. Ансимова, пригласили Н.Петрова, А.Тышлера и молодого студента Родиона Щедрина. Среди актеров Горбачев, Штыркан и др. Спектакль имел успех, долго шел, имел положительную прессу, хотя были и отрицательные отзывы. Спектакль был снят на ТВ. Л.В.Маяковская писала в Ленинградский обком, что ставить эту пьесу - безобразие. Она обиделась, что там нет семьи. Но там не было и Бриков. Пьеса о М. без Л.Ю. А с нею - не прошла бы!
      Я ездил на премьеру в Ленинград и в купе познакомился с Щедриным.
      16 декабря. Вчера открылся съезд писателей. Приехали Триоле и Арагон.
      Маме сделали операцию - думали, что рак груди, а оказалась доброкачественная опухоль. Волнений масса.
      1955
      10 января. Смотрел у Охлопкова "Гамлета". На меня постановка произвела огромное впечатление. Блестящий Рындин.
      Очень хорошо, страстно играет Самойлов, он прекрасно выглядит и временами почему-то внешне похож на Грету Гарбо в "Королеве Христине" - что, впрочем, не так уж плохо. Потрясающие плечи у красавицы Григорьевой - Гертруды. А как поставлена смерть Клавдия под рухнувшим балдахином?! Кто-то фыркает, что спектакль "оперный" или "балетный", а на самом деле он театральный. После "Сирано" я не видел таких ярких представлений.
      В зале был Козинцев с Любовью Михайловной. После спектакля я спросил - как ему? ""Мышеловка" у них сделана лихо", - ответил он, а я поздно вспомнил правило, которого стал придерживаться в последнее время: никогда не спрашивай мнения по свежим следам.
      Звонил Раневской насчет съемки для кинолетописи. Она увильнула. В разговоре я сказал, что смотрел "Гамлета" у Охлопкова.
      - А как Бабанова в Офелии?
      - Очень интересна. Красива, пластична, голосок прежний...
      - Ну, вы, видно, добрый человек. Мне говорили, что это болонка в климактерии.
      Ничего себе, подумал я, как одна народная оценила другую народную артистку. Да, может быть, и не говорили, а сама Фаина Георгиевна придумала?
      1 февраля. Элик уже давно решил заняться игровым кино. И тут наш режиссер С.Гуров предложил ему сотрудничество - делать на пару на "Мосфильме" фильм о самодеятельности трудовых резервов. Это документально-художественно. Сергей Гуров - немолодой, серый, но славный человек. А Элик придаст картине темперамента и выдумки.
      Видел "Шурале" Якобсона в филиале Большого с Плисецкой и Кондратовым. Такое гоп-ля-ля для детей. Смотрится с умилением, но костюмы отвратительные. На Майе - просто барахло.
      В Доме кино был юбилей Довженко, 60 лет. Очень тепло его поздравляли, а Евг. Самойлов выехал на сцену на коне - в гриме Щорса! Юлия Солнцева, все еще очень красивая, без единой улыбки, взволнованная и злая, сидела в шикарном светло-зеленом платье. "Нет, ты мне совсем не дорогая, милые такими не бывают", - вспоминал я стихи Асеева о ней. Друзья собрали деньги и устроили банкет в "Советской". Ему самому было не на что, он давно не снимает. Печально это.
      5 апреля. В Доме кино была премьера "Сахалина", зал был битком набит, потом было обсуждение, и все прошло хорошо. Затем мы отправились на радостях ужинать в "Советскую" - тут же за стеной, - и когда вошли, я услышал, что кто-то из посетителей сказал: "Явился московский полусвет". Вот, оказывается, кто мы.
      Картину "Остров Сахалин" посылают в Канн, еще "Большую жизнь", "Ромео и Джульетту" с Улановой и "Золотую антилопу". Едут Юткевич, Пырьев и Васильев.
      8 апреля. Во время отпуска поехали со Светланой Успенской и Бобой Бродским в Таллин (16-30 марта). Светлана только что вышла замуж, и это вызывало много смеха относительно свадебного путешествия с двумя усатыми спутниками, мужьями ее не являющимися. Очень понравился Таллин, декорация к сказкам Андерсена. В лютеранской церкви проповедь читают в микрофон. Музеи не произвели впечатления, зато Светлуха и Боба сшили себе костюмы. И еще мы все были в гостях у семьи Генс, интеллигентных старожилов города - Юлий Борисович, его дети Инна, Лева и жена последнего, москвичка Сара, на сносях. Отец болен, не выходит, сидел в кресле, и ноги были укрыты клетчатым пледом, мы расписались в книге гостей, а Инна угощала нас взбитыми сливками, которые имели огромный успех. Она нам показывала город, как настоящий гид, а мы с нею ходили в ресторан "Глория", танцевали. Инну мы прозвали "Инга Зайонц, подруга моего детства" из Ильфа-Петрова, и она смеялась. Мы с утра до вечера покупали кофе в зернах, всякие туфли и тряпки, о которых нас просили москвичи, и горы коробок громоздились в нашем номере - к недоумению прислуги. После нашего отъезда в "Правде" появилась небольшая заметка, что в Таллине обнаружена банда спекулянтов, и названа одна женская и две мужских фамилии - уверен, что многие подумали на нас.
      31 марта хоронили бабушку, у нее был инсульт. Мама в это время была на гастролях в Брянске и прервала их, чтобы помогать Вале ухаживать.
      7 апреля хоронили Наташу Дорошевич, народу было мало, никто не убивался. Рак почек.
      10 апреля. Люба Зархи расхвалила спектакль "Персональное дело" у Охлопкова. Понравиться это может лишь, если ты сошел с ума или из очень хорошего отношения к автору, что оказалось у Любы. Скука смертная, фальшь, ходульность, конъюнктурщина, все стараются казаться умными и справедливыми что может быть унылее? Чего только стоит перечень действующих лиц: начальник технического отдела, инженер главка, секретарь партбюро, следователь партколлегии, начальник управления кадров, дядя Федя... Прочитав программку, следовало бежать из зала сломя голову. Но я поверил Любе и потерял вечер, злясь.
      "Возраст любви" - аргентинский фильм, типичная голливудская стряпня, пустяковое ревю. Но изумительная актриса Лолита Торрес, которая всех покорила.
      "Овод" по сценарию Е.Габриловича. Эмоциональный, новый герой Стриженов, красивый и темпераментный. Прекрасно снято Москвиным. Но "Овод" никогда на экране не может получиться, ибо весь смысл романа в том, что герой неузнаваем - это может быть только на страницах книги, а не на экране.
      Замечательно поставили Плучек, Юткевич и Петров "Клопа" в Театре Сатиры. Фейерверк выдумки и прекрасная пьеса.
      "Золотая лихорадка" Чаплина, конечно, гениальна, а танец булочек до сих пор никем не превзойден.
      Приехало шведское варьете, выступали в саду "Эрмитаж" в продуваемом сарае. Наш вполне средний эстрадный концерт. А казалось - Швеция, варьете...
      По ТВ "Нахлебник" с Б.Чирковым и Лидочкой Драновской. Хорошо играют.
      Начали продавать путевки в заграничные турпоездки.
      [19 июня. За это время я снял выпуск в двух частях "Московскому университету - 200 лет". Вышло довольно-таки скучно, так как много обязательных вещей и для освежающих эпизодов места не осталось.
      Поделили бабушкино наследство и получили ковер, туалетный прибор и картину. Царствие ей небесное, славная была бабушка, очень ее жалко.
      Приехал Неру, и Майя перед ним танцевала в "Лебедином", и все газеты писали об этом, и Неру преподнес ей букет. А вчера прислал корзину фруктов какие-то здоровые плоды, на вкус - персики. Прилагаю обертку. Майя собирается в Берлин.]
      20 сентября. Лиля Юрьевна и папа вернулись из Парижа. Жили у Эльзы, потом у Садулей. Л.Ю. мне читала интересный дневник. Привезли мне декоративную косынку работы Фернана Леже - на ней супруги Розенберг. У нас пишут, что они осуждены за шпионаж, но в чью пользу? Не пишут. А оказалось - в пользу СССР. Тогда все понятно.
      Гениальная "Белоснежка" Диснея. Смотрел два раза.
      Как мог Райзман снять такую плоскую агитку, как "Урок жизни"? Но актеры у него всегда убедительны.
      Зяма Гердт вчера пояснил: "Народность "коми" появилась только после 17-го года. Раньше она называлась "траги"".
      "Сережа" В.Пановой - очень хорошо, как все, что я у нее читал.
      25 октября. Самодеятельный театр МГУ поставил пьесу отца "Они знали Маяковского", студенты играют неплохо, а некоторые даже лучше, чем в Александринке - непосредственнее.
      Идет неделя французского кино, столпотворение, приехали Рене Клер, Жерар Филип, Даниель Дарье, Дани Робен... Цветной фильм Рене Клера "Большие маневры" - красивый пустячок, ничто не напоминает ни "Под крышами Парижа", ни "Последнего миллиардера", и я разочарован.
      Зато потрясла всех "Тереза Ракен" Золя, перенесенная в современность. Сильная трагическая актриса Симона Синьоре, которую мы увидели впервые, и она сразу захватила нас. С нею же "Свет и тень" - банальность, но она вне ее.
      Лиля Юрьевна позвала в гости Рене Клера, которого знала давно, Жерара Филипа с женой, одного сценариста, Руту и Жоржа Садулей, Майю, Щедрина, Тышлера, я смотрел не отрываясь на Жерара Филипа (а он, в свою очередь, на Майю). Он сбросил туфли и в одних носках сидел на диване, поджав ноги, смеясь сказал, что туфли новые и жмут. Разговор был общий, Л.Ю. иногда переводила. Рене Клер ей говорил про Маяковского, с которым у него что-то намечалось в Париже. И еще он сказал, что ему понравилась "Большая семья", он видел ее в Канне: "Кто этот режиссер, что ее поставил?" Ничегошеньки-то они про нас не знают.
      Угощали икрой и водкой, испекли пирог с капустой и яблочный пай, огромный успех имела пастила. Разошлись поздно, довольные друг другом и угощением. На следующий день Жерар Филип прислал Л.Ю. огромную корзину хризантем.
      31 октября. Вчера снимал для "Новостей" Жана Поля Сартра, который сейчас в Москве проездом из Китая. Организовал его беседу с Завадским в связи с постановкой "Благонравной проститутки". Сартр - маленький, уродливый гномик, славный и любезный. Его жена де Бовуар высокая, элегантная. Им бешено понравился "Клоп" в Сатире. На другой день снимали репетицию с Л.Орловой (постановщик Анисимова-Вульф), и приехал Г.Александров - проследить, чтобы мы сняли Любовь Петровну с правильным светом и чтоб ни одной морщинки!!! Потом Завадский пригласил всех в кабинет выпить кофе. Александров записал мой телефон, чтобы приехать посмотреть материал, как получится Любовь Петровна. Так и только так!
      6 ноября. За это время нас совершенно потряс новый фильм Де Сантиса "Дайте мужа Анне Дзаккео"*. Сделан в лучших традициях итальянцев. Изумительной красоты Сильвана Пампанини, великолепен Массимо Джиротти.
      И тут же лакированная пустышка Эрмлера "Неоконченная повесть", снятая будто топором. Красивая, но тусклая молодая дебютантка Элина Быстрицкая.
      Смотрели "Весенние голоса" Гурова и Рязанова, вполне симпатично и вполне профессионально. Пырьев зовет Элика остаться на "Мосфильме".
      Гениальный Марсель Марсо в короткометражке о нем. "Перетягивание каната", "Против ветра", "Давид и Голиаф", драматическая "Жизнь человека", трагическое "Лицо". Крутили на студии несколько раз.
      5 декабря. 19 ноября поехал в Кенигсберг снимать судно "Обь", которое отправляется в Антарктиду. Калининград страшно разрушен, даже в центре до сих пор стоят чудовищные руины, монбланы кирпича и всякого дерьма. Но на окраинах сохранились кварталы особняков и вилл с купидонами, каждая разная, и живут военные. Судя по останкам, город был красивый.
      Ходили рыдать на могилу Канта, она тоже вздыблена.
      Несколько дней на судно грузили разнообразную уйму. Начальник Главсевморпути Бурханов и начальник экспедиции Сомов, люди интеллигентные и образованные, пригласили меня обедать в кают-компанию, и мы долго и интересно разговаривали. Сомов отправляется на несколько месяцев в Антарктиду, это первые русские. Но мне снимать неинтересно и монтировать, думаю, будет тоже. Так, останется документ.
      1956
      3 января. Выпуск, как ни странно, получился интересным, видимо, за счет интервью с Сомовым и Бурхановым, которые рассказали неожиданно захватывающие вещи про Антарктиду, где они, правда, не были, но много про нее знали.
      Новый год встречали в Театре киноактера, смешной капустник, а все остальное - как в ЦДРИ.
      15 января. Был на съемке в Ленинграде и смотрел спектакль "Гамлет" в постановке Г.Козинцева. Понравилось очень, за исключением декораций Альтмана и Гертруды - Рашевской. Она стара и ходит все время, держась за стены, чтобы не упасть, что ли? Перевод Б.Пастернака делает трагедию предельно ясной, до единого слова. У Охлопкова все эффектнее, театральнее, у Козинцева - глубже, но рациональнее. Замечательные актеры Б.Фрейндлих, Мамаева и Толубеев. К сожалению, костюмы проще, чувствуется штапель.
      Там же в Ленинграде был на выпускном вечере нашего, московского хореографического училища. Понравился Азарик Плисецкий в "Жизели" и "Ромео" музыкален, пластичен.
      По приезде побежал на спектакль "Порги и Бесс" в исполнении американской негритянской труппы "Эвримен опера". Спектакль поразительный, сама опера, сюжет захватывают. Постановка великолепна - реализм с элементами натурализма, что "не есть плохо". На сцене никакой оперности, драматический спектакль, где поют, и пение органично сливается с драматической игрой. Актеры музыкальны, с небольшими, но приятными голосами, великолепно двигаются. Представление это ни на что не похоже. Поклоны тоже поставлены. Ходил дважды.
      Ажиотаж огромный, но нравится не всем. Раневскую почему-то сильно разозлили "эти негры", и она в антракте ушла.
      Появился безумный Параджанов с очаровательной молодой женой Светланой. Были у нас два раза, очень смешил. Он очень талантлив, но неприменимо. Купил мне прекрасные туфли: "В Киеве была декада уцененного австрийского промтовара!"
      23 февраля. В начале февраля ездил в Киев и во Львов, снимал тухлый сюжет о пионерских сборах. Очень понравился Львов, а в Киеве опять надо было лазить по горам.
      19 февраля была премьера "Лауренсии" с Майей и Чабукиани. Великолепно поставлено, но плохие костюмы - куда смотрел Рындин? Антре балерины: Майя появляется верхом на живом ослике, очень симпатично. И она и Чабукиани восхитительны. На следующий день праздновали премьеру в Серебряном бору и Чабукиани так развезло от усталости (он почти не пил), что его положили отдыхать в домике директора, а мы продолжали пировать. Он говорит со страшным акцентом. К вечеру все уехали, а он решил остаться в Серебряном бору: "Здесь тихо".
      21 февраля праздновали мое рожденье. Были Элик с Зоей, Маринка Генералова, Майя с Лиепой, Успенские. Очень весело, все что-то представляли, у Майи появился легкий грузинский акцент - верно, от долгого общения с Вахтангом Михайловичем.
      Элик начал снимать "Карнавальную ночь" и купил машину.
      30 марта. Предложили делать полнометражный фильм о Кабарде. Сценарий написал Тиунов, местный национальный классик, который к кинематографу не имеет никакого отношения и последний раз видел в кино, наверно, "Доктора Мабузе..."*. Сценарий беспомощный, громоздкий, бессвязный и рыхлый. Я должен помочь ему доработать, но не в качестве соавтора, а в порядке помощи национальному дураку. Да я сам национал!
      Ему понравился "Сахалин", и он просил сделать точно так же! Но я ему втолковываю, что делать кинопутешествие нельзя, уже появились две подражательные картины, и предложил другой прием. Написал план, не знаю, как он будет реагировать. Сегодня звонил, говорит: "Идем в "Арагви"".
      Три дня назад шепотом передали всем режиссерам, чтобы в 4 часа пришли в партком. Мы пришли, расписались, расселись по стенкам. И нам зачитали Документ - доклад Хрущева на ХХ съезде. У меня (после него?) поднялась температура, и я третий день на бюллетене. Но, может быть, это и не после него, а просто грипп, что свирепствует в Москве?
      "Жорж де Валера" Сартра в Театре Сатиры, пьеса недостаточно искусна, и спектакль тусклый.
      "Осенний сад" Хелман во МХАТе, психологическая драма, играют хорошо Попова, тоненькая Степанова в нейлоновых брючках. Поставлено напряженно, повеяло старой режиссурой.
      15 апреля. Поднялся из гриппа и снова свалился, хотя больше Хрущев не громил Сталина. Я думаю, что это от Тиунова, который был несколько раз, я ему все рассказывал, а он все, болванчик, записывал. Не знаю, насколько он все это сможет привести в божеский вид, но где находится "Арагви", он выучил точно.
      23 апреля. Осложнение на сердце - миокарда предсердия. Л.Ю. прислала кардиолога, брата Мелик-Пашаева, очень на него похожего, и он поставил диагноз. Лежу, бросил курить и мучаюсь. Отложили поездку в Кабарду на май.
      Прочитал в "Литературной Москве, 1956" смелое стихотворение Роберта Рождественского "Утро" и хорошие рассказы Антонова.
      Ходили с Майей в цирк смотреть Кио, там костюмы Анель Судакевич, она и пригласила. Кио поразителен, но потом я узнал, что он работает с близнецами, и тогда стало неинтересно, хотя все равно удивляешься.
      28 апреля. Тиунов принес сценарий, который можно принять, если не читать. Что редакция и сделала. План есть план, а творчество никому не нужно.
      Слушал Андроникова - гениально. Вернисаж Сарьяна в Академии художеств. Могу смотреть его с утра до вечера. Особенно поразило меня небольшое полотно белое цветущее дерево. Стоял перед ним долго. Замечательны два портрета жены и "Моя семья".
      Юбилей Ю.Файера в Большом. "Лебединое" танцевала Майя, "Дон Кихота" Лепешинская и "Спящую" Стручкова. Потом его под белы руки вывели Уланова и Лепешинская. Было чествование, сначала вся труппа вышла в полонезе, в первой паре - Майя с Лапаури. Все блистали нарядами, Майя в черном кружевном платье с дамасской серебряной шалью. Потом все сидели на сцене и славили Юрия Федоровича, было очень пышно.
      Сегодня приехал в Москву Давид Бурлюк, ему 74 года. История его приезда такова: он написал Л.Брик, что хочет посетить СССР, но у него денег только на билет в одну сторону. Тогда по инициативе Лили Юрьевны Н.Асеев, С.Кирсанов и отец обратились в Союз писателей за разрешением пригласить Бурлюка за свой счет. Союз обратился в Мининдел, и те постановили, чтобы Союз писателей пригласил Бурлюка за свой счет. И вот он приехал. Л.Ю. мне сказала: "Никакими тысячами не оплатить тех полтинников, которые Давид давал Володе, чтобы тот писал не голодая".
      Бурлюк хочет здесь писать картины и устроить в Нью-Йорке выставку.
      1 мая. Вчера видел Бурлюка и его жену Марию Никифоровну. Оба очень симпатичны. Бурлюк крупный, сгорбленный, почти лысый, одноглазый. Он вошел и сказал: "Здравствуйте, я Бурлюк, а вы?" Я представился. Жена его похожа на рисунки в "Сатириконе", высокая, старомодная, в смешной шляпке, медлительная, она специалистка в музыке и пишет, издает журнал.
      У Бурлюка абсолютно ясная голова, все помнит, все соображает, говорит умно, с южным акцентом. Про Маяковского: "Когда я в художественной школе начал проповедовать всякие "измы", меня в коридорах стал задевать какой-то юноша, смеялся надо мной и поносил меня. Я решил его проучить, вздуть, но потом прикинул, что он очень высок и силен, могло получиться наоборот, и решил привлечь его на свою сторону. Стал ему что-то объяснять, он многого не знал..."
      Маруся Бурлюк: "Володя у нас потом стал своим человеком. Я всегда собирала в баню троих - Давида, Володю и Хлебникова, последнего - с трудом. Потом все пили чай из самовара, долго. Это было в Романовке, такой дом у Никитских ворот".
      Давид Давидович: "Мы давали Володе рубль в день, чтобы он мог писать не голодая.
      - Как рубль? Он же писал, что полтинник.
      - Нет. Он же сам подтвердил делом, что рубль. В Америке он дал Марусе серебряный рубль - на память о тех рублях. Вот этот рубль".
      Маруся показала его. Он у нее на одной цепочке с солдатским номерком сына времен войны. Она хотела подарить эти дорогие реликвии Л.Ю., но та не взяла.
      Бурлюк живет живописью. У него дом на берегу океана под Нью-Йорком, масса картин и 10 000 книг. Сейчас они построили специальную галерею, чтобы посетители не толклись по всему дому. У них двое взрослых сыновей, один из них архитектор.
      - Он талантлив? - спросила Л.Ю. Марусю.
      - Да.
      - Как отец? Кто талантливее?
      - О, Давид гениален, - ответила она тихо.
      Бурлюк подписал мне свою репродукцию - вид Нью-Йорка.
      6 мая. Приехали с Юрой Серовым в Нальчик. Цветет все, что может цвести. Одноэтажные мазанки, потом вдруг высокий "ампир во время чумы" и - снова мазанки. Экзотики, кроме ишаков, нет. Магазины бездарны, гостиница пугающе роскошна типа "все в бархате, а руки вымыть негде". Огромный парк, который хорош тем, что к нему мало приложили рук, если не считать гигантской фигуры Сталина.
      8 мая. Селения большие и чистые, ограды из палок, которые воткнули в землю, а они зацвели. Про Кызбуруны Тиунов все наврал, и снимать ничего нельзя. Плохо я его учил!
      Ездили в МТС - чисто, спокойно, ни одной душе на свете неинтересно. Из чего делать картину? Все хорошо и ненужно.
      16 мая. Кое-что: город Тырнауз. Ехали по горной дороге, и вдруг из-за поворота открылся совершенно современный город с архитектурой стиля "излишество". Обогатительная фабрика. Вся прелесть в том, что все это высоко в горах, за облаками. Выходишь из гостиницы и упираешься в гору, в стену, которая тянется до неба.
      25 мая. Прочел, что покончил с собою Фадеев. Оставил письмо, которое никто не читал. Одни говорят, что из-за угрызений совести, другие - что из-за утраты власти.
      Мама сказала по телефону, что была на похоронах. Когда-то они дружили.
      27 мая. Вернулся в Москву, подготовительный период, смета. Гастроль Александринки - "Пучина" Островского. Замечательные артисты - Толубеев, Лисянская, Рашевская, но особенно, конечно, А.Борисов - актер трагический. Очень здорово.
      Летом и осенью у меня были съемки в Кабарде, а у Элика полным ходом шла работа по "Карнавальной ночи". Работа и у меня, и у него не ладилась, было не до писем.
      В сентябре приходит письмо от Зои в Нальчик:
      "Представителю государства "Я и моя Кабарда"! Королевство "Карнавальная мать" и объединенный синдикат "От мала до велика" в связи с датой противостояния Марса желает восстановить дипломатические отношения, прерванные в июле сего года.
      Король Эльдар Хаям продолжает заниматься съемками.
      Героиня создаваемого произведения Люся 1 Касьянова заменена Люсей 2 Гурченко. Замена произведена была ко всеобщему удовольствию. И что самое приятное было в этом деле, по словам оператора Кальцатого (им тоже в свое время заменили Гулидова), - не нужно было привыкать к новому имени.
      Синдикат "От сю-сю до жрам-ша-ша" занимается выпуском очередной "Пионерии" и созданием боевика "В интернате".
      Наследная принцесса, подстриженная под принца, перевезена в зимнюю резиденцию и находится на попечении королевы-матери.
      Итак, надеюсь, что мое послание послужит началом восстановления добрососедских отношений между нашими государствами.
      Бьем Вам челом.
      Зоя.
      P.S. Съемка - один из высших видов самодеятельности".
      6 сентября 1956. Из письма Л.Брик:
      "...Живем на даче, работать не мешают и воздух... А насчет моих воспоминаний и Володиных писем я в полном смятении и решила довериться редакции Литнаследства. Завтра и Вася, и я отдадим им то, что сделали, и я буду счастлива, если моего не напечатают. Если б могла, то даже не показала бы им. Но они так рассчитывают на этот материал... Надо было отказаться, когда затевался этот том, а не сейчас, когда он уже на колесах.
      Майя хворает, температура, и кроме того она наделала бестактностей из-за Алика, которого не берут в поездку. Теперь, конечно, раскаивается, но у нее масса неприятностей, - потому и не пишет. Я к ней заходила. Очень ее жалко, хотя она сама кругом во всем виновата. А теперь еще к тому же больна, когда перед поездкой надо работать вовсю и сгонять лишние два-три кило.
      Собираемся сходить послушать Бостонский оркестр и ждем театр Вилара.
      Когда ты приедешь? Мы уедем к Эльзе в начале ноября.
      Пиши. Целую крепко.
      Лиля".
      [28 октября. Экспедиция протекала довольно мучительно из-за брака, который в каждой съемке порол Придорогин. Зол я был страшно. Но теперь с материалом все утряслось, все на месте, всего много. Снято в общем неважнец.
      "Сахалин" получил первую премию в Брюсселе.
      7 декабря вылетел в Нальчик и вечером уже показывал картину - ни жив ни мертв. Смотрели какие-то люди плюс Бабич (1-й секретарь), высказался всецело "за".
      9 декабря. Прилетел в Симферополь-Ялту. Снимал сюжет для "Пионерии". В Москве стал чухаться с "Пионерией", сдал ее 29-го, получилось интересно.
      В Москве в это время гастролировал Монтан. Это талантливо сделано, он хорошо двигается. Но не заслуживает того ажиотажа, какой творится вокруг. Ничего нового, невиданного, Вертинский и Шульженко абсолютно не хуже.]
      1957
      24 февраля. В феврале переименовали Кабарду в Кабардино-Балкарию. По этому поводу была масса волнений из-за картины, но кончилось все вводной надписью.
      У Ирки Чистяковой рак. Был у нее в больнице, держится молодцом.
      Смотрел выставку молодого художника, выпускника-ленинградца, Глазунова. Очень и очень своеобразно. Великолепные портреты.
      Интересная выставка работ Эйзенштейна в ЦДРИ. Какой великолепный рисовальщик, выразителен до предела.
      С 9 по 28 апреля был в турпоездке - Румыния-Болгария.
      18 июня. На той неделе снимал для фильма "Сергей Эйзенштейн" рассказ Григория Александрова о съемках в Мексике с Сергеем Михайловичем. Дело было у него на даче, которая меня поразила роскошью и вкусом убранства. У нас таких дач не строят. Это вилла по голливудскому образцу. Выход из обширного холла прямо на аккуратно подстриженную лужайку, это как бы продолжение пола никакого крыльца. На лужайке Любовь Орлова что-то ворошила оранжевыми пластмассовыми граблями - мы таких отродясь не видали. В окнах между рамами, на стеклянных полочках, как в горке, стояла красивая посуда. В кабинете Александрова на втором этаже среди всяких редкостей в рамку вставлена детская книжечка Льва Толстого. На ней - надпись: "Дорогой Любочке от Льва Толстого". И дата.
      Когда Любовь Петровна была малюткой, к ним в дом ходил Лев Толстой, и родители попросили его надписать девочке книжку.
      После съемки Любовь Петровна пригласила нас к столу, мы пили чай с маленькими красивыми бутербродами, которые она сделала сама. Среди общего разговора Григорий Васильевич явно для нас обратился к Орловой (он ее звал Чарли, и они были на "вы"):
      - Чарли, как вчера прошел концерт? Что вы пели?
      - Романсы. И, конечно, классику.
      Я подумал - интересно, что? Гаданье Марфы или арию Далилы? И Любовь Петровна внесла ясность:
      - Тики-тики-ду!
      Иного и быть не могло.
      8 сентября. Только что вернулся из Киева, где закончилась эпопея "В Москве фестивальной". О Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве. На студии делали несколько картин. Кармен снимал для синерамы, Слуцкий - полнометражный, Дербышева - об искусстве на фестивале, Ованесова - о чем-то детском, сюжеты в "Новостях" - словом, вся студия работала только на это. Мне же поручили сделать пятичастевый фильм на английском языке(!) с тем, чтобы копии вручить нескольким делегациям перед их отъездом. Таким образом и снимать, и монтировать, и озвучивать нужно было во время фестиваля, причем включить и закрытие. Так пожелал Комсомол. Он и будет вручать подарок делегациям.
      Взяться за это можно было только по молодости лет, моей выносливости и легкомыслию, ибо в случае провала мне головы не снести бы. Операторов дали первоклассных - Ошуркова и Русанова, иногда они подключали еще кого-нибудь. Свет, звук, переводчики, редактор Немковская, звукооформитель - неотказная Заира Алимова. Текст (Веня Горохов) сочинялся часто во время озвучания ночью, тут же переводился и нигде не утверждался - невиданное в нашей практике.
      Работа шла так: с утра все съемочные группы смотрели программу: где, что и кто - а мероприятия шли по всему городу, как на натуре, так и в залах, до поздней ночи - намечали кто куда едет и разъезжались в 8 утра. Иногда возникали трения, все хотели снимать самое интересное, но мне конкуренция не мешала, ибо я снимал для зарубежных зрителей. Очень нервно вела себя Ованесова, она постоянно зловещим шепотом говорила на летучках: "Воруют. Мысли воруют", - это когда кто-нибудь ехал на тот же объект, что и она. (Например, велогонки.) Михаилу Слуцкому надоели эти ее штучки, и он воскликнул: "Какие мысли? Ты что, Флобер, что ли?" А узнав, что кто-то тоже будет снимать открытие памятника Зое Космодемьянской, она зарыдала и воскликнула: "Это я, я придумала!" - "Что именно ты придумала? Саму Зою или памятник ей?" - "Все!" Вот так проходили летучки - и смех и грех.
      В первую половину дня я со своими операторами ездил снимать в три-четыре места. Затем мчался на студию, где ассистенты показывали мне материал, снятый накануне, я его вчерне монтировал, отдавал текстовику и редактору, сам уезжал еще на какой-нибудь объект.
      Часов в 20 возвращался, смотрел сделанное, окончательно монтировал, уточнял текст и отдавал переводчикам, на музыку и в негативную монтажную для переписи номеров планов. Счастье, что картина была черно-белая и все моментально проявляли и печатали.
      Часов с 23 до 2 ночи я мог прерваться - мне разрешили спать на диване у замдиректора в кабинете. В два ночи начиналось озвучание, и с 5 утра до 8 меня отвозили домой принять душ и переодеться.
      Конечно, дело шло не так гладко, все время бывали накладки, путаницы и срывы. Тем не менее через день после закрытия фестиваля картина была готова! И меня тут же послали в Киев под ручку с ЦК ВЛКСМ - дарить руководителям делегаций копии. Они поехали туда смотреть Киев. Картина им очень понравилась - я еще следил за тем, чтобы каждая делегация (что-то около 130) была показана или хотя бы названа, иначе были бы обиды и мне не поздоровилось. Все они сердечно обнимались с комсомольцами, а в мою сторону даже не взглянули. Я же мечтал об одном - подняться наверх в номер и спать сутки, не просыпаясь. Что мне наконец и удалось. Такова схема. А что же запомнилось?
      Первый день, наверно, не забуду никогда. До этого я не видел ничего подобного. Наш открытый "ЗИЛ", где сидели операторы и мы с Немковской, стоял наизготове у начала проспекта Мира - если смотреть от ВСХВ. Там выстроились украшенные грузовики с участниками "шествия на колесах". А на тротуарах, крышах и всех балконах по всему проспекту, Садовой и Пироговке до входа на стадион в Лужниках - это километры! - стояли толпы москвичей с цветами, флажками, нарядные, возбужденные. Как только машины двинулись - все закричали, замахали, запели, заиграли оркестры, люди кидали в машины цветы, пускали воздушные шары, протягивали руки, обменивались рукопожатиями... Шествие длилось два часа, и все два часа нас сопровождал этот радостный, непрекращающийся, ликующий крик. У многих на глазах были слезы - и в толпе и на машинах, - и это удалось снять. Никто такого не ожидал, мы были потрясены. Когда наша машина сворачивала на параллельные улицы, чтобы догнать кого-то, кого не успели снять, то мы оказывались на абсолютно пустых улицах, без единого прохожего среди бела дня: кто не вышел приветствовать шествие, тот сидел у своих КВН.
      А когда мы заворачивали с проспекта Мира на Садовую, у нас на глазах стал трескаться двухэтажный дом - под тяжестью стоящих на крыше людей. Дом медленно оседал, и люди успели спастись, но крику было много, хотя шествие и не остановилось. Это был Щербаковский универмаг. Вообще-то было страшно, хотя обошлось без жертв. Потом магазин выглядел так, словно в него швырнули бомбу.
      Затем на стадионе в Лужниках были парад участников и физкультурные выступления, это уже было обычнее. Во время парада мы сняли делегата из Африки, который приехал один-одинешенек и нес флаг своей страны.
      Всех нас поражало, как непринужденно вели себя гости - ходили обнявшись и целовались прямо посередь тротуара. Девушки в брючках - невиданно. Джинсы мы тогда узрели впервые. Мне в прошлом году отец привез джинсы из Парижа и сказал, что в них ходят все молодые, но я не решался быть первым в Москве, да еще работая на правительственной студии. А тут увидел их на многих иностранцах и тоже надел, чем вызвал шок у замдиректора Шумова, который следил за нравственностью и целомудрием своих подчиненных... Кстати, о брюках. В последнее время ведется борьба с узкими брюками и восхваляются широкие, которые раздуваются, как паруса. А тут понаехала масса народу - все сплошь в узких, и наша пропаганда поутихла, и теперь ребята на студии храбро ходят в узких, не опасаясь, что их вызовут на бюро комсомола.
      Многое увидели впервые: и негров, которые ходили в пестрых тканях, словно в занавесках; и голландцев, которые танцевали на Манежной в сабо, страшный стоял грохот; и англичанок, которые показали в Колонном бальные танцы в пене нейлоновых юбок, а волосы у них были подкрашены в розовое или в голубое, под цвет платья; и живопись абстракционистов на выставке в ЦПКиО... И еще впервые я увидел Шелепина. Дело в том, что дирекция решила, что все части должен посмотреть ЦК ВЛКСМ, прежде чем озвучивать. И решил смотреть сам Шелепин. Дирекция струхнула, и послали меня одного на заклание. Зарядили изображение первой части, еще не озвученное. Вошел, не здороваясь, мрачный Шелепин с кем-то, сел, я сел позади и стал читать текст под изображение. Он сразу меня прервал:
      - А где музыка?
      - Это еще не озвучено. Дирекция просит просмотреть изображение с текстом, не нужно ли чего изменить или добавить?
      В ответ он поднялся и, ни слова не говоря, ушел. За ним свита. И я уехал, не солоно показавши. Дирекция решила - будь что будет.
      У меня был пропуск на все представления в театрах. Приехала Чилийская пантомима, про которую сказали, что надо обязательно посмотреть. Я подговорил Элика и Зою пойти прорваться, я со своим пропуском помогу. Это было в Центральном детском театре. В дверях давка, толпа, я прохожу и уговариваю контролерш: "Ну пожалуйста, вы же смотрели "Карнавальную ночь", это режиссер с женой..."
      - Какую ночь, о чем вы говорите? Проходите, видите, какая толпа!
      - Ну вы же помните, там такая песенка: "Пять минут, пять минут"...
      Зоя потом говорит: "Мы смотрим - в дверях давка, Васька упрашивает билетерш, они огрызаются, потом он встал в позу, руки в боки и что-то запел. Вокруг свалка - что это с ним? Но билетерши рассмеялись и пропустили нас".
      Пел я не зря: пантомима оказалась замечательной. Особенно одна, где дети наблюдают, как вешают преступника. И, играючи, повторяют действия взрослых, но повторяют всерьез...
      Интересно, как будет смотреться фильм годы спустя? Наверно, то, чему мы здесь поражаемся, станет нормой, и фильм будет вызывать в лучшем случае ухмылку.
      P.S. 1997. С тех пор "В Москве фестивальной" я не видел, не знаю, как он смотрится нынче. Куски из него я иногда вижу по ТВ в каких-то передачах... А Шелепин как ушел тогда из зала, так я его больше никогда и не видел.
      [5 декабря. Открылся Дом кино. Меня приняли в Союз кинематографистов. Сейчас заседаю в новогодней комиссии.]
      1958
      В конце ушедшего года, 22 декабря, в Большом была гастроль французских этуалей Лиан Дейде и Мишеля Рено. Старушка "Жизель" зазвучала совсем по-иному. Молоденькая Дейде танцевала отточенно, изящно, виртуозно, красиво, музыкально, но актерски не ахти как. Впервые мы увидели ослепительно белые, в голубизну тюники из нейлона! В первом акте Дейде появилась в коротенькой юбочке, у нас же всегда танцевали в длинной, как у вилиссы, плюс фартучек. И уже на следующем спектакле наша Жизель тоже выскочила из домика в коротенькой юбочке. Дейде и Рено Майе понравились очень.
      [2 февраля. Новый год встречал в Малеевке. Приезжали Элик с Зоей, катались ночью на розвальнях. После отпуска делаю "Новости дня" и приступаю к картине про Эйзенштейна.
      15 апреля. Делаю "Эйзенштейна". Сценарий пишет Юренев, довольно плохо.
      Прошел конкурс Чайковского, и всех буквально свел с ума Ван Клиберн. 18-го иду его слушать.]
      4 июля 1958. Весь июнь прошел под знаком балета "Гранд-Опера".
      "Видения" Сержа Лифаря с Ивет Шовире, Мишелем Рено и Клод Бесси. Этот философский балет произвел на меня большое впечатление и драматизмом и блестящим исполнением.
      "Хрустальный дворец" Баланчина на музыку Бизе. Какой виртуозный балетмейстер! Исполнители были одеты в костюмы четырех цветов, и на сцене висели огромные сверкающие люстры, что придавало балету праздничность и нарядность, плюс декорации Л.Фини, которые являли собой обобщенный образ Версаля. Мне так понравилось, что я смотрел три раза.
      В антрактах балетоманы с удивлением говорили друг дружке: "Подумайте, оказывается, за границей тоже умеют танцевать классику! А нам-то внушали, что только русские в состоянии стоять на пуантах и делать перекидное жете".
      Дейде и Рено показали очаровательный балет Лифаря "В музее". ...Ночь в музее искусств. После первого обхода ночного сторожа очаровательная танцовщица с картины Дега выходит из рамы. Она восхищается мраморной красотой статуи Аполлона. И вот статуя оживает и сходит с пьедестала. В большом классическом дуэте как бы соединяются герои современного искусства и искусства классического. Но наступает утро и все возвращается на круги своя. Это был как бы разговор между классическим искусством и импрессионизмом, а если брать шире - вечная проблема взаимоотношений канона и авангарда.
      Небольшой балет имел успех оглушительный. А кстати (вернее - не кстати), постановщика этого шедевра и главного балетмейстера Сержа Лифаря наши в Москву не пустили - эмигрант.
      И огромное впечатление произвели на нас "Этюды" Харальда Ландера. (Вольная обработка этюдов Черни.) Меня прежде всего восхитила выдумка, сам принцип балета. "В балете "Этюды", - говорится в буклете, - зрители знакомятся с тем, как в ежедневном упорном труде совершенствуется мастерство балетного артиста, вырабатывается его блистательная техника. Балет не имеет сюжета, он состоит из ряда танцев, показывающих этапы обучения танцевальному искусству. От простейших упражнений - к самым сложным хореографическим фигурам".
      Говорят, что в тридцатых годах нечто подобное поставил Асаф Мессерер. Очень может быть.
      15 сентября. Снимаю Робсона в Ялте. До этого были безумные съемки в Ташкенте, на которые наслоился Первый кинофест. стран Азии и Африки. Приехала делегация из Москвы, в том числе Элик. От страшной жары все москвичи залезли в пруд, а Пырьев бегал по берегу с палкой и загонял их в душные залы смотреть индийские фильмы, дублированные на узбекский язык.
      Сегодня получил сюда письмо от Рязанова:
      "Здравствуй, Васенька!
      Как ты там со своими друзьями Полем и Эсландой? Пора бы тебе и возвернуться домой. У меня нет никаких новостей. Сценария нет. Мне предлагают сделать первый синерамный художественный фильм. Это, по-моему, интересно, но сценария нет. Буду искать автора, может, что и выйдет. С квартирой дело двигается медленно, только сегодня вывесили списки. Осталась одна инстанция райисполком, - и, если все будет в порядке, вселение состоится числа 20-22 сентября.
      Зоя делает сентябрьскую "Пионерию", и то, что обычно снимает каждый год начало учебного года, - пришло к нам в семью. Ребенок пошел в школу. Дома был большой шухер несколько дней. 1 сентября в школу ее повели все - и Анна Васильевна, и Зоя, и я, и Тоня. Вернулся ребенок в первый же день с двумя огромными чернильными пятнами на белом переднике. Все вошло в норму.
      Из-за квартиры наша с Зоей поездка на юг сорвалась.
      Вот и все наши новости. Если увидишь Эрну, привет ей.
      Приезжай, Васек. Целую тебя.
      Элик.
      Зоя кланяется".
      22 сентября. За это время:
      В конце мая сдал "Эйзенштейна". Получилось хорошо, нравится всем без исключения. Только Пера* фыркает, неизвестно, что ей нужно. С Юреневым я сработался, хотя текст он написал неинтересный. Эйзен оказался презанятной фигурой, сложной, умной и не очень человечной. Что-то есть садистическое. Много зауми. И масса обаяния. Во время работы над фильмом реабилитировали вторую серию "Ивана".
      1959
      [9 февраля. Робсоны приехали в конце декабря. Я снимал Поля на студии, записывал его. 12 января он должен был давать концерт, но у Эсланды обнаружили рак матки и Поль так расстроился, что концерт отменили. Оба легли в Кремлевку, вместо того чтобы лететь в Индию. Поль вчера вышел и отправился в Барвиху. Были с ним у Лили. Он абсолютно интеллигентный, умница.
      17 марта. "Поля Робсона" сдал всем на свете, без единой поправки. Всем нравится. Мне нравится меньше, чем "Эйзенштейн". Эйзен теплее, человечнее. 5 марта была премьера в Доме кино, с огромным успехом. Поль видел впервые, ему очень понравилось, даже поразило. Благодарил, сказал, что "это самое большое сокровище, которое он увезет отсюда".
      Про Робсона: он абсолютная умница, по-настоящему образованный человек, эрудированный, тонко разбирающийся в музыке и хорошо ее знающий. Помешан на народной музыке, на теории пентатоники. На сохранившемся у меня автографе фрагмент сонаты Баха, над которой он что-то мудрил, это он набросал в самолете.
      Он не имеет ничего общего с экзотическим негритянским певцом, этаким "большим бэби". Не без хитрецы. Но обаятелен до предела, очень непосредственен в жизни, эмоционален, легко возбудим. Ослепительно смеется. Элегантен от природы. Эсланда умница, интеллигентна, с огромным чувством юмора. Тонко хитра, охраняет его изо всех сил. Очаровательна, красива, вся сделана.
      Сейчас лежит в больнице, ее вроде подлечили. 26-го должна лететь в Лондон к Полю, он там репетирует "Отелло" в Мемориальном театре.
      16-17 марта на студии была творческая конференция, на которой Кристи вознес меня до небес. Головня сказал, что мы уже не молодежь, а основной режиссерский костяк студии.
      Перед отъездом Эсланда смотрела фильм. Она в восторге.]
      12 апреля. Съемка круговой кинопанорамы "Дорога весны". Делаем с Леней Махначем. Скорее, скорее, чтобы успеть к Американской выставке на ВДНХ. Американцы привезут свою кругораму - а мы что? Хуже людей? Когда они приедут, мы должны будем сказать: "Подумаешь! У нас эта кругорама уже спокон века. Это здание - чуть не единственное, уцелевшее от наполеоновского пожара в Москве..." Так как времени мало, то мы бросились на юг, где что-то цветет и можно снимать. Тбилиси, Сухуми, Баку, Ашхабад, потом поедем в Ленинград...
      Съемка одиннадцатью камерами одновременно, и как получится и получается ли вообще - никому не известно, так как посмотреть негде, кинотеатр (уцелевший от пожара Наполеона) еще и не начали строить, а проекция из одиннадцати аппаратов одновременно будет только там. Снимаем буквально вслепую.
      24 апреля. Из Баку прилетели со своими 11 камерами и кучей механиков и ассистентов в Ашхабад на военном самолете, я всю дорогу над Каспием проспал в бомболюке на каких-то брезентах. Такой был усталый после жутких съемок на нефтепромыслах, что согласился стать фугаской, лишь бы уснуть. "Назвался бомбой - полезай в бомболюк", - сказал штурман, задвигая какую-то щеколду...
      В Ашхабаде нет той ужасной жары, что в Баку, а должна бы быть. Будем снимать скачки - сто лошадей с джигитами в костюмах, взятых напрокат в оперном театре. Но можно передохнуть три дня, и еще не прилетел Леня Махнач.
      Утром в буфете встретил Миронову и Менакера, они здесь на гастролях. Мы с ними здороваемся, но они, верно, не помнят, где мы познакомились и кто я, просто видят - знакомое лицо и отвечают на поклон, улыбаясь, особенно Менакер. А я их снимал для капустника в ЦДРИ где-то в 53-м и потом сидели там за одним столиком, встречая Новый год. Но, как говорится в анекдоте, "это не повод для знакомства". А тут в буфете разговорились с Александром Семеновичем, и я напросился поехать с ними вечером на концерт, поскольку люблю их слушать.
      Им подали автобус (на двоих), и мы поехали в Фирюзу. Дорога была чудовищная, в автобусе швыряло, и Миронова, сердитая, двумя руками держалась за спинку переднего сиденья. А мы с Менакером разговаривали, и я вспомнил, как он впервые выступал в Москве. Но до этого рассказал, как я мальчишкой ходил на концерты и там видел Миронову, она читала монологи с Капой, один даже я запомнил, это было в клубе Кухмистерова, году в 38-м. Она была в черном длинном платье, и меня удивили серебряные браслеты на двух руках, их было много-много.
      - Золотые, - сказала вдруг Миронова. Ее хоть и швыряло, но она все услышала.
      - Но ведь на двух руках?
      - На двух, на двух.
      Монолог (телефонный разговор) был про обмен квартиры, и она говорила: "Я живу в самом центре. Что значит - где? Вот центр, а вот мой дом. Что, адрес? Пишите - Сокольники..." Сокольники были тогда далеко, это меня рассмешило и запало в молодые детские мозги, которые в то время я не очень-то утруждал... Тут Миронова обернулась и посмотрела на меня внимательно, а Менакер спросил ее:
      - Почему же я не знаю этот монолог?
      - Да потому что тебя тогда еще не было. Был Миша.
      И я вспомнил, что Мария Владимировна была когда-то замужем за нашим режиссером Михаилом Слуцким. Он потом шутил, что служил у Мироновой шофером каждый вечер возил ее с концерта на концерт...
      А в 1939-м, кажется, открылся в Москве, в помещении только что задушенного театра Мейерхольда Театр эстрады и миниатюр, который давал два представления в 7 и в 10 вечера. В труппе тогда были Миронова, Рина Зеленая, Нурм, Бельский - остальные в памяти не остались. Я любил ходить в этот театр. В одной программе была поставлена одноактная опера "Граф Калиостро", кажется, с либретто А.Толстого, и Миронова там пела, она была в белом серебристом платье с фижмами, с голыми плечами, в белом парике, и до сих пор помню мушку над губой. Вот западают же в память такие подробности - и на много лет!
      - Что было - то было, - сказала Миронова, усмехнувшись.
      В программках театра всегда стояло три знака вопроса - "???", и нам представляли то Тамару Церетели, то Смирнова-Сокольского, то молоденького Райкина, а однажды - не менее молоденького Александра Менакера, ленинградского гастролера.
      - Вы, Александр Семенович, сидя на авансцене за роялем, пели пародию на романс "Я помню день"! Там были такие слова: "Я помню день, да, это было счастье, Бог в этот день эстраду создавал". Пели?
      Они засмеялись, и я тоже.
      - И потом там были такие слова, на мотив "Ну, улыбнись, милый, ну, не сердись, милый"... "Ну, улыбнись, Ева, ну, не сердись, Ева, и плод запретный с древа ты сорви". Так, мол, появилась первая эстрадная пара.
      Или вот я еще помню про вас, шла война, это уже пятилетний юбилей Театра миниатюр, и играли вы в помещении Клуба милиции. Все нарядные актрисы сидели на сцене, входила Татьяна Пельтцер и говорила: "Пришла Изабелла, на ней такая накидка из выдры!" "Даже непонятно, где она - где выдра", - замечала Миронова.
      Потом вы играли скетч, как Миронова приходит на прослушивание, а Менакер аккомпаниаторша. Он (она) снимал боты, ставил их на рояль и начинал лупить по клавишам. Миронова его останавливала: "Тише, ты что, капусту рубишь, что ли?" Пела она плохо, в театр ее не приняли, и, уходя, она сказала: "Ну что ж. Пойду наниматься семьдесят шестой ассистенткой к Кио". По молодости лет это тоже меня смешило.
      Вот такие были осколки воспоминаний, вынырнувшие из облаков памяти.
      После концерта ужинали у них в номере, холодный варенец с чуреком, дыня. Это был конец гастролей, и они были усталые, какие-то озабоченные. Александр Семенович показался мне более общительным, и с ним я чувствовал себя свободнее. Уезжали они на следующий день.
      - До Москвы цветы не доедут, возьмите их себе, здесь они еще поживут, сказала Мария Владимировна. Я поблагодарил.
      [9 июля, Болшево. 15 июня сдали кругораму. Выстроили огромный кинотеатр о двадцати двух экранах. Михайлову показывали в недостроенном здании, сами все увидели впервые.]
      23 июля. Приступил к фильму о Международном кинофестивале в Москве. Он считается первым, но все забыли про Международный кинофест., что был в Москве в начале тридцатых и где показали мультипликации Диснея - "Кукарачу" и "Вива, Вилья". Я назначен режиссером полнометражного фильма, совместно с "Мосфильмом". Почему? Министр Михайлов хочет, чтобы была полуигровая картина. После "Робсона" он меня запомнил и лично назначил.
      На фестивале все неотработанно, люди не знают, как это бывает, неразбериха, то кого-то не встретили, то некуда селить, то не знают, кто это такая, то картину привезли в другой кинотеатр и т.п. А главное, основное, о чем говорят все, о чем пишут, по поводу чего собирает Михайлов совещания, о чем устраивают пресс-конференции делегации - это о газированной воде. Жара, все хотят пить, теплый нарзан можно получить бутылку на двоих только во время обеда, а купить, конечно, ничего нигде нельзя. Меня вызвал Михайлов в министерство для указаний, и, пока я поднимался, мне навстречу спускался цвет советской кинематографии - Юткевич, Строева, Райзман, Макарова, Бондарчук, Чухрай, Урусевский, Головня - и до меня доносилось: "Но если каждому давать по стакану... Бутылки можно держать под столом... Почему обязательно газированную?.. А вы пробовали это говно без газа?.. А что пить во время просмотра?.. Я предлагала боржоми, но со мной не считаются... Три бутылки на человека - и никаких гвоздей... Почему три? А если я не выпью?.. Михайлов сошел с ума - откуда лед?.." Строева ковыляла позади всех и стонала: "Пить, пить..." Я понял, что закончилось очередное совещание по творческим вопросам относительно утоления жажды.
      Конкурсные просмотры шли в Кремле, все плохие картины. А внеконкурсные три были первоклассные. "Хиросима, любовь моя" Алена Рене - психологическая драма, снята по-новому - воспоминание, мышление, отрывочное, беспорядочное, переведенное в зрительный ряд, неожиданный монтаж. Поначалу непонятно, а потом не оторваться. С Эйдзи Окада и Эмманюэль Рива.
      "Ночи Кабирии" Федерико Феллини - поразительно, с феноменальной Джульеттой Мазиной.
      "Путь в высшее общество" - вполне банальная английская любовная история, но сильная и страстная игра Симоны Синьоре делает картину выдающейся.
      Зачем какие-то игровые сцены? С кем? Так интересно, что происходит на самом деле, а не придумывать то-се, тем более что сценаристы С.Нагорный и И.Склют сочинили примитив, а худсовет утвердил - фестиваль-то был уже на носу и мне деваться было некуда и придумывать игровые сцены нужно будет на ходу. А тут еще "Мосфильм" - огромный, неповоротливый, незнакомый, громоздкая и несмазанная машина.
      5 августа. Гости смотрели нашу с Махначем "Круговую кинопанораму" на ВДНХ и пришли в неописуемый восторг. Особенно Абель Ганс, который когда-то снимал еще немое трехпленочное кино о Наполеоне (а тут 11 пленок!). Я думал, что его уже давно нет на свете, а он разъезжает по фестивалям. Словом, тут же мы оказались в каком-то узбекском ресторане с ним, Николь Курсель и оператором "Мы - вундеркинды". Абель Ганс расспрашивал меня, как снималась кругорама, Николь Курсель больше интересовалась оператором и пловом. Потом нас забрало ТВ, и Николь Курсель на вопрос, что ее больше всего поразило в Москве, ответила: "Огромная очередь в Мавзолей. Неужели там так интересно?" Манана Андроникова, которая ведет эти репортажи, сказала мне: "Видите, как опасны прямые репортажи". Для тех, кто ведет, - да. А для зрителей - чего тут страшного?
      30 сентября. Сдавал картину на двух пленках, руководство "Мосфильма" ее даже не посмотрело, просто оформило акт - им надо выполнять план. Технология такая - я по графику должен сдавать 14 октября, но картина Пырьева "Белые ночи" не успевает и решили мною заткнуть дыру. Меня не слушают, что текст не дописан, что эпизоды не смонтированы, что рыхло и т.п. Выполнить план! На мои угрозы, что я не пойду сдавать, раз у меня не смонтировано и срок не подошел, мне передали ответ Пырьева (он худрук объединения): "Ну что ж! Дадим Лихачевой приказ склеить, протянуть музыку и примем". И приняли то, на что глаза мои не смотрели бы, и выдали премию, в том числе и Тане Лихачевой, а она купила тахту в новую квартиру. Это как раз хорошо. А потом Пырьев позвонил в монтажную: "Василий Васильевич, не сердитесь, вы спасли студию. А теперь можете доделывать картину, как хотите, мы вас не торопим!"
      28 октября. Картину закончил, надо бы на одну часть меньше, но нельзя план. Лежит у Михайлова, я лежу без сил дома.
      30 ноября. "Звезды встречаются в Москве" Михайлов принял с комплиментами. Сделали два плаката, на одном Марина Влади, Джульетта Мазина, Николь Курсель и Марк Бернес. Картина выпускается первым экраном, как художественная. В Доме кино было две премьеры (15.11 и 29.11), и повезут 13 декабря в Ленинград. Ну ладно.
      1960
      18 января прилетели Робсон с Эсландой из Лондона, встречал их во Внуково в страшную метель. Он с бородой из "Отелло", которого играет в Стратфорде. Эсланда еле ходит, больна, приехали они из-за ее болезни, она будет облучаться в Кремлевке. Долго сидели с Борисом Полевым у них в "Национале", Поль обо всем расспрашивал. Они усталые.
      Работаю над "Вишневским", очень не мой автор, но его военные, блокадные дневники замечательно интересные.
      25 января. Осматриваю в Ленинграде места, связанные с Вс.Вишневским. Все глубоко чуждо.
      Н.К.Черкасов пригласил на дачу в Комарово. Провел там целый день, место очень живописное. Дом западного типа, масса левой живописи и антикварных вещей - это уж идет от Нины. Сам Николай Константинович очень славный, любезный и веселый, Нина - суше и саркастичнее. К обеду был Райкин, который там отдыхает, он мне очень понравился, какой-то смущающийся, милый. Обед подавала прислуга, ели на старинных тарелках, и вся посуда очень изысканная. Выпили немного водки, красная икра, селедочка, свежий огурец, суп с клецками, судак по-польски и кофе. Потом долго гуляли, провожали Райкина в дом отдыха.
      Через день смотрели с Ниной Черкасовой спектакль Райкина "Любовь и три апельсина". Сидели в первом ряду, Нина не улыбнулась, а я покатывался. В одном месте Райкин вставил фразу "Не верите? А вы спросите Нину Николаевну, уж она-то знает точно!" и кивнул в нашу сторону. Думаю, что никто не обратил внимания, но я заржал, а Нина все же ухмыльнулась. Потом она говорит: "Что же мы ему скажем? Вам понравилось, вы умный армянин - вы и выпутывайтесь". Зашли за кулисы, и мне нетрудно было сказать восторженные слова, ибо я обожаю Райкина.
      10 февраля. Работаю над Вишневским, а вдова его, Вишневецкая, работает надо мной и сживает меня со свету своей энергией.
      4 марта. Купили телевизор "Рубин". 1 марта бросил курить, был у гипнотизерши - всего один сеанс. Старая женщина, которой после сеанса стало плохо и я ей капал что-то из пузырька. А курить я начал в 1942 году на заводе в Омске, чтобы заглушать голод. Огромные самокрутки из махорки и газеты, а огонь высекали кресалом. Я курил 18 лет, а сейчас врачи запретили из-за сердца. У этой гипнотизерши за один сеанс бросили курить папа и тетя Лиза.
      6-23 марта. Турпоездка от Союза кинематографистов в Норвегию и Швецию. В группе Райзман с Сюзанной, Борис Волчек, Кулиш, композиторы Левитин и Зив, Галич с Аней, Рожков, Долли Феликсовна Соколова, Магдалина Атарова, Миллер и еще 2-3 человека.
      Очень понравилась Норвегия, а Швеция - меньше. Достопримечательности не буду описывать - они все в привезенных проспектах и открытках.
      Когда нас привезли в первый отель в Осло, все столпились в рецепции, распределяясь по двое по комнатам, а я задержался у цветочной витрины, залюбовался невиданными букетами из живых цветов среди зимы. И когда я вошел в вестибюль, то наш "сопровождающий стук-стук" говорит мне, что все определились, кто с кем в номере, остались только мы с ним и не возражаю ли я, если мы поселимся вместе? Что мне было ответить? Так мы и проехали обе страны, иногда даже спали в огромной супружеской кровати, но, к счастью, под разными одеялами. Аня Галич говорит:
      - Ужас! Все время у тебя в номере раздается стук-стук!
      А я ей:
      - А мне что? Я ничего незаконного не везу, чего мне его опасаться? Наоборот, он мне сказал: знаете, В.В., наши некоторые торгуют с прислугой водкой - и такой-то, и такой-то (ну, у вас водки не было), а вот такая-то продала и коньяк. Ага, значит, он рылся в моем чемодане, ну и хорошо, я спокоен, что он меня не подозревает, ибо знает, что там нет ничего недозволенного, а вот вы все у него под подозрением. Так что мне еще очень повезло!
      - А ты не можешь посмотреть у него в чемодане, что он на нас написал?
      - Ну, мать, ты меня путаешь с ним.
      30 марта. По приезде был в Ленинграде, снимал ночью в Александринке сцены из "Оптимистической трагедии" с Лебзак, Толубеевым и Горбачевым. Откуда такой шум вокруг этой пьесы и почему вдруг ее ставит вся страна? В Александринке постановка Товстоногова интересна и хорош Босулаев. Я еще до войны видел "Оптимистическую" у Таирова с Коонен.
      Ездил в Кронштадт, который не произвел впечатления.
      Смотрел "Русский сувенир" Гр.Александрова. Как можно такое снимать?
      Замечательно поставлен "Голый король" в "Современнике". Режиссер Мара Микаэлян, которую я знаю с далекого детства, она дочь красавицы Лизы Крон. Спектакль идет легко, в хорошем темпе. Из актеров лучше всех Ефремов и Волчек.
      Концерт Клаудио Вилла - приятная манера петь и держаться, популярный репертуар. А малиновый с черным пиджак?!
      23 мая. Вечер Касьяна Голейзовского "Хореографические композиции". Интересно и современно, но современность хореографии в стиле начала тридцатых, а не нынешнего шестидесятого. Любопытно, но лучше всего: "Три настроения". Исп. В.Молодцова и М.Тихомирнов (сын Ирины). Красивые костюмы А.Судакевич.
      "Лирический этюд". Исп. К.Слепухина и Аз.Плисецкий.
      "Нарцисс" в исполнении Володи Васильева - замечательно.
      Теперь у нас вместо Н.Михайлова министр культуры Е.А.Фурцева.
      3 июня. Сдали "Вишневского", но Вишневецкая меня не оставляет, хочет делать про Коненкова. Только через народный суд!!!
      Должен был делать 3 части о гастролях Вана Клиберна, но за два дня до начала последовала отмена из Министерства культуры.
      В конце мая открылась молдавская декада, приехал Жорж Геловани, он худрук. От двух спектаклей отбрыкался, но на балет "Сломанный кнут" пришлось пойти, насели еще и знакомый балетмейстер Серафим Дречин, и композитор Эдик Лазарев. Оказался неплохой балет с молодым танцором В.Тихоновым, хорошей музыкой и ужасными декорациями.
      P.S. 1997. Владимир Тихонов сразу обратил на себя внимание, его пригласили в Большой, он много танцевал - в том числе и с Плисецкой. Он живет в одном доме с нами на Икше, мы с ним в дружеских отношениях. Давно уже на пенсии, страдает болезнью ног. Сын его в хореографическом.
      7 июня. Зяма Гердт полон всяких историй, и с ним всегда интересно. Приходит он недавно на встречу однополчан. И видит знакомое, такое милое лицо, старый фронтовик! Он его обнимает, смотрит в глаза, спрашивает: "Ну как ты?" "Да ничего, живу!" "Надо бы нам чаще видеться", - говорит Зяма. "Да куда уж чаще, - отвечает фронтовик. - Ведь каждый день встречаемся!" - "Как так?"
      Выяснилось, что фронтовик-то работает в театре вахтером! И Зяма два раза в день ходит мимо него.
      10 июня. В начале июня, в пятницу вечером, когда я уходил со студии, меня схватил в вестибюле Ешурин (он стоял и караулил, кого бы поймать, кто еще не ушел домой) и со скандалом обязал снять выпуск о первом московском празднике песни. Со скандалом - так как все уже смотались на дачу и как сформировать группу вечером, чтобы утром снимать? С истерикой и матом наскребли кого попало и на следующий день на тридцатиградусной жаре снимали на площадях хоры - тело к телу, сопрано к сопране! Жалкие кучки москвичей, что не сбежали за город, в истоме слушали громкое фальшивое пение. Возился две недели и сдал две части, нужные только администрации праздника. Больше никому.
      В театре Советской Армии смотрел новую пьесу Зорина в постановке Львова-Анохина "Увидеть вовремя". Замечательная Фетисова, особенно в монологе о телефоне. Интересный спектакль.
      Идет "Русский сувенир" Александрова, от которого у всех волосы дыбом и дух вон.
      Был на ужине у Райзмана, Сюзанна очень гостеприимная и забавная, говорила и смешно показывала, как ее знаменитые партнеры жулят в карты. Юлий Яковлевич ироничен, интересно говорил о будущем фильме, куда пригласил писать музыку Щедрина.
      Из письма Л.Ю. 18 июня 1960. Париж.
      "...Идем сегодня в Оперу смотреть три балета Равеля, из коих один в декорациях и костюмах Шагала - "Дафнис и Хлоя", а завтра на пьесу Ануя "Беккет", где, говорят, очень хорошо играют. Живем потихоньку, соскучились по москвичам, но если удастся продлить фр. визы, то задержимся недели на две дольше, чем думали, чтобы пожить с Арагонами в их новой квартире, которая еще не готова. Они измучились с ремонтом, покупкой мебели, книгами. Эльза еще, кроме того, лечит ноги, и лечение очень утомительное. Оба они горячо тебе кланяются. Вася уже купил тебе две рубашки...
      Привет всем хорошим людям, целую.
      Лиля".
      17 июля. Две недели отдыхал под Ригой, несколько дней гостил у Брюханенко-Успенских в Меллужи. У них дача одной стороной выходит на море, а другой - на кладбище. Вид, как во втором акте "Жизели", спать очень хорошо (если не вечным сном...). Тихо.
      2 августа. Показали нам уже знаменитую и нашумевшую "Сладкую жизнь" Феллини. Мне не понравилось. Впечатление, что картина в целом не смонтирована, композиционно не сложена. Она интересна жанрово, интересны все эти вечеринки, рестораны, платья, машины... Но о каком обличении пишет пресса? Видели мы такие вечеринки и светскую жизнь уже много раз, ничего нового. Каждый эпизод безбожно затянут, и к концу сцены становится просто скучно. Мастроянни выбран неудачно: инертный, слабый и неубедительный актер.
      На мой взгляд, это наименее удачная картина Феллини. Она не эмоциональна, не трагична - как "Дорога" или "Кабирия", она как-то размазана. Козинцев пишет, что "Феллини говорит о неминуемой гибели общества, к которому принадлежит". В картине я этого не увидел.
      P.S. 1997. Как глупо, что я тогда ничего не понял в картине! Какие наивные и нелепые рассуждения. Проморгал, просмотрел и новую драматургию, и новую стилистику... Не увидел привычного и отвернулся. Кретински "оценил" Мастроянни.
      Думаю, незачем писать, что "Дольче вита" со второго просмотра стала моей любимой картиной, что сегодня она у меня на кассете и я часто смотрю ее. Интересно, что такая же история произошла со мной с фильмом "Смерть в Венеции". После просмотра - полное неприятие (хуже мне, а не Висконти). И вскоре: "Боже, где были мои глаза?!" Раза два в году обязательно смотрю ее. Вот ведь как бывает.
      22 августа - 2 сентября. Турпоездка в Италию на Олимпийские игры. Что же писать про Италию, если про нее все написано? Скажу только, что буквально потрясло меня - "Моисей" Микеланджело, Сан-Пьетро, "Страшный суд" в Сикстинской капелле и... ночное "представление звука и света" в развалинах Форума.
      Хотя поездка была на Олимпийские игры и нам ежедневно давали дефицитные билеты, я ни разу не был на соревнованиях. С нами в группе была Ольга Лепешинская, на другой день она натерла ногу и, отпросившись у руководительницы, попросила меня проводить ее в наше посольство к врачу. Таким образом я попал на знаменитую виллу Абамелик, которая лежит вне туристских троп. Мы как-то сразу сконтактовались с Ольгой Васильевной, она стала звать меня "мой чичероне", мы вместе проводили время, что мне было гораздо интереснее, чем смотреть стометровки на стадионе...
      Советник по культуре познакомил нас с Ией Русской, директрисой академии танца, и она тут же пригласила нас на представление. Вечер балета шел в развалинах Палатина, очень живописно подсвеченных оранжевым, а кусты-кулисы зеленым. Исполнители произвели скорее хорошее впечатление, танцевали классику, слегка модернизированную. Перед началом танцовщицы преподнесли О.В. черные орхидеи - страшно дорогие, изысканные цветы в целлофановой коробке.
      Ужинать мы поехали в какой-то загородный дворец, принадлежащий знакомому Русской американцу. Это было похоже на эпизод из "Сладкой жизни" - и залы и публика. За ужином мы познакомились с Грантом Мурадовым, армянским эмигрантом из Тифлиса, который танцевал еще в труппе Кшесинской, а потом у Баланчина. В Риме он держит балетную студию и попросил Лепешинскую посмотреть его учениц и дать класс. Договорились, что он заедет за нею ("И моим чичероне", - добавила она кокетливо), а после класса повезет нас смотреть Рим.
      Жили мы в "Луиджи монти" - общежитии семинаристов-иезуитов на далекой окраине, в том месте, по-моему, где промышляла Кабирия. Келья на двоих, сортир на всех, завтрак в трапезной - булочка-просвирка с прозрачным кофе (усмирение плоти), которые подают иезуиты в белых рясах. Ольга Васильевна до завтрака всегда делала "станок", держась за перила лестничной площадки.
      Частная школа помещалась в особняке, директор, ассистент и уборщица - жена Мурадова. Сам он - педагог-балетмейстер. Ученики самые разные - танцор Римской оперы, какая-то молоденькая англичанка с макароновидными ногами и строгим отцом, две девицы, что хотят стоять на пуантах, молодая дама, кривоногий скульптор и бывший партнер Берил Грей... "Кто нам платит, того мы и учим", сказал Грант. Лепешинская смутилась - прима-балерине Большого как-то не по рангу эта любительщина. Но все же дала класс, скорее для Мурадова, он все подробно записал и упросил О.В. приехать еще один раз. Мурадовы оказались милейшими людьми, много с нами (без меня О.В. - ни на шаг) цацкались показывали город и всякие закоулки, возили в Ассизи, угощали, развлекали... Грант рассказывал кучу всяких историй про Кшесинскую, Иду Рубинштейн и других актрис.
      "Ида была баснословно богата. И когда у нее был роман с маркизом де Куэвайсом, она могла оплатить игру Яши Хейфеца, он музицировал для них, пока они в соседней комнате ужинали с маркизом. Представляете?"
      "Подумать только!" - качали головами мы с Лепешинской, не то восторгаясь Идой, не то осуждая Яшу.
      "А этот знаменитый случай? Приехав в Швейцарию (вскоре после России), Феликс Юсупов с женой видят на горе прелестный замок и спрашивают: "Чей он?" "Юсупова", - отвечают".
      Мы с Лепешинской только цокали языками...
      "Уже в старости, в двадцатых годах, Элеонора Дузе появилась на сцене в "Даме с камелиями". Увидев ее, уже сильно немолодую, зал зароптал. Она переждала, когда стихнет шум, и сказала: "Я знаю, что я стара, но я должна играть, чтобы есть!""
      Так рассказал Грант, но я думаю, что она сказала: "Я должна играть, чтобы жить".
      У нас на студии работала ассистенткой очень красивая девушка Люда Блат-Санпитер (ни более, ни менее). Приехала итальянская группа, у нее завязался роман с молодым сценаристом Орлорио, они поженились, но ее не выпускали. И наша парторг Ведрова - страшная кривоногая мымра из приамурских партизан (а Люда - беспартийная), все стращала ее: "Да он женился на тебе, чтобы там издеваться. И хочет тебя туда вывезти, чтобы ты им мыла полы!"
      Но все же выпустили ее. И в Риме мы бурно встретились и весело колбасились. А потом собрались с Сашей Рыбаковой и Юрой Леонгардом, которые от студии снимали Олимпийские игры, и Орлорио повезли нас на виа Венета (опять же из "Сладкой жизни"), и в роскошном ресторане мы пировали. Люда абсолютно счастлива с мужем и во время десерта, когда нам подали молотый кофейный лед со взбитыми сливками, говорит: "Увидишь там Ведрову, не забудь рассказать ей, как я здесь, не разгибаясь, мою полы!"
      P.S. 1997. В 1995 году мы с Инной были в Италии, и я увидел снова "Страшный суд". За эти годы фреску реставрировали, и она преобразилась. Тогда это было серое, грязноватое изображение, которое тем не менее потрясало поколение за поколением. Теперь мы увидели ее в первозданном виде - свежие яркие краски, и фигура Христа оказалась неожиданно человечной, он такого типа, как Натан Федоровский* - мощный, красивый... Незабываемо покрывало Мадонны.
      21 сентября. Снимаем "Пионерию" в Ленинграде. Вечером возвращаемся в гостиницу усталые, голодные, администраторша и говорит: "Утром освободите номер. Приезжает немецкая делегация". Мы возмущаемся, пытаемся сопротивляться, куда-то звоним. Тщетно.
      - Это, наверно, потому, что немцы проиграли войну, - говорит Юра Серов, оператор, внук того самого Серова, живописца. Родители его погибли в блокаду в Ленинграде.
      А я в сотый раз подумал - почему никому из власть имущих не пришло в голову (а надо это было сделать сразу же после войны) - за всю бесчеловечность, за трагедию блокады ЗАПРЕТИТЬ немцам въезд в город на сто лет! Как было бы справедливо - чтобы нация помнила! Ведь нынешние не знают, что творили их отцы и деды, память стерта, полное неведение. И когда они будут спрашивать - почему нам нельзя? - давать им читать про блокаду и показывать кинохронику.
      Я об этом всегда думаю, когда читаю про те годы. Недавно неопубликованный дневник Н.Н.Пунина*. Как страшно!
      Это, правда, не имеет никакого отношения к выселению из отеля. Вместо немцев приехали бы англичане или нигерийцы, и нас выгнали бы с таким же успехом. Но ЗАПРЕТИТЬ ВЪЕЗД НА СТО ЛЕТ было бы справедливо.
      18 октября. В Доме дружбы был прием в честь Белафонте - знаменитого негритянского певца. Он очень молод и красив. Показали его телефильм, где он в паре с певицей Одеттой. Поет он великолепно - музыкально и артистично.
      Новая пьеса Саши Володина "В гостях и дома" интересна, но поставлена Эфросом у Ермоловой вполне тускло.
      Гастроли "Американского театра балета". "Сильфиды" Фокина ("Шопениана") с Марией Толчиф - она громоздкая, неартистична, нетанцевальна. "Матросы на берегу" - модерн, три эксцентричных танца матросов. "Па-да-де" из "Дон Кихота" исполнили выдающиеся Люп Серрано и Эрик Брун. У него замечательный апломб. "Синяя борода" Фокина - очаровательно, весело, легко, пародийно. Замечательные декорации и костюмы Марселя Вертеса.
      4 декабря. Вожусь с какой-то непонятной картиной о Латинской Америке времен Боливара. И для нее снимал Иму Сумак, которая удачно подвернулась приехала с концертами. Сам концерт скучен и тягуч из-за фольклорного репертуара. Но отдельные вещи, когда она оперирует своими пятью октавами, производят большое впечатление. Красивые платья. Я снимал после концерта, она сама яркая, эффектная, крупная.
      "Балет республики Куба" Алисии Алонсо. Видел ее в "Коппелии" - она хорошая балерина, но очень уж урод.
      1961
      Новый год встречали у Мары Черновой с Зоей и Эликом, Риной Зеленой. Король и королева комедии, а особенного веселья не было. А на Старый Новый год были в ВТО с О.Лепешинской, там были веселый капустник и ужин при свечах.
      5 января. Сдал "Страницы великой борьбы" (Боливар), всем не понятную и никому не нужную картину. Как вспомнишь, так вздрогнешь. И тут же приступил к трехпленочной синераме для Франции. Дело в том, что в Париже месье Маклер выстроил синерамный кинотеатр и решил заказать нам фильм о России. Это должны быть достопримечательности Москвы с интуристским уклоном плюс балет - чего же еще? Два режиссера - Кристи и я. Я делаю документальную часть, он танцевальные эпизоды.
      ...Влюбленные юноша и девушка ходят по зимней Москве, купаются в открытом бассейне, что вырыли на месте Храма Христа Спасителя, без передыху ездят в метро, заходят в церковь, делают прически в парикмахерской, что-то жуют в ресторане и мечтают об оленьих бегах! А потом в новом университете, где по лестнице почему-то спускается хор студентов с громкой песней, вдруг выясняется - какой сюрприз! - что герои - молодые танцоры Большого театра Максимова и Васильев. И тут уж без дураков начинаются танцы на целый час - и Уланова, и Плисецкая, и Чабукиани, и все те, кто еще держался на ногах. Все это кое-как, а иногда и вовсе никак пытался связать в беспомощном сценарии Сакко Рунге. Так что мне опять приходилось импровизировать на ходу.
      Звоню Максимовой, прихожу знакомиться. Живет она в Брюсовском, в доме, который я прозвал "Здравствуй, Вася!". Это один из первых кооперативных домов в Москве, там построили себе квартиры артистические знаменитости. И теперь там тесно-тесно висят мемориальные доски. Как-то мы ехали с Козловским на съемку мимо этого дома, и он попросил остановиться, вылез из машины, начал креститься на доски, кланялся и приговаривал: "Здравствуй, Вася" - это он с Качаловым здоровался, потом "Здравствуй, Леня" - это с Леонидовым и т.д. И пока со всеми не перездоровался, не сел в машину. Очень это меня тронуло.
      Так вот, в "Здравствуй, Вася" Катя и живет. Огромная коммуналка, старомодная обстановка, безалаберно. Она выглядит очень юной, простой, но на самом деле уже с капризами. Мне сказали, что роман с Васильевым у них еще со школьной скамьи, но они не женаты.
      Мы договорились о съемках и вышли на улицу вместе. Я обратил внимание на ее шубку: "Это норка?" - "Что вы! Я не могу купить себе даже норковую шапку, а вы - шуба!" Всю картину она так и снималась в этом нейлоне "под норку".
      "Повесть пламенных лет" Довженко-Солнцевой. Красивы широкий формат, оператор, пейзажи, массовки. Сценарий, постановка, актеры - жуть, фальшь, ходульность, пафос, символятина.
      Каждый день слушаем записи Окуджавы.
      24 февраля. Трудно снимать синераму, ибо действие происходит в заснеженной Москве (суровая русская зима), а снег в этом году отсутствует, черные тротуары. И мы ежедневно отменяем съемки. Снимаем в интерьерах - то Катя покупает в Мосторге себе платье (свое же, привезенное из Канады). То ездил в Питер и снимал во дворце бракосочетания свадьбу с перезрелой невестой (уж какая была в тот день, ту и снимали) - это Васильев мечтает, что он когда-нибудь тоже встанет под венец с любимой. Оригинальный полет мысли Рунге, утвержденный французским продюсером!
      Приехал из Парижа г-н Верне работать над синерамой, а по-моему, просто прокатиться в Москву с великовозрастной дочкой. Он противный и спесивый, а его фильм "Граф Монте-Кристо" первостатейная лабуда.
      На английском кинофестивале мой фильм "Сергей Эйзенштейн" получил приз, о чем я получил уведомление и диплом.
      Из фильмов:
      Прелестный "Шумный день" с Олегом Табаковым.
      "Истина" Клузо с ББ*. Она очаровательна и вполне драматична.
      Изумительная картина Висконти "Рокко и его братья" - история семьи, приехавшей из деревни в Милан. С великолепными актерами Аленом Делоном (дебют), Анни Жирардо и Ренато Сальватори. Грандиозное впечатление.
      Луи Дакен показывал своих "Авантюристов" по роману Бальзака "Баламутка". Среднекостюмная картина. Я был у Райзмана на суаре в его честь плюс Габрилович с Ниной. Дакен интересно рассказывал о Бальзаке, а Габрилович еще интереснее об Эйзенштейне.
      "Зази в метро" - французская комедия абсурда, ужасно смешная, и ее интересно смотреть и разгадывать. Масса выдумки.
      23 марта. Кончаем снимать синераму и снег для улиц привозим из-за города на грузовиках и раскидываем по мостовой к изумлению прохожих - я люблю такое документальное кино. Вчера смотрел материал г-н Маклер, впечатление благоприятное. Все успокоились.
      Элик сдал наконец свою картину, теперь она называется "Человек ниоткуда". Эксцентрично, весело, с выдумкой. Очень удачный герой - Юрский. Премьера прошла с большим успехом.
      "Бульвар заходящего солнца" с Глорией Свенсон и Эриком фон Штрогеймом любовная драма состарившейся актрисы. Свенсон отвратительна.
      "Каса маре" - пьеса молодого драматурга Друцэ, поставлена Львовым-Анохиным. Любовная история в молдавском селе. Очень хороший спектакль, в главной роли Любовь Добржанская, она всегда интересна.
      9 апреля. Вчера снова прилетел Маклер с актерами, которые будут озвучивать картину для Франции. Ив Робер и Софи Демаре. Босс все принял, и завтра начинаем озвучание.
      В понедельник 2 апреля у мамы был приступ, вызвали "неотложку", и ее уложили на несколько дней.
      12 мая. В конце апреля сдавали картину Фурцевой, с нею два заместителя. Просмотр в НИКФИ, они сели в первом ряду, она оглянулась и говорит: "Что ж вы так встречаете?" Как, думаю, ее надо встречать, гимном? Но дирекция сразу все поняла, запустила картину, и в темноте внесли маленький столик с коньяком и апельсинами. Я подумал: "Ай да министерша, не постеснялась! Ну, с такой мы не пропадем". Приняли картину очень хорошо и велели озвучивать на русском. Фурцевой представили Володю и Катю, и, поскольку они в картине женихаются, она спросила их, а в жизни они тоже муж и жена? Они замялись, а я сказал: "Вы знаете, Екатерина Алексеевна, им все никак не дают квартиру". Фурцева, криво усмехнувшись, посмотрела на меня и погрозила пальцем. Мы потом все долго гадали, что сей жест должен был означать. Вскоре им дали малюсенькую, с проходной комнатой квартирку на Грузинской независимо от Фурцевой.
      Картину назвали "СССР с открытым сердцем", и 16 мая в Париже премьера с Максимовой и Васильевым.
      "Генерал Делла Ровере" с Де Сика в постановке Росселлини. Замечательно.
      В Большом премьера Лавровского "Ночной город" с Тимофеевой и Лиепой. Какая-то мура: рабочий парень спасает девушку из рук банды, любовь, но парень гибнет. А девушка впервые отказывается идти на панель... Это вместо знаменитого балета на ту же музыку Бартока "Чудесный мандарин". Мандарина заманивает в притон девка, он пылает, ее сообщники его связывают и грабят, он освобождается от пут, опять бросается к девке, тогда его душат, он оживает и снова хватает девку, его режут, но он все же снова - к ней, тогда в него стреляют, но он бросается на девку и, только поимев с нею любовь, умирает. Так по всему миру, а у нас - "любовь торжествует". Впрочем, и в "Мандарине" тоже торжествует, но по-другому.
      3 июля. Я назначен делать выпуски по второму Международному кинофесту в Москве. Один - к открытию, второй к закрытию. Неизвестно, из чего делать первый, ибо картины на конкурс - одна хуже другой. Я уже видел шесть - уныние. Но говорят, что японская картина "Голый остров" - замечательная. Ее еще нет в Москве.
      9 июля. Сегодня открытие в новом кинотеатре "Россия". Самый большой в Москве. Я был на ПЕРВОМ сеансе. Открывала Фурцева. Показали "Голый остров", действительно, очень интересная картина, но масса неполадок при проекции. Кинотеатр великолепный.
      10 июля. Сегодня организовали киноинтервью с Канэто Синдо, постановщиком "Голого острова".
      Интересная мексиканская одночастевая картина "Грабеж". Крестьянин приходит к помещику требовать свое, тот выходит на крыльцо и стреляет в него. Крестьянин падает, но замирает в стоп-кадре, не коснувшись земли. И перед ним проносится вся его жизнь с бедностью и унижением... И вот он продолжает падение от стоп-кадра, падает на землю и умирает. Конец.
      16 июля. Мы договорились с Лоллобриджидой об интервью, но набилось столько репортеров, что получилась пресс-конференция и такая свалка, что наш микрофон повернули в сторону стрекочущей камеры и он записал не ответы Джины, а пулеметную очередь. Лоллобриджида красива необыкновенно, застенчива, в розовом платье с изумрудами. Настоящими?
      Снимали Лиз Тейлор, она одна из звезд живет в "Советской". Ездит со своим знаменитым парикмахером Александром и каждый раз появляется с невиданной поэмой на голове, иногда с цветами. На ночном приеме в "Москве" Тейлор была с огромной зеленой розой в волосах. На шее у нее шрам от операции, который она никак не скрывает. Ее окружили официантки, и она долго и любезно с ними разговаривала.
      Днем завтракали у Володи Лифшица с Кеном Хьюзом (постановщик "Оскара Уайльда"), Питером Финчем (главная роль) и Ширли Анн Филд (героиня "В субботу вечером..."). Переводила Рита Райт. Ширли умница, Хьюз очень остроумен, Питер Финч много смеялся и в восторге от Москвы. Я никак не могу взять в толк, почему это все было у Володи и Ирины?
      3 сентября. В начале августа состоялась в кинотеатре "Мир" премьера цветного панорамного фильма "СССР с открытым сердцем". Все время полные сборы - привлекают и нового типа зрелище, и громкие имена в фильме: Уланова, Плисецкая, Чабукиани, Лиепа, Максимова и Васильев, Игорь Моисеев... А 1 сентября в Ленинграде, когда я там был по съемке делегации Венесуэлы, тоже была премьера панорамы и тоже полно народу. Прессы много, и вся восторженная.
      "Самсон" Анджея Вайды. Талантливый режиссер, интересно поставлено, но сценарий слабый. Такая же история с фильмом "Мир входящему" Алова и Наумова по сценарию Л.Зорина.
      В августе же была Французская национальная выставка, много интересного. Во французском ресторане изумительное вино "Барсак", но блюда приготовлены халтурно. Правда, огромный кусок лангуста под майонезом - объедение.
      Был два дня подряд на концертах Марселя Марсо, гениально. Я так смеялся, что слезы лились на лацканы пиджака.
      Французский широкоформатный фильм-балет "Раз, два, три, четыре". Балетмейстер Ролан Пети, прима - Зизи Жанмер.
      "Пожирательница бриллиантов" - так себе (и другим).
      "Сирано де Бержерак" - прекрасные платья Роксаны сделаны Диором. Интересное па-де-труа, снятое чуть замедленно, - "Балкон Роксаны".
      "Траур в 24 часа" - оригинальная декорация свалки, где идет странная дуэль.
      "Кармен". Очень хороша Жанмер. В таверне кавалеры танцуют со стульями, а дамы, наоборот, стоят вдоль стен. Эскамильо подан пародийно, как душка-тенор.
      И все вместе взятое - хорошо поставлено и красиво.
      13 ноября. Должны открыть Дворец съездов в Кремле, сначала там будет съезд, а потом концерт. Для концерта мне поручили сделать помпезный ролик, иллюстрации к трескучим стихам, которые будут читать ведущие. Отказаться не мог - ничем не занят. Репетиции идут по ночам, я сидел три ночи, держал в объятиях ролик с вечным хором Александрова и "Березкой", но для разнообразия Захаров поставил балет - разумеется, "Путь к звездам" с Васильевым. Жуть собачья, одни жесты и прыжки, зато все в серебряных комбинезонах. В результате забраковали многие стихи ведущих и мой ролик даже не зарядили (хотя сам по себе он был принят режиссером концерта на студии). Балет Фурцева не разрешила ("мы тут посоветовались"). Новый дворец огромен и отличается тем, что никто никого не может найти и нельзя самостоятельно открыть ни одну дверь.
      Отец и Л.Ю. слегли с сердечными приступами, и я три ночи ходил к ним ночевать.
      "А если это любовь?" Райзмана - очень хорошая картина, которая почему-то вызвала ненависть его друга Юткевича, в Союзе кинематографистов устроили даже обсуждение.
      Издали у нас Цветаеву. Изумительные стихи, особенно ранние. А поздние великолепны по изобретательному слову. (Кстати о брюках* - ранние стихи почему-то почти всегда великолепнее поздних...)
      17 декабря. Вернулся из Челябинска и Магнитогорска, смотрел объекты для съемки альманаха "СССР сегодня". Все не подошло, удручающе неинтересно.
      Был на Всесоюзной художественной выставке. Огромный контраст в лучшую сторону по сравнению с пятидесятыми годами. Много свежего, условного, почти нет натурализма. Много "широкоэкранных" композиций. Очень хороши армяне.
      "Океан" Штейна у Охлопкова. Неплохо. Почему-то эту пьесу ставят во всех городах...
      22 декабря. Генеральная оперы "Не только любовь" Щедрина, либретто отца по мотивам рассказов С.Антонова. Кто ругает, кто хвалит. Л.Ю. подошла к двум полузнакомым дамам, которые фыркали, и спросила: "Что, скучно без бояр?" Это, конечно, пощечина общественному вкусу, все непривычно. Но музыка прелестна, особенно хоры и сам частушечный прием, декорации Тышлера для Большого новы, но со вкусом. Голоса хорошие, Майя танцевала соло - "Девушка с веткой черемухи". Но все, повторяю, непривычно.
      "Мы помним заветы Сары Бернар, - писал Мейерхольд, - предостерегавшей художников театра от таких спектаклей, которые бы всеми принимались. Актеры и режиссеры должны торжествовать, только когда зрительный зал раскалывается"*.
      28 декабря. Майя впервые станцевала Джульетту, которую она добивалась годами. Успех огромный. Выглядит прекрасно, позы - как с картин Ренессанса. Но некоторые вещи, которые ставились на Уланову, ей не идут, верно, будет менять их, делать по-другому. Сам балет - скучища адова, декорации хлам, а когда-то казалось все новым и свежим. Видно, приелся.
      Новый год буду встречать у Руфины с Рязановыми, Лифшицами, Гребневыми и Бахновыми.
      1962
      19 февраля. Работал над картиной о пионерской организации. Смотрю то-се, хожу туда-сюда. Один сплошной зевок. С 20 января ездил во Львов, останавливался в отеле "Жорж" - там снимали "Мечту". Город красивый и скучный. Оттуда в Киев - видел Параджанова, совсем с ума сошел. На праздники его балкон украсили Ворошиловым, и он иногда отодвигал панно и кричал "УРРРА!" Меня успокаивал - я же не кричу "долой"! Действительно.
      Из Индии вернулась группа туристов, где кто-то заболел чумой, был большой шухер, и решили на "Мосфильме" делать кино. Меня Толя Рыбаков загримировал индийским принцем, которому делают педикюр. Говорят, получилось интересно. Посмотрим.
      Видел "Виридиану" - испанский фильм, получивший премию в Канне и запрещенный Франко. "Дольче вита" наоборот.
      "Малегот"* в Кремлевском дворце показал:
      "Петрушку" Стравинского - замечательно.
      "Цветы" Шостаковича - срамотища.
      "Болеро" Равеля хорошо танцуют, но глупо.
      "Болеро" видел во Львове в постановке Дречина - гораздо лучше.
      Вышел замечательный альбом рисунков Эйзенштейна.
      29 марта. Сегодня скоропостижно умер кинорежиссер Толя Рыбаков. Это ужас. 42 года. От второго инфаркта. Бедная Саша!
      За время моих разъездов умерла Софья Вишневецкая. Славная была тетка, интересная, умная, невыносимая. Хоть я и ругался с нею на чем свет стоит. Жаль ее очень. И Сережа Гуров, наш режиссер, умер скоропостижно. Очень по-настоящему интересен фильм М.Ромма "Девять дней одного года". С умными, оригинальными героями. (Посмотрел второй раз - и абсолютно не понравилось.)
      4 августа. "Юных ленинцев" сдали благополучно-тускло на студии. Дали первую категорию. В Главке - вторую. В Министерстве - третью. Вот тебе и мерило, неизвестно кого слушать. Денег - гроши. Сейчас начинаем волынку с пересмотром категории, думаю, что впустую. (Получилось, и нам доплатили!)
      Ездили в Вильнюс с И.Копалиным и Каравкиным, чего-то обсуждали, тратили государственные деньги. C утра до вечера чего-то смотрели и без передыху выступали. Шикарная гостиница размодерн, предельно неудобная, вход в спальню только через уборную. Копалин, наша гордость и оплот, все время говорит о еде и пересчитывает суточные.
      Впервые увидел Чюрлениса, много-много, но он мне совсем не понравился, символизм мне чужд.
      С 7 июня по 10 июля отдыхал в доме отдыха в Ялте, в Литфонде. Все время проводили с Виктором Некрасовым, очень ироничный.
      24 октября. Начались гастроли "Нью-Йорк сити балле". Программа очень разнообразна. Есть вещи восхитительные, есть скукотища. Но нет безвкусицы. "Отсутствие денег спасает нас от безвкусицы", - сказал Керстайн, руководитель балета. Я начинаю снимать Жоржа Баланчина и его балет, хотя договоренности у Минкульта с американцами нет - возьмут ли они с нас валюту? Если потребуют мы закроем картину. А пока что я прихожу вечером к Пере Аташевой и она, глядя на буклет, спрашивает:
      - Кто это такой с огромным носом, даже страшно?
      - Линкольн Керстайн - финансовый директор и хозяин труппы.
      - Уж не тот ли, кто дружил с Эйзенштейном в Америке и был потом с ним в переписке? Узнай!
      Я узнал и выяснил, что это тот самый Керстайн, ценитель и знаток искусств, автор нескольких книг о балете. Услышав о вдове Эйзенштейна, он захотел с ней повидаться. Не могу ли я этому содействовать?
      Вчера я заехал за ним в "Украину" и, ни слова не говоря (я по-английски, он - по-русски), привез его к Пере. Тут уж все в порядке, так как она в совершенстве владеет языком. Пили крепкий чай с клюквой в сахаре и долго дружески разговаривали. Керстайн вспоминал всякие подробности пребывания Эйзенштейна в Нью-Йорке, в каком отеле он жил, как однажды на сутки исчез Александров и сколько было волнений, как он устроил ланч и были приглашены Робсон с женой, Эйзенштейн и Тиссэ. "Я знаю, об этом мне потом рассказал Робсон", - засмеялась Пера. Потом они что-то уточнили с ним в рукописи Сергея Михайловича и в какой-то открытке. Они очень понравились друг другу, Керстайн осматривал библиотеку Эйзенштейна.
      Затем Пера без обиняков сказала ему о нашей проблеме с валютой, и он все решил в одну минуту: "Ну конечно, о чем речь?" И послезавтра я начну снимать картину - благодаря Пере! Вот удивятся-то в Минкульте.
      Перед уходом я попросил прочитать босса инструкцию на перцовом пластыре против радикулита - Пера не могла осилить такой мелкий шрифт. Он вздел очки и громко прочитал все дословно, а Пера переводила - что, куда и как надо прикладывать.
      P.S. 1997. Они подружились и переписывались. Он даже сочинил поэму в ее честь, начертал ее на клыке какого-то животного и с кем-то послал ей, но клык кто-то зажухал... А может быть, таможня не пропустила.
      За это время к нам приезжал Стравинский, который мне ужасно понравился - и как дирижирует и, главное, музыка.
      На днях ездили с Гребневыми и Анной Ахматовой гулять в Переделкино. Она очень грузная, хвалила Стравинского. Сказала, что прочла его воспоминания, где он удивительно верно вспоминает Петербург - и по цвету и по запахам. После этого она перестала писать свои воспоминания, так как ее ощущения абсолютно совпадают с ощущениями Стравинского. "А переписывать его - это не моя очередь". Надписала мне свой портрет. Она абсолютно гениальна и несгибаема.
      В последних числах октября Гребневы устроили вечер в честь Анны Андреевны. Были Арсений Тарковский, Татьяна Озерская и я. Ахматова сидела величественная, в светло-фиолетовом платье и белой шелковой шали - какой ее описывают современники в последние годы. Пили чай и, поскольку я приехал из Большого театра, то разговор зашел о балете. И, хотя танцевала Уланова в "Ромео", я ушел в антракте, предпочтя Ахматову. "Трудно было смотреть", - сказал я, не объяснив, что стоял на одной ноге в дальней неудобной ложе. "Что же трудного, - резонно заметила Анна Андреевна. - Смотреть на танцоров и слушать музыку? По-моему, одно удовольствие".
      Говорили о приближающемся Дне поэзии, о поэтических вечерах. Гребнев сказал, что лишь недавно увидел стенограмму последнего выступления Маяковского перед студентами Плехановского института.
      - Я читала эту стенограмму в его музее. Молодые негодяи просто глумились над больным Маяковским, приехавшим к ним на вечер. Это было за пять дней до его гибели. Разумеется, он не мог этого выдержать - он же мужчина!
      Естественно, вскоре попросили Ахматову прочесть стихи. Перешли в другую комнату, ибо маг был огромный, одна из первых моделей и таскать его было невозможно. Анна Андреевна читала охотно и много. Низким голосом, неторопливо, нараспев. Спросила: что еще? Арсений Тарковский, который сидел закрыв глаза, попросил - "Без героя". Так я впервые услышал отрывок из этой поэмы.
      1963
      [Новый год встречали у меня 16 человек - Бахновы, Гребневы, Гердты, Рязановы, М.Львовский с женой, Клара, Руфина, Мара с Павлом. Было очень мило.
      Еще в том году:
      Был вечер Евтушенко в Зале Чайковского. Великолепно он читает.
      Под самый Новый год были мы все, кинематографисты, приглашены в МК, и т.Поликарпов рассказал нам о встрече т.Хрущева с интеллигенцией.
      27 января. 17 января был вернисаж выставки Леже, Нади Леже и Бокье. Очень пышно. Леже яркий, интересный, увлекательные огромные керамики, красивые витражи. У Нади Леже понравился автопортрет, таджикская картина и еще что-то. Бокье не произвел впечатления.
      22/I - Выставка Пиросманашвили. Изумительно.
      10 марта. Все возимся с "Кино". Съезд откладывается и откладывается, а с ним и сдача картины. Вчера наконец был худсовет и порешили, чтобы все кончал Кармен с Новогрудским - у нас уже сил нету с этим Новогр. спорить.
      Было мое рожденье, бутерброды и масса народу.]
      6 апреля. Радостнейшая дата, как писал Маяковский. В 3 часа расписались с Инночкой в загсе и потом дома устроили свадебный обед. Были Элик с Зоей, Наташа Давыдова с писателем Анатолием Рыбаковым, Клара Лозовская с Леночкой. А вечером еще приехала Катя Вермишева с Леней Махначем.
      Разве нужно что-либо добавить к этому?
      9 апреля. Сегодня Инна рассказывала Лиле Юрьевне:
      - Мне очень понравилась обстановка в загсе. Все строго, без завитушек, никаких там фикусов - только портрет Хрущева над столом.
      - По-моему, фикус был бы уместнее, - заметила Л.Ю. - Правда, я не хочу этим сказать, что нами правит фикус...
      12 апреля. [С 25-31 марта были с Оксаной Головней и Васей Киселевым в Алма-Ате. Возили наши картины и ругали их продукцию. Там плюс 24, а в Москве все еще минус 10. Из мороза в жару и обратно. Пера второй месяц лежит в больнице.
      Майя переехала на ул. Горького.]
      10 мая. Вчера была кузина Леля, они с Инной долго перебирали семейные фото, вспоминали многочисленных теть, дядь и племянников. Инна начала рассказывать про папину библиотеку, да так интересно, что я включил маг. Потом взял с нее слово, что она расшифрует пленку и запишет, иначе все забудется. История-то эта поразительная.
      12 июня. Инна все увиливает от расшифровки пленки с папиной библиотекой. Правда, времени у нее нет. Но клятвенно обещала заниматься этим хоть по полчаса в день.
      [6 июля. С 23 по 29 апреля был с Мжедловой в Вильнюсе по съемкам Межелайтиса. Очень понравился он и Красаускас, который сделал восхитительные иллюстрации, гравюры на дереве.
      В конце мая переехали на дачу, там было восхитительно.
      У Элика был сердечный приступ.
      Папа и Л.Ю. 20 мая уехали в Париж.]
      12 августа. Живем в Кратове, идет дождь, и тут уж я умолил Инну закончить "Библиотеку". И вот 10 августа (всю неделю лило) история закончена! Вклеиваю ее в дневник:
      "Папа родился в маленьком университетском городе Тарту, в Эстонии. Он был хорошим семьянином, очень любил маму, но главной его страстью была библиотека. И все же первый том своих "Заметок библиофила" он предварил надписью "Посвящаю жене, книжной пыли не боящейся".
      До войны он работал в качестве директора эстонского филиала шведской фирмы по производству спичек. Поскольку шведы платили хорошее жалованье, то материальные возможности помогали ему реализовать страсть к пополнению своей библиотеки. Она росла упорно, став одной из крупнейших и наиболее полных библиотек по искусству в Прибалтике.
      Мои детские годы прошли в Тарту, и я хорошо помню большой отцовский кабинет, стены которого сплошь состояли из книжных стеллажей. Когда в 1934 году мы перебрались в Таллин, то помню, что главной проблемой, связанной с тем, какую снять квартиру, были стены. Я только и слышала, как папа ходит по сдававшимся в аренду квартирам и мерит сантиметром длину стен. И, действительно, наша квартира в Таллине из-за нужд библиотеки была огромной. В ней была большая, метров в тридцать пять, передняя. И она оказалась вся в книгах. Отцовский кабинет был и того больше. И всюду были книги!
      Собрание отца было посвящено преимущественно книгам по искусству, справочной литературе по библиофильству и библиографии, иллюстрированным изданиям и книжным редкостям. Каждая книга снабжалась экслибрисом и соответствующей каталожной карточкой. Он не чурался покупать книгу и из-за исключительной выделки переплета, из-за гравюр, украшавших ее страницы, ради удивительной широты полей или качества бумаги. Он признавался, что самыми интересными часами его жизни были те, когда, сидя за чашкой кофе, он просматривал последний полученный номер библиофильского журнала "Philobiblon".
      С приходом советской власти нас тут же уплотнили. Библиотека частично оставалась в комнатах, в которых жили жильцы. Отец поступил научным сотрудником в Художественный музей и впервые в жизни был по-настоящему удовлетворен работой. Но в воздухе пахло войной и репрессиями. К лету 1941 года начались массовые депортации эстонской буржуазии в Сибирь. При этом делалось все не только жестоко и страшно, но и нелепо - могли выслать семью владельца маленькой лавчонки - буржуй-кровопийца! Нашу семью спасло то, что в собственниках наше обширное семейство не числилось. Было ясно, что с прежней жизнью покончено навсегда.
      В начале войны, 2 июля, папа пришел домой и объявил, что мы завтра уезжаем. Укладывала вещи я, 12-летняя девочка. Мама находилась в полной прострации, так как Лева, ее обожаемый сын, за день до этого ушел в армию, а отец бегал, оформляя документы на отъезд. Он понимал, что мы уезжаем если и не навсегда, то, случись вернуться, мы вряд ли найдем что-нибудь в целости.
      Он вспоминал, как перед отъездом заглянул в кабинет и решил забрать на память по одной книге каждого народа. Забрал инкунабулы - библию Кобергера и книгу, изданную Альбрехтом Дюрером; английскую "Жизнь Нимрода" с 35 акватинтами художника Элькина; басни Лафонтена 1762 г. издания. Из русских басни Крылова, знаменитое миниатюрное издание, для которого был отлит специальный диамантовый шрифт. Взял с собой эстонское издание с гравюрами Айно Бах и три еврейских. Захватив эти несколько книг, отец вышел из квартиры, не обернувшись. Что он при этом испытывал, остается только догадываться. И мы втроем, мама, папа и я, с небольшим багажом - будто едем на дачу - отправились к эшелону. (Некоторые эти книги из-за нужды мы продали в эвакуации.)
      Что же касается библиотеки, то она была перенесена друзьями отца в подвал Дома искусств, на хранение. Оттуда Эстонский Художественный музей забрал для себя много редких справочных изданий во временное пользование и поставил на них штампы музея.
      Как только прибалтийские республики были захвачены, штаб оккупационных войск расположился в городе Тарту. Возглавлял его один из идеологов фашизма Альфред Розенберг. Уроженец Прибалтики, он получил юридическое образование в Юрьевском университете почти одновременно с отцом, знал про его коллекцию и сразу же заинтересовался местонахождением Генса. Ему сказали, что Генс уехал. А где его библиотека? Спрятать или скрыть ее было невозможно, слишком много людей знали о ней и о том, где она находится. И Розенберг потребовал библиотеку к себе в штаб. Все книги, в том числе несколько сот редких справочных изданий, необходимых музейным работникам и ими временно взятых в музей, были отправлены в Тарту. Там же оказалась большая коллекция графики из собрания отца. Как потом рассказывали люди, заглядывавшие в штаб, они видели, как в холодную зиму сотрудники штаба топили печи отцовским собранием экслибрисов. Ведь каждый экслибрис был наклеен на толстый лист картона, который замечательно горел.
      Когда мы вернулись в декабре 1944 года домой, квартира была разорена, а библиотека вывезена в Германию. Потом наступили трудные времена - борьба с космополитизмом, у папы два инфаркта, затем арест, а после тюрьмы существование инвалида. У него развилось тяжелое сердечное заболевание, зрение еще больше ухудшилось, читать он мог всего несколько часов в день. В эти годы он стал писать мемуары, что давалось ему нелегко, но я никогда не слышала, чтобы он жаловался. Всегда чем-то интересовался, вел активнейшую переписку с друзьями-коллекционерами, среди которых были Павел Эттингер, Илья Зильберштейн, Сергей Варшавский.
      И вдруг... Погожим сентябрьским днем 1955 года Сергей Петрович Варшавский, писатель и талантливый коллекционер, добрый знакомый отца, направился, как всегда, по Невскому проспекту в Книжную лавку писателей. Рядом с ним какой-то молодой человек показывал своей девушке книги по искусству. И вдруг Варшавский слышит: "Да не показывай мне книги по искусству, ты меня ничем не сможешь поразить. Когда я была на библиотечной практике, я заносила в инвентарную книгу библиотеку некоего Генса и после этого меня удивить книгами никто не сможет!" Сергей Петрович как лев накинулся на молодую девицу, выспрашивая подробности. Оказалось, что она училась в библиотечном техникуме и была на практике в Вильнюсе, где разбирался эшелон с трофейными библиотеками.
      Сергей Петрович хорошо знал цену отцовского собрания и понимал, что если библиотека найдется, то и ему достанется что-то из этого сокровища. Он тут же связался с еще одним фанатичным московским книжником и собирателем Игорем Васильевичем Качуриным, и оба Шерлока Холмса срочно поехали в Вильнюс на поиски библиотеки. По некоторым намекам они поняли, что искать следует в городе Минске. Куда они и направились. Вслед за Публичной библиотекой, где они ничего не нашли, они посетили библиотеку Академии наук Белорусской ССР. Но решили не раскрывать карты, а искать исподтишка.
      Тут следует отметить следующее. Сразу после войны, когда начался поиск пропавших во время войны культурных ценностей, библиотека Генса была включена в число разыскиваемых. Отец в то время еще не был персоной "non grata". Однако никаких следов библиотеки тогда, будто бы, не было обнаружено.
      Итак, Сергей Петрович и Игорь Васильевич пошли в читальный зал и выписали несколько заявок на редкие книги по искусству, о которых знали, что они были у отца. Увы, отказ. Еще раз попробовали что-то выписать. Результат тот же. Разочарованные и растерянные шли они по коридору библиотеки, где столкнулись с сотрудницей, оказавшейся заместителем директора. Она увидела двух чем-то огорченных мужчин явно столичного вида. Обратившись к ним с вопросом, не может ли она им быть полезной, и узнав, что они интересуются книгами по искусству, она пригласила их в свой кабинет. Там она вытащила из шкафа несколько каталожных ящиков, и потрясенные ищейки увидели карточки, написанные от руки знакомым почерком Юлиуса Генса. Так они набрели на каталог библиотеки моего отца.
      Не подав вида, они пошли разыскивать директора библиотеки. Сказали, что он скрывает в своих фондах библиотеку советского гражданина. Директор тут же стал все отрицать. Тогда они потащили его в кабинет обескураженного замдиректора и показали ему каталог отца. После малоприятного обмена "любезностями" стало ясно, что надо разговаривать с начальством.
      И 20 сентября 1955 года зазвонил телефон. Сергей Петрович Варшавский из Минска сообщил, что напал на след отцовской библиотеки и требуется нотариально заверенная доверенность на ведение поисков. Мы были потрясены!
      Нотариальную доверенность тут же отправили. Надо сказать, что отец воспринял эту весть довольно спокойно. Он внутренне настолько распрощался с библиотекой, что, видимо, сил волноваться или радоваться уже не было. Я же была вне себя. Мы вели очень скудную жизнь. Я работала в библиотеке, а, как известно, зарплата библиотечных работников очень маленькая. Отец, как социально вредный элемент, пенсии вообще не получал. Когда после войны подсчитывался ущерб, нанесенный Эстонии немецкими захватчиками, библиотека отца была оценена в один миллион золотых рублей. Мне виделись бутерброды с сыром и шпротами, которые я обожала, но позволить себе тогда не могла. Кроме того, радовалась за Леву - искусствоведа, для которого библиотека отца могла стать важным подспорьем для научной работы.
      И тут заварилось... Из Минска шли телеграммы. Президент Академии наук Белоруссии заявил, что, если будет доказано, что библиотека принадлежит советскому гражданину Генсу, книги будут возвращены, но одновременно минское библиотечное начальство приняло хитрые контрмеры. Как уже было сказано, на нескольких сотнях книг была печать библиотеки Эстонского Художественного музея, поскольку работники музея во время войны ими пользовались. Вот только эти книги Белоруссия и была готова вернуть Эстонии. Но не нам! А - по ведомственному принципу - их решили переслать в... Библиотеку Академии наук ЭССР. И вскоре туда прибыли ящики, содержащие только 780 книг из папиной библиотеки, которые были снабжены штампом библиотеки Эстонского Художественного музея.
      Тогда было решено подать одновременно в суд и на библиотеку Академии наук Белоруссии, и на библиотеку Академии наук ЭССР с требованием вернуть книги владельцу. Мы обратились к одному из лучших адвокатов республики. Дело слушалось в таллинском городском суде. Прибыл сам директор библиотеки из Минска - Степанюк. Выступали свидетели - из тех, кто перетаскивал отцовскую библиотеку в подвалы Дома искусств, сотрудники Музея, временно заимствовавшие справочные издания в Музей для работы. Всем было ясно, что все доказано, и хотя бы те несколько сот книг, снабженные печатью музея, будут нам тут же возвращены. Степанюк, понявший, что сохранить библиотеку ему не удастся, даже не дождался судебного вердикта и покинул зал заседания.
      Итак - "Суд идет". Все торжественно встали, и... судья объявил, что семьсот восемьдесят книг являются собственностью Генса, но в иске Генсу отказать, так как обе Академии наук являются добросовестными владельцами. О добросовестности минских библиотечных работников, которые скрывали книги от читателей, уже было сказано. Даже наши противники были ошарашены таким решением. Впоследствии я узнала от своей подруги юристки, что прокурор, ее приятельница, была вызвана в ЦК КПЭ, где было сказано: книги Генсу ни в коем случае не возвращать.
      Мы, наивные люди, верящие в закон, подали апелляцию. Она рассматривалась в Верховном суде Республики. Там ответ был другой. Там нам отказали под предлогом того, что свидетельские показания, прозвучавшие на суде, были будто бы "неконкретными".
      Мы продолжали упорствовать и подали жалобу в Верховный суд СССР. Оттуда пришел ответ - поскольку Эстония является суверенным государством, Верховный суд СССР в дела суверенного государства не вмешивается. Когда пришел этот ответ, папа засмеялся и сказал, что готов им подарить библиотеку за весть, что Эстония является суверенной.
      В феврале 1957 года, не дожив до 70 лет, мой папа умер. Вскоре после его смерти пришло письмо из Минска, на конверте которого было написано "Эстония, знаменитому художнику Юлиусу Генсу". В письме (оно у меня хранится до сих пор), написанном явно искаженным почерком, честные работники библиотеки Академии наук Белоруссии просили Юлиуса Генса затребовать свои книги. Они писали, что директор Степанюк заставляет их с мясом вырывать экслибрисы из книг. Что они не могут пережить такого варварства и умоляют Генса сделать все, что в его силах, чтобы получить книги обратно. И что они не подписывают письмо, так как боятся директора, который их может уволить.
      На этом все и закончилось.
      Папа всегда говорил, что суть коллекционерства в том, чтобы посвятить свою жизнь собиранию книг или картин с тем, чтобы потом они оказались в какой-нибудь библиотеке или музее. Наверно, это правильно. Но это должно делаться по доброй воле, а не способом грабежа, как это было с папиной библиотекой. Ведь одну и ту же библиотеку ухитрились украсть дважды - один раз немцы, другой раз белорусы".
      P.S. 1997. Воз и ныне там.
      Из письма Л.Ю. от 10 июня 1963.
      "Письмо с чужой мельницы
      ...Мы живем тихо-тихо. Тем не менее видели очень интересный балет на музыку Orff'a "Carmina-Burana", под магнитофонную запись - оркестр и хор, дирижер Стоковский. Здорово, по-новому и народно. Без декораций. Костюмы чудесные. Вместо декораций только задник зеленовато-голубой, на котором проступают, в зависимости от содержания сцены, то колесо пыток, то рука, кот. держит розу, то дама червей, то Адам и Ева... Непонятно? Приедем - расскажем подробно. Смотрели три спектакля у Барро. Видели "West Side Story". Синематека обещает показать "Леопарда".
      Ждем Театр Сатиры. Студенты готовят огромный вечер памяти Маяковского. Читать стихи будут Арагон, Бельмондо, Вилар и еще и еще... Вилар, возможно, поставит интермедию из "Бани" со своими актерами. В "Lettrеs" в трех номерах пойдет статья Плучека. Июльский № целиком будет посвящен Маяковскому. Городской Муниципалитет разрешил сделать доску на гостинице "Istria", где всегда останавливался Вл.Вл., но владельцы дома не согласились!!!"
      [28 октября.
      За это время:
      В июле проходил третий Международный кинофестиваль. Сделал два выпуска: "Флаг кинофестиваля поднят" и "Огни кинофестиваля". Фестиваль снимать надоело очень: однообразие материала, повторение. Из картин: изумительно "Восемь с половиной" Феллини. Все остальное далеко от искусства.
      После этого делал "Мы с тобой, Куба", очень намучился.
      12 декабря. 7/ХII состоялась премьера "Спящей красавицы". Красиво, со вкусом, хороша Майя, но музыка - тощища.
      В театре Моссовета смотрели "Милый лжец". Орлова великолепно выглядит, но не больше.
      Закончил "Пионерию" 11, начал делать "Нашу Ярославну", две части о Терешковой, все на монтажном материале. Завтра уезжаю в Ленинград по съемкам "Дня поэзии".]
      1964
      [7 марта. Новый год встречали в Доме кино, было очень хорошо.
      Весь январь возился с "Москва. День поэзии". Снимал массу поэтов. Картинку сдал благополучно и без скандалов, что неожиданно.
      Теперь вплотную приступил к "Плисецкой". Идут съемки, монтаж. Сценарий пишет Комиссаржевский, мне с ним интересно.
      С 23/II по 28/II был в Таллине на пленуме кино, что неинтересно. И, кроме того, перезнакомился со всеми родственниками. Их оказалось не так много, как Инна пугала. И премилые люди.
      Вышел первый том собрания сочинений Эйзенштейна, изумительно интересно.
      4 апреля. Работаю над "Плисецкой", очень увлекательно. Она сидит в монтажной, все смотрит и разрешает и не разрешает. Очень требовательна к себе. Непосредственна, жизнерадостна, весела, но характер вспыльчивый.
      Как-то она сказала: "Уланова что-то делает лучше меня, что-то хуже. Мне, например, никогда не удавалось достигнуть легкости, воздушности, "духа", который есть у Улановой. Я очень земная баба".
      31 мая. С 19 апреля по 5 мая Майя была в Милане, а по возвращении состоялось вручение Ленинской премии. Вскоре Майя устроила банкет, на котором было 120 человек.
      Она по-прежнему сидит в монтажной и без нее не делается ни один танцевальный кусок.
      19 августа.
      За это время:
      30 июня сдали худсовету и всему на свете "Майю Плисецкую". Получилось хорошо, даже мне почти все нравится. Весь июль я его подчищал, дорабатывал текст и переделывал Сен-Санса.
      Улучшив картину, везу ее в Дилижан (под Ереван) показывать Майе, прежде чем сдать ее на копирфабрику.
      В доме творчества композиторов картину смотрела масса народу - Шостакович, Бабаджанян, Пахмутова и т.д. Всем очень понравилось, несмотря на ужасную проекцию и чудовищный звук. Все говорили всякие хорошие слова, только М. все время вякала про какие-то мелкие недочеты. Ни слова благодарности ни мне, ни Хавчину, никаких комплиментов - только выискивание блох. Просто диву даешься!
      Мне жаль, что "эта лошадь кончилась". Было очень интересно работать. Приятным и способным оказался Комиссаржевский, просто повезло, что он согласился. И нет в нем той пошлости, о которой все говорили вокруг. Немного красивости.]
      С 24 августа по 11 сентября был в турпоездке Польша-Чехословакия.
      12 октября. Однажды в коммуналке умерла одинокая старушка, и ее сосед обзванивал ее старых знакомых. Каждый раз он набирал номер и говорил: "Картина, детка моя, такая"... А дальше о похоронах.
      Так и я - картина, детки мои, такая:
      Летом 1964 года, закончив фильм "Майя Плисецкая", я полетел на две недели отдохнуть в Сочи, куда раньше не ездил и которые мне не понравились. Но дело не в этом. Сижу я на пляже, и кто-то принес газету "Правда", а там небольшая заметка. В Италии, в городе Бергамо, состоялся первый международный фестиваль фильмов об искусстве, и главный приз получила советская картина "Майя Плисецкая". Опускаю эмоции.
      Вернувшись, я начал искать - кто ездил, какой приз, где он? И вышел на работника Совэкспортфильма Александра Борисовича Махова.
      - Понимаете, Василий Васильевич, ни вас, ни Плисецкую не могли найти и на фестиваль попросили полететь меня.
      - Гм-м. Странно, ведь я каждый день хожу на студию, и Плисецкая аккуратно вешает табель в Большом театре, так что найти нас было бы не трудно.
      - Ну, этим не я занимался, а ЦК и могу вам сказать, что фильм прошел с большим успехом и завоевал первый приз. Поздравляю!
      - Спасибо. Мне интересно, кроме приза, было денежное награждение?
      - Да, мы получили миллион лир - это около тысячи долларов.
      - И где же эти деньги?
      - Сдали в казну.
      - А мне ничего не полагалось?
      - Ну, это надо обратиться в Министерство финансов, и они решат.
      - А сам приз? Его-то хоть можно получить?
      - Конечно. Обратитесь в Главк. Кстати, хорошо бы, если вы и Плисецкая напишете в дирекцию фестиваля письмо с благодарностью. Так принято.
      И весь разговор.
      Я растерялся и не спросил, а принято ли скрывать приглашение на фестиваль, зажухивать деньги, не уведомлять режиссера и студию, что картина награждена, не вручать приз группе и т.д.
      Потом знакомые сказали мне про Махова: "Ну, это большое КГБ, он ездит на фестивали по заграницам, это его специальность, и врет он, что не могли найти вас с Майей. Сам себя командировал, так было удобнее".
      Тут я его проклял и начал выцарапывать приз и добиваться денег, ибо сидел в долгах по поводу строительства кооператива. Долго я ходил по Главку из кабинета в кабинет и наконец нашли и приз и все документы где-то на шкафу и сунули мне в полутьме коридора. А в торжественной обстановке все это получил дорогой товарищ Махов в далеком итальянском городе Бергамо. И, привезя в Москву, швырнул куда-то в пыльный кабинет Главка.
      А когда я пришел в родимое Министерство финансов, то там чиновник вышел в проходную (меня не пустили дальше) и сказал: "Ну вы и насмешили меня, дорогой товарищ - пришли в Министерство финансов просить денег!"
      "Какие они, однако, здесь смешливые", - подумал я. Но все же через несколько месяцев отвалили мне месячный оклад в 200 рублей за картину, которая принесла им тысячу долларов.
      А проклятье мое подействовало: вскоре Махов, сопровождая каких-то иностранных кинематографистов в квартиру-музей Пушкина на Мойке, не удержался и украл миниатюру со стены.
      Был пойман с поличным. На этом карьера его кончилась. И по фестивалям стали ездить другие чиновники, а не Александр Борисович.
      24 сентября у папы случился инфаркт.
      После Сочи приступил к "Дебюту молодых".
      [27 ноября. В Доме кино премьера "Плисецкой", которая прошла с большим успехом. А потом все поехали к нам, где был глинтвейн с бутербродами.
      21 декабря. Приехали Эльза и Арагон. Смотрели мою картину. Арагон сказал: "Мне предложили представить группу "Гамлета" на премьере в Париже. Я согласился, но, увидев картину на предварительном просмотре, отказался. А если мне предложат представить ваш фильм, я это сделаю с удовольствием".]
      1965
      15 января. Плисецкая получает кучи писем от поклонников. Среди них есть просто идиотские. Сегодня выкидывала.
      "М.М., мы видели по ТВ, что у вас под мышками нет волос. А у нас все время растут. Почему так?" И подпись - ученицы 7 класса из Тобольска.
      Или: "М.М., я хочу сделать сюрприз Улановой, станцевать перед ней "Умирающего лебедя". Но я никогда не танцевала и прошу вас прислать мне балетные туфли. Оля, 14 лет".
      Майя: "Да, это действительно будет сюрприз для Галины Сергеевны".
      [24 января. Снимал Бессмертнову на репетиции и в "Жизели". Она восхитительна. Прекрасные данные. Снимал ее дома. Скромно и безвкусно.
      С 10 по 17 января ездил в Ригу и Вильнюс с картиной "Майя Плисецкая". И там и там прошло хорошо. В Риге в это время повесился Барнет. От старости и усталости.
      Приезжал Параджанов с картиной "Тени забытых предков". Скорее интересно, чем здорово. (Через год посмотрел снова и пришел в неописуемый восторг.)]
      12 марта. У нас есть знакомый Александр Македонский. Но в отличие от того, он имеет отчество Борисович и архитектор. Пошел он недавно на выставку и встретил там свою давнюю знакомую, даму лет под восемьдесят. И сказал: "Ах, Верочка, как я рад вас видеть, вы так хорошо выглядите!" "Ну что вы, Шура, ответила она, - страшно на себя в зеркало посмотреть, все лицо в морщинах и морщинищах, под глазами мешки..." И кокетливо взглянув на него, добавила: "А ведь тело - как у шестидесятилетней..."
      Апрель. Пера больна.
      [30 июня. В середине июня сдал "Когда поют солдаты...", вполне ничего. Но ПУР разругал картину и заставил вставить всякие дерьмовые номера. Я был у генерала Востокова, он синим по белому написал, что выкинуть, что вставить и никаких разговоров! Все это я и переделывал во время Фестиваля. Сейчас приступаю к 4-му кинофестивалю, который откроется 5 июля.]
      13 августа. Отшумел Фестиваль. Я очень устал. Сделал один двухчастевый выпуск "Репортаж с фестиваля", который показывали на закрытии и который привел в восторг Романова. Выпуск вполне так себе - хроника и хроника.
      Изумительная, очаровательная Софи Лорен. Простая, покладистая с корреспондентами. Очень высокая. Ее секретарь, который великолепно говорит по-русски, рассказал нам, что она необыкновенно работоспособна и работать готова с утра до вечера. Сейчас она снимается в Лондоне, в фильме она играет женщину от 20 до 80 лет, и грим восьмидесятилетней занимает у нее 3 часа. Вот как она провела последние дни:
      17 июля. Лондон. Встала в 7 утра с тем, чтобы в 8 сесть за грим. Затем съемка до вечера и отлет в Париж. В Париже министр культуры устроил в ее честь прием и, в связи с этим, легла в 3 часа ночи.
      18 июля. С утра на ногах, так как отлет в Москву. Перелет. В Москве прямо из Шереметьево поехала смотреть город (ее уговорила Галя Монгловская), гуляла по Кремлю и даже осмотрела Успенский собор внутри. Гостиница, переоделась, чуть развела руками и поехала на прием, который затянулся до двух часов ночи.
      19 июля. С 10 утра - встреча с фотокорреспондентами в вестибюле отеля и поездка с ними по городу (вместе с Закариадзе). Визит в посольство. Приехала в отель, переоделась и поехала в Большой театр на один акт "Золушки". Оттуда во Дворец спорта на встречу со зрителями, а из Дворца спорта в Дом дружбы на прием - до поздней ночи.
      Во Дворце спорта я ее снимал. Сначала приехала машина с сопровождающими итальянцами, министерскими и Александровым. Затем на "Чайке" Романова приехала сама тетя Соня с Карло Понти. Она в меховой накидке и в зеленом платье с голой спиной.
      Тринадцать тысяч зрителей просмотрели до этого две серии кошмарной картины студии Довженко и в исступлении ждали Софи. И вот прервали "Брак по-итальянски", зажгли свет. Стоя за кулисами, Лорен буквально дрожала от волнения и мелко крестилась, а переводчица приводила ее в христианский вид. Когда же она увидела эту огромную толпу, она просто остолбенела и на следующий день говорила, что "никогда еще ее не приветствовало столько людей сразу". Александров разливался соловьем, представляя Софи, а я вылез на сцену с громадным букетом оранжево-красных лилий. Потом она сидела за кулисами в темноте, глядя сбоку на огромный экран, и никто не решался ее потревожить.
      Я думаю, что она не столько прислушивалась к реакции публики, как думали окружающие, сколько просто отдыхала в темноте и приходила в себя от всей этой суматохи. Мы попросили у нее автограф, и она укатила на прием.
      На следующий день была пресс-конференция. Страшная свалка.
      На приеме в Кремле было много нарядных актрис в длинных вечерних платьях, красивых, элегантных. Только наши бабы были тусклые и неэлегантные. Встретили Люду Блат и Джорджи, которые познакомили нас с Домингином и Лючией Бозе. Он очарователен, в белом смокинге, похож на балетного. Она несколько увядшая, не столь красивая, в шикарном вечернем платье с черными кружевами. В разговоре Лючия поведала нам, что сделала два аборта (речь зашла о детях) - впервые видя нас в глаза! И удалилась, шурша кружевной шалью.
      24 сентября. С 25 августа по 15 сентября отдыхал в Сочи. По возвращении:
      мама лежит с давлением и стенокардией,
      Инну приняли на работу в Институт!!!
      Суматоха предквартирная,
      Лиля упала на даче и выбила зубы,
      Майя приехала из Лондона и вставила зубы (себе).
      23 сентября умерла Пера. Я был за два дня до этого у нее, она меня узнала. Она уже заговаривалась, бредила, но были и проблески. Я посидел с нею два часа, она забылась...
      Это была замечательная женщина.
      Писать мне о ней пока трудно.
      24 декабря. Переехали на новую квартиру 10 октября. Была серия новоселий, которая нас уконтрапупила вконец.
      Ездил в октябре-ноябре в Ужгород. Снимал там талантливую девочку 10 лет, Юдит Левенберг. Художница, папа-мама из гетто.]
      1966
      [30 января. Новый год встречали в Доме кино с Эликом, Успенскими, Матусовскими. Мне понравилось.
      7 марта. 5 марта умерла Ахматова.
      Были у Рошаля и Строевой на вечере памяти Вишневских. Многолюдно, вкусно, симпатично.
      Элик купил дачу на Пахре.
      Начал делать картину о Райкине. Организуется со скрипом. Что-то мнется, колеблется, мямлит. То ли боится, что спектакль, перенесенный на экран, примет масштабы атомной бомбы, то ли не хочет возиться, не пойму. Договорились с Ромой, что она примет участие в работе. Видел их спектакль "Волшебники живут рядом". Мне очень понравилось: смело, остроумно, талантливо.
      13 мая. Вчера вернулся из Баку, где снимали Райкина. С Ленинской премией его - увы - прокатили. Ужасно несправедливо.
      В Баку Райкин играл "Избранные страницы". Актер он изумительный. Играет каждый день с такой отдачей, как будто это премьера или гала-спектакль. Вдохновенно, не считаясь с усталостью. Видно, что играть любит. Я не видел ни одного актера столь популярного и так любимого народом. Именно народом, а не публикой!
      Как только он появляется, еще не говорит ни слова - просто стоит - и весь зал уже любовно улыбается.
      Он в жизни довольно вял, бестемпераментен, но на шутку реагирует безошибочно. Любезен, хорошо воспитан. Замечательно элегантен. Франт.
      Рома умна, несобранна, очень радушна. Таково первое впечатление.
      Насчет "сниматься" в нашей картине - Райкин то хочет, то финтит. Но потом выяснилось, что хочет за свой труд и талант не те тысячу, которые мы можем дать, а четыре-пять тысяч.
      Я считаю, что он прав. Интересно, как посмотрит на это руководство? Если не согласится, то картина лопнет. Завтра начну хлопоты.
      За это время видел:
      "Берегись автомобиля" - замечательно.
      "Чистые пруды" - понравилось.
      "Гадюка" - так себе, актриса красивая.
      12 июня. С Райкиным подписали договор на съемки за четыре с половиной. Со мной и с Ромой подписан договор на сценарий за тысячу двести на двоих. Работаю я один.
      Похоронили Перу на Новодевичьем. Рядом с Эйзенштейном.]
      14 июля. Ехали в дневном поезде целый день в Ленинград по "Райкину", а Нина Мжедлова, директор картины, рассказывала про свою коммуналку:
      - У нас живет полоумная старуха, которая приходит в кухню, включает газ и начинает долго искать спички, иногда даже идет за ними в комнату... Однажды мы все взлетим на воздух из-за нее. Ну хорошо, если я буду в это время дома и тоже взлечу. А если нет? Что же я - за два года до пенсии останусь без единой простыни?
      Чтобы не ударить лицом в грязь, я тоже рассказал какую-то историю про своих бывших соседей. Но Нина выложила козырь:
      - А у вас жила, например, детская писательница, которая валит?
      - Кого валит?
      - Не кого, а что! Она подходит к уборной и если та занята, то она тут же и валит!
      Н-да...
      Возвращались из Ленинграда в разных купе. Утром спрашиваю:
      - Как вы спали?
      - Это вы спали, а я всю ночь дрожала от страха и думала: "Лучше в голову, чем в позвоночник".
      Я, подавленный несообразительностью, молчу. Потом все же спрашиваю:
      - Почему в голову лучше?
      - А вам кажется, что лучше в позвоночник?
      Ничего не понимаю. Постепенно выясняется: ночью Нина услышала через стенку, как в соседнем купе ссорились офицеры и один крикнул: "Я тебя сейчас застрелю".
      - И я подумала, Вася, он выстрелит, промахнется, пуля пройдет сквозь стену и попадет в меня. Если попадет мне в позвоночник, я останусь парализованной, такой ужас! Уж лучше в голову - и дело с концом. Право же, лучше.
      Тут уж не поспоришь.
      21 сентября. Разговор с Л.Ю. о Татьяне Яковлевой; Л.Ю. интерпретирует это так:
      "Она была красивая, высокая, звонкая. Их познакомила в Париже Эльза. М. влюбился, и завязался бешеный роман. М. вернулся в Москву, затем снова поехал в Париж, любовь продолжается, хотя М. и видит охлаждение, он "застукал ее в подворотне с этим маркизом"... Но роман все-таки идет, она даже делает аборт от М., Эльза ей в этом помогает. И вот однажды я получаю письмо от Эльзы и по привычке читаю его вслух - не помню, кто сидел у нас, М. был тут, он собирался в этот вечер в Ленинград. Эльза писала в письме о свадьбе Яковлевой с маркизом, свадьба была в церкви - флердоранж и т.д. М. в отчаянье выскочил из дома, обругал шофера ни с того, ни с сего (в чем потом извинился) и вне себя укатил в Ленинград. Утром я позвонила ему в гостиницу, и он попросил меня приехать к нему. Я в тот же вечер выехала, и мы очень мило там проводили время. Там был Барнет, и они много играли на бильярде. Вскоре у М. начался роман с Полонской. М. играл в это чувство с Яковлевой, слова были ненастоящими... Потом Нора Полонская прочла письма М. к Яковлевой и говорила мне, что он писал Яковлевой те же слова, что говорил Норе, те же мысли, обещания и т.д. Он уже был помешан на своем возрасте, на старении и проверял силу своей молодости... Он, например, звонил Зине Свешниковой и спрашивал: "Зина, поедешь со мной в Ленинград, я куплю отдельное купе..." - "Нет". - "Ну, я куплю вагон..." - "Нет!" - "Ну, тогда я куплю весь поезд..." Он очень болезненно воспринимал возраст, ему казалось, что он стареет... Он хотел жениться на Яковлевой, она будто бы была согласна, я ему говорила: "Да это она просто болтает, зачем ты ей - нищий!" Он даже строил квартиру, чтобы жить рядом с нами, на этаже (мы должны были жить в том доме, где Светлов, но потом стали жить на Арбате). Я не знаю, с кем он собирался там жить - с Яковлевой, с Полонской или еще с кем.
      Яковлева вышла замуж за атташе французского посольства в Польше. В войну он погиб. Она вторично вышла замуж за еврея-американца, издателя. Она по-прежнему моделирует шляпы. Настроена очень антисоветски. Оглохла. Сейчас это огромная баба, похожая на Брюханенко, очень орет. Письма М. к ней опубликовал в Америке Якобсон - с ее согласия, когда она увидела, что М. знаменит".
      Так все это выглядит в рассказе Л.Ю.
      5 ноября. Были в "Иллюзионе" на вечере памяти Эйзенштейна, где показывали и мою картину. Первое, что мы увидели, была Вера Павловна Строева, которая почему-то принимала гостей, как хозяйка вечера. Выступил Кулешов, сказав, что, говоря о Сергее Михайловиче, он испытывает такое волнение, что вынужден читать по бумажке. И, вздев очки, прочел что-то очень правильное, известное и скучное. Затем Александров, как обычно, нес несусветную хлестаковщину. Хорошо говорил Штраух. А под конец выступил старейший японский режиссер, который безбожно говорил 40 минут, из них 35 про Валю Мильман (журналистка, дальняя знакомая Эйзенштейна), какая она необыкновенная и как она на редкость хороша собой (что сильно гипертрофировано). Вознаграждены мы были тем, что показали невошедшие куски "Ивана Грозного", неизвестные съемки самого Сергея Михайловича и запись его голоса.
      В конце октября летал в Томск на съемку Университета. В Университете уникальная коллекция английских гравюр и один из лучших в мире гербариев. Было очень интересно. Привез из Томска стерлядь, которую мы ели, по-моему, впервые. Инна приготовила ее кольчиком, что нам показалось скорее явлением русской литературы, чем деликатесом. Но, в общем, конечно вкусно.
      16 декабря. Наконец-то началась нормальная зима: намело снегу и идет дождь. В Ленинграде в Кировском смотрел "Шопениану" (снимал Наталью Макарову), "Седьмую симфонию" Шостаковича и "Гаянэ". Все вместе взятое и исполненное страх божий (кроме Макаровой). Снимал класс солистов, который ведет Дудинская. Очень интересно она это делает, мила и любезна, а я ожидал увидеть злодейку и деспота.
      У Райкина масса старой мебели и красиво, как в квартире Пушкина на Мойке.
      Звонила Вера Павловна Строева, которая начала за здравие, а кончила "Хованщиной" и буквально битый час говорила про Досифея и раскольников, а для вящей убедительности даже одну фразу пропела. Но меня она не убедила, поскольку в своей экранизации опустила "Исходила младешенька" - куда же это годится?
      19 декабря. Позвонил Виктор Комиссаржевский, который написал о Плисецкой какую-то статью и просит срезки от нашей картины. Я заехал к нему в Ермоловский театр и, когда входил, сообразил, что это бывший театр Мейерхольда, и затрепетал... Мы сидели в кабинете Мастера, там еще сохранилась лепнина на потолке и замысловатые оконные переплеты. Комиссаржевский провел меня в зал - я сразу узнал его и вспомнил и узкое фойе, по которому мы шли, а потом он показал и гримуборные и сказал, что они почти не перестроены, и я вспомнил те незабываемые спектакли, которые видел мальчиком - "Ревизор" и "Горе уму". (О них я вспоминаю в записях 1946 года.)
      1967
      [11 марта. Накануне был Параджанов, который очень интересно рассказывал о съемках своего фильма "Киевские фрески". Фильм ему закрыли. Теперь он снимает "Саят-Нова"* в Армении. Сергей необыкновенно яркий, интересный, самобытный, оригинальный.
      С 19 февраля по 22 февраля снимал в Ленинграде Райкина. Снимали всякие игровые вещи - специально. Днем или ночью после спектакля. Работоспособность у него поразительная. Память тоже - все свои монологи, даже игранные давно, он помнит наизусть - только пхни его. Артист он удивительный.
      Был у Нины Черкасовой. Интересный она человек. Рассказывала про Эйзенштейна и показывала его письма. Одно письмо - он пишет Нине, почему он хочет пригласить Н.К. на роль Грозного (перечисляет достоинства Ч.), - и просит благословения Нины, с мнением которой, как это видно из письма, он считался.
      Вот один из ее рассказов:
      "Когда мы прочли сценарий "Александра Невского", я сказала Серг. Мих.: "А ведь роль Александра получилась голубая, теноровая... Она повлечет за собою девочек-поклонниц". С.М. со мною спорил, но я осталась при своем мнении. И вот мы поехали к Ламановой, которая занималась костюмами для картины. Примеряли плащ Невского. Он был ярко-синий, бархатный. Ламанова очень красиво приспособила его на Черкасове. Вошел Эйзенштейн, посмотрел, сделал две-три складки, по-другому застегнул его, и сразу все изменилось - плащ, фигура стали изумительными...
      Потом С.М. стал шарить по углам мастерской, что-то выискивая. На мой вопрос он ответил: "Ищу, где тут поклонницы. Что-то их не видно..."
      Он помнил все, всегда".
      Понравилось в музее-квартире Некрасова.
      В Музее Бродского. Бездарный художник. Но в коллекции есть интересные Шагал, Кустодиев.
      Сейчас мусолю рекламный "Кинофестиваль".
      Инна в Таллине.
      Элик поменял квартиру.
      Майя репетирует "Кармен".
      23 апреля. С 19 марта по 20 апреля были в Ленинграде по "Райкину". Райкин репетирует очень ярко - фантазирует, импровизирует, меняет, загорается, придумывает бесконечно.
      "Мещане" у Товстоногова. Тоска смертная, но играют очень здорово.
      Концерт Лусены Теры, испанской танцовщицы. Мы в восторге.]
      8 мая. Вдруг ужасная жара - плюс 29!
      27 апреля Инуся защищала кандидатскую диссертацию. Все было здорово, быстро и единогласно!!! Все говорили только хорошее. Потом все пошли в "Арагви" (двадцать два - двадцать четыре человека), а потом у нас дома было девять человек. 29-го мы устроили бал дома, где было восемнадцать человек - то есть, короче говоря, с нами пировало пятьдесят человек! Несколько дней мы не могли прийти в себя!
      Смотрели у Любимова спектакль - "Послушайте - Маяковский". Потрясающе.
      14 мая. Снимаем в Баку. Съемок не было, и вечером пошел я в Бакинский оперный на "Лакме". В городе - эпидемия гриппа, который часто кончается воспалением легких. И лечат - ставят банки. Во втором действии - балетный номер. Танцуют шесть "индусов" в набедренных повязках. Все тело вымазано морилкой - смуглые. И вот в одном месте они дружно поворачиваются спиной и все видят, что пятерым из них ставили банки - они как лошади в яблоках, и никакой смуглый грим не в состоянии этого скрыть. На спине много четких кружков от медицинских банок. А шестой - судя по отсутствию оных - здоров.
      4 августа. Приехал я в Ленинград и остановился по приглашению Райкиных у них. Сами они все были в Москве, и жили мы в квартире вдвоем с домработницей. Потом она Роме обо мне сказала:
      - Ночевал тут пять дней, барин такой!
      - Почему барин?
      - А как же. Утром спрашиваю его: будете завтракать? Он говорит - буду. Барин такой! - Яичницу из двух или из трех яиц сделать? - Из трех, говорит. Барин такой!
      На банкете в честь Райкина в Германии какой-то военный, подняв бокал, сказал: "Дорогие немецко-фашистские друзья!"... Поднялся хохот, и он, смутившись, предложил выпить "За дорогого Исаака Андреевича Райкина!"
      18 сентября. Элик рассказал про Пырьева:
      "На съемках "Кубанских казаков" привели массовку, снимали в павильоне "Мосфильма". Он взглянул и закричал: "Почему набрали этих случайных людей, а не наших товарищей, которые в беде? Вы что, не знаете, что закрыли Еврейский театр и актеры остались без куска хлеба? Как же вы могли? Я отменяю съемку! Завтра же приведите их, этих безработных артистов!""
      И тут же я прочел у Козинцева: "Маркс писал о казарменном коммунизме. Пырьев выстроил на экране гармошечно-ернический. Его стараниями при всеобщей радости опять понесли с базара "Милорда глупого""*.
      Одно другому не мешало.
      21 октября. Отдыхаем в Эльве, чудесный сосновый лес и красивое озеро. Ездили в Вильянди. Живописные развалины замка и подвесной мост. Долго обедали в ресторане, очень вкусно и изысканно, после чего Инну два дня тошнило.
      [4 декабря. 11 ноября прошла пышная премьера "Райкина" в Доме кино. Мы все были нарядные. Успех был большой, зал битком набит. После просмотра фильма мы пировали в ресторане - Райкин с Ромой, Оття*, Лена, Шергова с мужем, Кассиль и Собинова, Инна и я. Угощали я и Шергова.
      Картину - еще до выхода - смотрят всякие клубы. Я несколько раз выступал на устных журналах. Появились рецензии, и вдруг...
      Главк говорит, что надо сократить "Юбилей". Кто сказал? Намекают, что кто-то приказал Романову. Начинается обычная история - не дают справку для выплаты денег. Сокращаю номер на 70 метров. Райкин как-то вяло реагирует на это. Ждут Романова. Был безобразный разговор с Романовым и еще один, в присутствии Райкина... В конечном счете обещали кое-что сократить. В конце разговора Романов благодарит Райкина и меня за картину, говорит, что выпустят ее как художественную. Собираемся расходиться. И вдруг Головня:
      - Не сочтите меня перестраховщиком, но вот эту фразу о слабом звене в цепи империализма я бы посоветовал убрать. Вы поймите меня правильно - вашу картину увидят миллионы, будут над этой репликой хохотать. А потом они придут в Университет марксизма, в школы, услышат эту ленинскую фразу и снова будут смеяться. Нехорошо.
      Романов, конечно, поддержал это предложение, я начал было спорить, но Райкин тоже стал на их сторону: "Конечно, ее можно вырезать. Даже будет лучше..."
      А когда мы одевались внизу, он говорит: "Очень прошу, Васенька, вставьте обратно фразу, которую вы раньше вырезали: "В искусстве я продержался долго с той поры, когда сатиру ругали, и до той поры, когда ее вновь стали ругать". Умоляю. Они же никогда больше не увидят картину".]
      "5.9.67 Сочи
      Здравствуйте, дорогой Василий Васильевич!
      Конечно, очень, очень жаль с Вами расставаться, и это первый признак настоящего творческого содружества, которое не должно на этом кончаться грех! Ведь это первая - ощупью - работа и уже интересная. Вчера я говорила с Катенькой, она мне рассказала о просмотре. Им картина очень понравилась. Она жалеет, что рано кончается. Это сожаление только доказывает интерес, который все повышается от начала к концу. Я думаю, что Вам есть смысл "опименизировать" дальнейшую судьбу Райкина. Мне кажется, что есть смысл.
      Мы здесь живем, как ходячие цветы в оранжерее. Нас поливают, подкармливают, лечат, мажут и даже подстригают. Если понадобилось бы, то нас и окучили бы.
      На недалеком лежаке утром возлежит госпожа министерша в трусиках и бюстгальтере - костюм, в котором ее редко видят подчиненные. А когда видят, то находят ее бледной, худой и голенастой. Кроме того, она и здесь недалеко плавает. По правде сказать, мне ее стало ужасно жалко, она, очевидно, очень больной человек. При встрече с нами она сразу, без долгих разговоров, предложила Аркадию организовать в санатории вечер самодеятельности. "Знаете, НАДО, Аркадий Исаакович", - сказала она со значением. Аркадий промычал что-то кисло и бессмысленно. Но в душе он, конечно, был в восторге еще раз продемонстрировать свое мастерство. Пока мы сидим тихо и отодвинули подальше свои лежаки. Но, возможно, если он откажется, ему опять не дадут Ленинскую премию или народного Союза. А что? Возможно, вполне возможно. Ну ладно, все это шуточки. А вообще - это райское место - специально для Райкина.
      Дорогой Вас. Вас.! Спасибо Вам за то, что Вы так точно и быстро все сделали, как обещали.
      Целуем Вас и Инночку, большой привет Нине Алексеевне, Отте, всей группе, а также Галине Шерговой. Она молодец. Я думаю, Вас. Вас., что мы еще должны вместе работать, театр и Вы. Письмо Семину напишем, в нем выскажем пожелание продолжать работу с Вами.
      Любящие Вас Рома и Аркадий".
      1968
      Новый год встречали у Нины Герман в соседнем подъезде, шумно и весело, был Миша Богин с польскими операторами, он снимает совместную "Зосю". Миша принес польский "Экран", где проведен опрос зрителей - три лучшие картины. Среди советских названы "Тени забытых предков" Сережи, "Двое" Миши и моя "Майя Плисецкая".
      10 января. "Аркадий Райкин" идет очень хорошо, в художественных кинотеатрах. В Москве, например, на вторую неделю демонстрации увеличили количество кинотеатров. Обычно такого не бывает, фильм сходит "на второй экран". А нам денег положили как за вторую категорию документального фильма (а не надо спорить с начальством!). Начну хлопоты, кроме меня, хлопотать некому.
      15 января. Был у Виолетты Бовт, прима-балерины театра Немировича-Данченко. Она пригласила меня и оператора Тафеля с ТВ, о ней там будут снимать картину и она, видимо, хотела, чтобы я рассказал оператору, как надо снимать фильмы про балерин... Мне было неловко выступать в роли "мэтра", я не рассчитывал на это, а то не пришел бы. Она разговаривала резко, обрывала Тафеля. Очень было неприятно.
      Монтирую фильм о фестивале самодеятельности. Снимали три дня и три ночи во Дворце съездов.
      29 марта. Сдал Худсовету "В концерте 100 000 номеров". Не плевали в экран, как на немом варианте. Ведь самодеятельность никто терпеть не может, я первый. Но - социальный заказ: профсоюзы хотят, чтобы все видели, какие они молодцы, и чтобы были отражены все без исключения республики!!! Теперь пойдет по инстанциям - почему Молдавии много, а Литвы мало?
      Замечательная документальная картина Майи Меркель об ансамбле Моисеева "Вечное движение". Очень интересно снята Борисом Лисицким. Мы так картин, к сожалению, не делаем.
      В Театре Сатиры прекрасный спектакль молодого режиссера Захарова "Доходное место", очень понравилось.
      Гонорар по "Райкину" увеличили на восемьсот рублей мне и Роме, соавтору сценария. Хоть шерсти клок.
      9 апреля. Неделю был в Киеве на зональном смотре документального кино. Были интересные картины: "Гренада..." Кармена-Симонова, "Усмешки Остапа Вишни" Юдина - остроумно и хорошо придумано, "Святослав Рихтер" - не музыкант, но человек. Картина А.Медведкина "Тень ефрейтора" - трескучая и ходульная.
      Киев как не нравился мне, так и не нравится. С Рюриком Немировским был в гостях у Виктора Некрасова. Мы с ним знакомы по Крыму. У него огромная комната с громоздкой мебелью и большими растениями. Рюрик с Виктором говорили о Набокове, которого я ничего не читал. Они считают его гениальным. Потом мы говорили о Саше Галиче, и Виктор прочел наизусть его стихотворение. Вдруг Некрасов упал плашмя на пол. Я испугался, а Рюрик сказал: "Сейчас поднимется". Я не успел к нему подойти, как он, как ни в чем не бывало, встал и я понял, что он ужасно пьян. Но это не мешало продолжать нам беседовать.
      23 апреля. В "Современнике" поставили трилогию: "Декабристы", "Народовольцы" и "Большевики". Интересные спектакли, больше всего понравились "Декабристы". В "Большевиках" весь спектакль ищут лимоны для больного Ленина. К нам приехала погостить из провинции тетя Церна, и мы пошли на спектакль с нею. Ее рецензия была такая: "Да, видно, и тогда было плохо с лимонами".
      В Большом "Спартак" Григоровича. Из трех "Спартаков" (Моисеев, Якобсон) этот лучший, хотя много войск... Вирсаладзе ничего особого не придумал. Но режиссура Григоровича и хореография - великолепны. Бессмертнова, Лавровский очень хороши. Лиепа - замечательный. Ну вот, всем расставил отметки.
      Касаткина и Василев показали "Бахиану" в полном виде. Как балет это неинтересно, только прелюд, который танцуют Майя с Фадеечевым, по-прежнему восхитителен.
      13 июля. Инна интересно слетала в Японию. Я бездарно сидел в Москве весь май - ждал поездку во Францию, а она все откладывалась из-за забастовок.
      "Золотой теленок" Швейцера. Мне понравилось - весело, хороший темп. Но сатира исчезла начисто - кто бы ее разрешил?
      "Зигзаг удачи" Рязанова долго мучили поправками, но все же не испортили. Картина сильнее, чем был сценарий, лучше "как", чем "что". Актеры все очень хороши - Леонов, Евстигнеев (этот хорош всегда), Талызина, Бурков.
      "Молодой балет" - новый театр Игоря Моисеева. Труппа средняя, из солистов нам понравились Миша Мессерер и Александр Годунов. 2-3 номера интересны, но постановки Моисеева - один сплошной зевок. Скучны, безвкусны, старомодны. Классика у него не получается, а у себя в ансамбле он гениален.
      С 5 сентября по 11 турпоездка в Париж, по профсоюзной линии, масса незнакомых, из своих - Нина Мжедлова, Рустам Ибрагимбеков и Лия Элиава.
      [После осмотра города мы поехали в Торгпредство, где было собеседование. После него все поехали ужинать, а меня ссадили перед мостом у площади Согласия. Такси было не поймать, и я пошел пешком до рю де Варенн, кое-как ориентировался по карте.
      Арагоны живут в старинном квартале Сен-Жерменского предместья. Тихая улица. Ворота открывает консьержка: внутренний двор, шикарный вестибюль диван, камин, люстра. Лестница с красным ковром. Я по ошибке звоню в дверь второго этажа, мне открывает горничная в наколке и выскакивают три уморительных пуделька - как в цирке. Оказывается, Арагоны живут выше, а здесь какая-то баронесса. Ни более, ни менее.
      Дверь открывает Эльза. В гостях у них Жорж Сориа. Они только что буквально за день до меня - вернулись из Швейцарии, где отдыхали. Но скомкали свой отдых и вернулись ранее срока из-за событий в Чехословакии.
      Вся квартира (кроме столовой) в мягком бобрике - шагов не слышно. В столовой пол в каких-то торцах - так выложены полы в старинных французских домах. Двери всюду двойные. Удобная мебель - кресла, диваны, стулья. Все старое, уютное, дорогое. Камины. Аксессуары все музейной работы. Картины Пикассо, Матисса, Леже, Шагала и Пиросмани.
      Идем обедать. В мою честь Эльза открыла гусиный паштет с трюфелями, но я из-за замороченности (утром была еще Москва!) как-то не прореагировал на него. Пили красное вино (только я), воду (только они). Ели по куску ветчины с горошком, салатом. Арагон напирал на пюре. Но сначала был шпинатный суп. На третье - компот из персиков.
      Долго говорили о том, о сем. Эльза рассказывала о забастовках, студенческих волнениях. Из того, что запомнил:
      - Вчера весь вечер по телевидению выступал де Голль. Совершенно нас занудил.
      - Марина Цветаева? Препротивная была баба, вешалась на всех мужиков подряд. Злющая!
      - Но поэтесса была прекрасная, - замечаю я.
      - Еще бы! Иначе я ее не переводила бы.]
      Инна дала мне телефон своей таллинской знакомой, Зельмы - старой дамы. Ей под 80, она всю жизнь жила в Прибалтике, под конец ее выписал брат ее покойного мужа, и теперь она тут. Позвонил, передал привет, она очень захотела меня видеть, чтобы поговорить подробнее, и пригласила обедать. Живет она у брата, богатого фабриканта, у них целый этаж в доме возле Эйфелевой башни. За обедом прислуживал лакей в белых перчатках, все очень чинно, фамильное серебро, но старый фабрикант все время что-то ронял на пол или проливал на скатерть, не обращая никакого внимания на окружающих. За обедом была какая-то приезжая дама из Израиля, толстая и шикарная. Разговор такой:
      - Дорочка, я сегодня на Риволи зашла в бутик, и ты знаешь, кто его хозяйка? - спрашивает Зельма. - Анна Брунэ! Ты ее помнишь?
      - Анну Брунэ? Это та белокурая дама, которая работала с нами на лесоповале? Конечно, помню!
      Зельма ужасно скучает, и глаза ее заполняются слезами, когда она говорит про Ригу и Таллин, хотя она хлебала там полными горстями.
      Могила Эдит Пиаф, она только что похоронена, еще лежат свежие цветы. Кто-то из наших украинцев недоумевает: "Как?! Разве Эдита Пьеха умерла? Я ее только что видел". И так всюду.
      Перед Нотр-Дам кто-то возмущенно воскликнул: "Так это же не замок, а церковь!"
      В Лувре одна армянка перед "Джокондой" пришла в восторг: "Какие краски!"
      Прямо за углом нашего отеля "Лувр" - Чрево Парижа! Говорят, что его скоро снесут, но пока мы ночью там гуляем, едим устрицы и луковый суп. Я не представлял, что может быть прилавок длиной с километр, а на нем только языки!
      В "Гранд-Опера" я пошел, только чтобы посмотреть зал и, главным образом, плафон, расписанный Шагалом. Театр, как и полагается оперному, пышный, а потолок словно бы разрисовали дети... Не очень стыкуется. Как только началась "Тоска", я тут же ушел.
      Кабаре "Мадам Артюр" на бульваре Пигаль. Самые знаменитые мужчины, переодетые женщинами, очень невиданно: красивые, шикарные, поют женскими голосами. Мы сидели, раскрыв рот...
      Представление в "Фоли-Бержер" ошеломляет - вкус, выдумка, красота, невиданные костюмы, потрясающие девки - дорогое шоу! Майя мне сказала: "Больше никуда не ходи, ни в какие "Мулен руж" или "Казино де Пари"". Но мне предложили - и я, дурак, не послушался ее и пошел в "Казино де Пари", очень уж увлекательно звучит. Ушел после первого отделения - пыльно, разболтанно, халтурно (декорации передвигаются со скрипом), провинциально. Например, на музыку "Вестсайд стори" с полуголыми танцорами поставлен дуэт "Ромео и Джульетта", который кончается лучезарно.
      Но это так - блестки с бала. Несколько раз был еще у Эльзы и Арагона...
      18 ноября. Позавчера на каком-то пионерском сборище пионервожатая мне говорит: "Жалко, что вы не снимали вчера в Доме пионеров. Там была встреча с первыми пионерами. Среди них была Лиля Брик".
      Я рассказываю это Лиле Юрьевне и говорю:
      - Странно. Я же вчера был у вас, и вы были дома, а не у пионеров.
      - Даже если бы я и не была дома...
      Майе нужно было срочно в "Националь", машины не было, такси проносятся мимо - она и села в троллейбус, всего-то ехать две остановки. Какой-то дядька уставился на нее и говорит: "Ну, знаете ли! Увидеть вас в троллейбусе, это все равно, что Брежнева в очереди за картошкой".
      27 декабря. Приезжал Канадский балет, танцевали в филиале Большого. Снимал для "Новостей", очень понравилось "Любите ли вы Баха?"
      Еще раз смотрел "Касабланку". В войну это было откровение, а сейчас устарело.
      1969
      Новый год встречали у Руфины, я страшно назюзюкался, так как были напряженные "Новости дня" и я еле успел и очень устал. Инна меня отправила домой с мамой, сказав: "Вы его родили, этого пьяницу, вы и отдувайтесь", а сама осталась веселиться. По пути домой я валился в сугробы, а мама лупила меня сумкой по голове, приводя в чувство.
      19 февраля. Ездил в Ленинград снимать фигуристов Москвину и Мишина, они катают здорово, мастерски, но больно уж некрасивые.
      Был на приеме у Романова относительно пересмотра категории "Райкина". Отнесся благосклонно, сказал: "Пусть студия напишет письмо, я поставлю на комитет, и мы пересмотрим". И пересмотрели: 6 февраля снова - сволочи утвердили лишь вторую категорию. И это несмотря на то, что картина собрала 18 миллионов зрителей, а для первой категории ХУДОЖЕСТВЕННЫХ фильмов нужно всего 17 миллионов!
      И Меркель за ее "Вечное движение" тоже дали вторую, тоже сукины дети.
      24 февраля. В Консерватории слушали "Поэторию" - концерт Щедрина для Вознесенского с оркестром и хором. Замечательно и впервые. Потом все поехали кутить к Л.Ю. - Андрей, Робик с Майей, Зыкина, Рождественский, мы с Инной и оператор Вадим Дербенев.
      9 апреля. Был в Новосибирске на конференции. Отвез сыну Эль Лисицкого какие-то вещи, которые оставила в наследство ему Валя Мильман. Борис Лисицкий очень интересный, талантливый оператор, мы говорили с ним целый день. Рассказывал, как они с матерью несколько лет жили здесь в ссылке и отмечались в милиции. Его мать Софью Христиановну я помню, когда я приезжал в Новосибирск в командировки, то всегда привозил ей от Перы Аташевой тяжелые продуктовые посылки. А Борис стал фотографом и потом самоучкой оператором, работал на хронике, а позже замечательно снял "Вечное движение".
      Он послал со мною Инне автолитографию Лисицкого.
      С 22 мая по 5 июня командировка от Союза кинематографистов в Румынию - с показом и обсуждением их и наших работ. Ездили вдвоем с Четверяковым, режиссером из Минска. Бухарест мне снова понравился - уютный, зеленый, с красивыми домами.
      Смотрели и обсуждали много фильмов. Среди них были интересные, но не потрясающие. Хроника, как у нас. Игровое, как у итальянцев, но много хуже. Лучше всего мультики.
      Принимал нас Попеску Гопо, под его эгидой нас всюду возили и многое показывали, но очень замучили банкетами "с румынскими оркестрами", я часто сматывался и просто сидел на бульваре.
      Жили на квартире, под нами был кинотеатр, где шла "Дольче вита", которую я ухитрился посмотреть еще два раза - так она мне стала нравиться. В комнате у меня все время был сумрак - окно закрывали огромные груди Аниты Экберг, рекламной фанерной фигуры. Сквозь них я смотрел на улицу...
      Однажды квартирная хозяйка пригласила меня пойти к ее подруге (Четверяков отправился на банкет). М-м Баянова жила в собственном небольшом доме с большой открытой террасой, где мы пили чай. Она из России и, узнав, что моя мать работала на эстраде, закидала меня вопросами. Я рассказал о реперткоме: что можно, чего нельзя, об условиях работы - что знал. Дело в том, что сама она всю жизнь работает в кабаре, поет и хотела бы вернуться, но вот не знает... Ей под пятьдесят, и в ее годы начинать карьеру у нас на эстраде?.. Посоветовать я ничего не мог, да и что ей мой совет? Но вечер мы провели симпатично, она была знакома с Вертинским, и тут уж я ее закидал вопросами.
      Выступали мы в их "Синематеке", где нам показали "Молчание" Бергмана, которое мне очень понравилось. Потом я выступал по ТВ. Меня поразило огромное число охранников с автоматами, буквально перед каждой дверью, на всех этажах студии.
      По возвращении работаю над сценарием о Щедрине.
      "В огне брода нет" - удивительная картина с удивительной актрисой. Огромное впечатление.
      27 сентября. Готов широкоформатный фильм Дербенева о Майе - "Балерина". Очень эффектно. Но она поносит. Кое в чем и справедливо.
      Вожусь с ТВ передачей о Рине Зеленой. Смотрю ее архив, кино, разговариваем. С одной стороны она хочет, с другой стороны - упирается и замыкается. Пригласил Зяму Гердта в соавторы сценария и комментатором, теперь справляемся с нею вдвоем. Пока много неясного.
      6 ноября. Для киноальманаха ездил в Палех, снимал мастеров. Очень это красивые места. Потом был в Косове, что в Закарпатье. Полное бессортирье, зато ослепительная осень - оранжевые леса и ярко-голубые скалы. Скалы расписал Параджанов несколько лет назад для "Теней", и они так и стоят. Видно, хорошая краска попалась.
      Инна ездила с лекциями в Таллин.
      21 декабря. Затевался фильм о гастролях французского балета, затем я написал заявку "Музы в шинелях" - об искусстве в войну - но все как-то мимо.
      Видел "Дневную красавицу" Буньюэля с Катрин Денев - шикарная картина. Очень понравилась "Необыкновенная выставка" Эльдара Шенгелая.
      Ходили на вечер Вознесенского в цыганский театр, а оттуда с Беллой Ахмадулиной, Волшаниновыми и молодыми цыганками поехали к Виктору Урину и пировали с Вознесенским до утра за свежевыструганным столом. И почему-то пробки открывали топором. Урин веселый, любезный, а "цыганки плясали и визжали заре о любви..."
      У Инны было обсуждение книги, Юренев разругал, но все остальные хвалили и приняли.
      Работаю над "Риной Зеленой" и готовлюсь к "Щедрину".
      1970
      Новый год встречали на Пахре у Ореста Верейского. Он очень славный, нарисовал каждому приглашение. Были Гердты, Элик с Зоей, М.В.Миронова, Андрей Миронов, А.С.Менакер, Ширвиндты, Майя Рошаль с Некричем, Галлай с женой, еще кто-то.
      30 января. Летал в Ленинград на премьеру оратории Щедрина "Ленин в сердце народном" - съемка. Очень необычно. Потом поехали ужинать к Андрею Петрову Майя с Робиком, Людмила Зыкина, к которой Щедрин сватает меня снять картину. "Я давно хочу, а он не хочет", - сказала она, что было для меня полным откровением.
      10 февраля. Были на балетах "Гранд-Опера". "Собор Парижской богоматери" Ролана Пети. Замечательная постановка, хореография, декорации и костюмы Ива Сен-Лорана. Здорово танцуют мужчины (Атанасов, Бонфу), а прима Клер Мотт сильная, но неинтересная. Успех обвальный.
      "Опус № 5" Веберна, хореография Бежара. Очень понравился.
      12 февраля. Сегодня на ТВ привезли все картины, где снималась Рина. Всюду эпизодики, но талантливые, незабываемые, всегда непохожие друг на дружку. Чувствуется, что многие реплики она изобретала сама. Например, в "Дайте жалобную книгу" она придумала этот бюллетень по обмену жилплощади, и за этим сразу вставала ее неустроенная судьба. Очень любила сниматься. Рассказывали, как Александров сказал ей, что в новом сценарии для нее не написали роль, есть только гример, но это мужчина. "Я согласна!" - заявила Рина.
      16 февраля. Идут съемки "Рины Зеленой". Дома снимали ее рассказ, как она выступала на Северном полюсе. В Доме учителя - ее детские рассказы, делает это она замечательно. А в Доме литераторов снимал Ираклия Андроникова - он листал ее записную книжку и рассказывал о каждой записи, там сделанной, - Чкалов, Немирович-Данченко, Утесов, Отто Шмидт и т.д. Как он всегда интересно говорит!
      5 марта. Позавчера прошла моя передача о Рине Зеленой. Отзывы хорошие, но ведь обычно звонят те, кому понравилось, кому же нет - те не звонят. Но я сам увидел затяжки и что Гердт местами мрачноват - там, где надо было говорить с улыбкой, с юмором, он говорил излишне серьезно (хотя юмора ему, как известно, не занимать стать). Это моя вина, я на съемке не заметил и не поговорил с ним.
      Рина Зеленая была очень популярна и прославилась главным образом детскими рассказами и стихами, которые она читала с эстрады так, как их читали бы маленькие дети. Со всеми их интонациями, запинаниями и смешными ошибками. Конечно, тексты писали для нее мастера своего дела, а иногда и она сама. Вообще она человек литературно одаренный, достаточно перечесть ее книгу "Разрозненные страницы", написанную прекрасно. За всю ее долгую жизнь на эстраде, в кино и на радио никто не слышал от нее сомнительной остроты или же просто пустой фразы. Я очень прислушивался к ее оценкам того или другого явления, и они не вызывали во мне желания спорить.
      Когда мы с нею работали над телепередачей, она вела себя очень требовательно, даже придирчиво, часто не принимала моих предложений и постоянно вышучивала меня.
      "Конечно, первым делом вы процитируете Станиславского, что нет, мол, маленьких ролей, а есть маленькие актеры. Во-первых, это неверно, маленьких ролей сколько угодно. А во-вторых, разумеется, приведете в пример Тусузова, что уж совсем смехотворно. Ведь в Театре Сатиры, где он сто лет играет маленькие роли, никто в связи с ним не вспоминает Станиславского, а с ужасом говорят: не страшно умереть, страшно, что в почетном карауле будет стоять Тусузов... И не спорьте со мною (я и не собирался), так оно и есть. И вообще учтите, что про актеров надо рассказывать интересные житейские истории, а не искусствоведческие изыскания. Представьте, приходит человек с работы, садится усталый есть, включает телевизор, видит меня и хочет улыбнуться, а я ему этак доверительно говорю: "Разрешите мне рассказать вам о моем творческом методе". Он, конечно, не разрешит и тут же выключит ящик! На этом наша передача и кончится.
      Я, например, ничего не знаю о творческом методе замечательной Массалитиновой, царствие ей небесное, а знаю кучу всяких историй про нее, от которых она для меня стала еще более яркой и интересной. Как-то раз мы с нею оказались в одном купе, ехали в Горький, она снималась там, у меня были концерты. Я думала - корифейка Малого театра, играла при императоре, взгляд строгий, говорит басом - словом, я забилась в угол. А она так весело заговорила, столько в ней оказалось юмора - и ни слова о театре, никакого искусствоведческого шаманства... - Рина Васильевна строго на меня посмотрела, внутренне грозя пальцем. - Так вот, у Массалитиновой была старая домработница Ксюша, которая очень ее любила и была ей предана, но иногда взбрыкивала. Завязывала пожитки в узел и просила расчет. Варвара Осиповна уточняла: "Уходишь? Ну-ну". Она подходила к телефону, набирала номер и говорила: "Кремль? Это говорит Массалитинова. Позовите, пожалуйста, к телефону товарища Сталина..." Ксюша тут же бросала узел, развязывала платок и сдавалась: "Я остаюсь"".
      Рина Васильевна очень общительная, любит компании, заразительно смеется низким голосом и легка на подъем. Однажды звонит, просит меня к телефону. Инна отвечает, что я не могу подойти.
      - Интересно, чем же это он так занят, что не может поговорить со мною?
      - У него руки в тесте, он делает вареники.
      - Я еду!
      И приехала, мы весело пировали. Приехала вместе с Коте, любимым мужем. Коте был архитектором и очень любил рисовать портреты Пикассо. А внешне был вылитый Штраус из "Большого вальса".
      У Рины Васильевны масса друзей, начиная с академиков и кончая малыми детьми. Пятилетняя Светлана Брюханенко была одной из таких подруг. Рина Васильевна любила ее за то, что она была смешная, толстая и симпатичная девочка. И за то, что она сочиняла прелестные сказки, вполне в духе городского ребенка.
      Так вот, в 1944 году мы пошли на концерт Рины Зеленой в Дом ученых и услышали сказку, которую ей рассказала пятилетняя Светлана. Это было первое исполнение, и сказка имела такой успех у московских ученых, что Рина Васильевна читала ее много раз и в других концертах. Я слышал ее еще в Колонном зале и хорошо запомнил:
      "Жили-были дед да баба. У бабы был плохой характер, и она была очень злая. Все время ругала деда и даже иногда била его! И он часто плакал. Однажды пошел дед в лес за дровами. И хотел он срубить засохшую елку, но вдруг елка заговорила человеческим голосом:
      - Дед, дед! Не руби меня, я еще хочу жить.
      Ну, старик удивился, но спрятал топор. А елка вдруг зазеленела и обернулась доброй феей.
      - За то, что ты пожалел меня, я исполню любое твое желание. Говори!
      Дед думал-думал и попросил, чтобы фея заколдовала его в автомобиль. Фея улыбнулась, взмахнула палочкой и превратила старика в автобус. И тогда он поехал и задавил злую старуху!"
      P.S. 1997. Сегодня публика редко видит Рину Зеленую. Была лишь крошечная, но всем запомнившаяся роль экономки в "Шерлоке Холмсе". "Почему вы не снимаетесь?" - "Не я "не снимаюсь", а меня не снимают, - отвечала она. - Это разница".
      24 марта. Видели новую постановку "Лебединого озера", которую Григоровичу не дали сделать так, как он хотел, то есть с печальным концом, как у Чайковского. После генералки, которую танцевала Плисецкая, концовку велели снова сделать оптимистической! Танцевала Бессмертнова, она по-прежнему многообещающая, но я этому уже не верю.
      30 марта. Государственный симфонический оркестр, возвращаясь из зарубежья, дал несколько концертов в Таллине. Мы приехали туда снимать второй концерт Щедрина, он сам солировал, а дирижировал Светланов. Ночью доснимали крупные планы. Жили там три дня, и Майя каждое утро ходила делать класс в театр. За ней увязывалась маленькая племянница Инны, Юля, сидела и смотрела. Майя подарила ей красный берет.
      2 апреля. Вчера была панихида по Л.В.Кулешову. Ему был 71 год, месяц не дожил до золотой свадьбы. Кулешова я знал с детства, через родных. Он и Хохлова мне подарили свои фото с надписями, когда я увлекался автографами. Потом при его директорстве я учился в институте, и его подпись на моем дипломе. На вручении диплома мы поцеловались и он сказал: "Бриться нужно каждый день"... Кстати. Когда мы отдыхали в Болшево, он сказал: "Вечером зайди, ты оброс и я подстригу тебе шею". "У тебя есть машинка? Чем ты будешь его стричь?" - спросила Хохлова. "Чем, чем... Х..м!" "А я и не знала, что он у тебя такой острый!" - заметила она.
      Как и многие кинематографисты, я был увлечен его ранними картинами, Хохловой, Галаджевым, Барнетом и Оболенским, его книгой о ремесле режиссера.
      И вот вчера мы похоронили его на Новодевичьем.
      20-29 апреля. Ночами в телестудии Останкино снимали "Озорные частушки" в постановке Н.Рыженко и Н.Смирнова с Владимировым и Сорокиной. Это их балет на музыку Щедрина.
      Смотрели генеральную на Таганке "Берегите ваши лица" со стихами Вознесенского, которые он читал из зала. Нам очень понравилось. Майя потом сказала в машине: "Спектакль убеждает, что надо бороться за то, что хочешь сделать. Нужно мне интенсивнее заняться "Карениной"".
      Спектакль Любимова не разрешили.
      17 июня. Вчера вечером корреспондент "Юманите" в Москве Макс Леон позвонил в Переделкино и сказал отцу: "Вася, говорите об ерунде, чтобы Л.Ю. не догадалась и не взволновалась. Мне позвонили из Парижа, что сегодня умерла Эльза". Папа что-то провякал про другое и повесил трубку. Лиля Юрьевна посмотрела на него и спросила: "Что, умерла Эльза?"
      Ночью мы приехали на дачу: Макс, Леруа - член политбюро ЦК КПФ и я за рулем. Л.Ю. все время твердила: "Ну, Эльза мертва, но что будет с Луи?.." Ночью же позвонил Арагон с Мельницы, но так как и он, и Л.Ю. глухие и не слышали друг друга, то за них говорили другие. Арагон просил их прилететь, и на другой день к вечеру были готовы визы и билеты, и 18-го утром они улетели на похороны. Все было сделано на уровне ЦК двух партий.
      Л.Ю. мне сказала (узнав, что мы с Инной хотели приехать с горестным известием лишь утром, чтобы не огорчать на ночь, но Макс Леон нас опередил): "Никогда ничего от меня не скрывай".
      P.S. 1997. В Париже они задержались до середины сентября, а мы с Инной жили у них в Переделкино, я каждый день ездил в город, так как шел монтаж "Композитора Родиона Щедрина".
      29 июня. Сдал "Щедрина" в 3-х частях, получилось, по отзывам, довольно симпатично. Родиону и Майе понравилось очень, хотя Майя несколько была недовольна, что вместо ее танца я иной раз вставлял музыкальный инструмент, который звучал в это время в оркестре. Они только что вернулись из Австралии, которая на них не произвела впечатления, не в пример Сингапуру.
      25 июля. Про Кассиля. Мы шли по улице в Переделкино: Плучеки, Львовские, Орловы - как вдруг на дорогу выбежала Эстер Катаева с криком, что Кассилю плохо, вслед за нею Ирочка Кассиль, и ее повели в Дом творчества за медсестрой и вызвали врача. Приехал его сын, реаниматор. Кассиля привели в чувство, но через несколько часов он умер от инсульта. Лев Абрамович сидел перед телевизором (он болельщик), смотрел какой-то важный матч, и ему от переживаний стало дурно...
      Недавно вернулся из Питера, где снимал двух художников, одного интересного, другого унылого. Вечные проблемы с гостиницами, Ленинградский союз художников не смог достать отель и поселил нас в собственном особняке, кажется, до них там обитала графиня из "Пиковой дамы". На мою долю достался огромный синий зал с тремя гигантскими люстрами, которые зажигались только все сразу, с двумя(!) роялями, всего одним камином, ореховым гарнитуром и восемью высоченными окнами, которые я каждый вечер с трудом закрывал тяжеленными шторами с золотыми кистями. А в углу - моя сиротская раскладушка, где я, замерзнув под утро, укрылся еще и чехлом с рояля. Спальня графини.
      Обедал у Ромы, Райкин был в это время в Переделкино и, как я узнал, прогуливался по дорожкам с Инной. Вот такой контрапункт. У Ромы в гостях было много ее родственников, все славные и все говорили одновременно.
      Мы переписывались с Парижем, с Л.Ю., и 15 авг. 70 г. я, в частности, писал:
      "... Вчера к нам приезжали Клод Фриу и Ирина. Она была буквально в мини-распашонке и все время кутала таз (чтоб не сказать иначе) в платок Инны. Они нам очень понравились, и мы 8 часов подряд говорили, ели и жгли костер. Они произвели на меня неизгладимое впечатление неимоверным аппетитом. Мы три раза садились за стол, они беспрерывно жевали, и если бы не последняя электричка, то неизвестно, чем бы все это кончилось. К обеду приезжал Рязанов, и мы долго говорили про кино и катастрофы. Элик Вам кланяется.
      Сегодня годовщина Вс.Иванова и к ним с утра идет всякий народ. Одна пожилая милая дама крикнула мне: "Здравствуйте, Тамара Владимировна!" Инна долго думала и пришла к выводу, что это из-за того, что я в голубых штанах*. Очень может быть.
      Все утро писал отзыв на сценарий, который должен снимать в Ташкенте про Алима Ходжаева. Сценарист и сценарий никудышные, и отзыв получился разгромно-вежливый".
      23 августа. В кинотеатре "Россия" была премьера фильма "Композитор Родион Щедрин". Смотрели хорошо, а после сеанса подошла кудрявая дама лет шестидесяти и любезно меня спросила:
      - Вам не кажется, что это сумбур вместо музыки?
      - Как, неужели вы еще помните эту замечательную формулировку? - радостно воскликнул Азарик.
      10 сентября. Замечательно интересное зрелище Американский театр танца Элвина Айли. Негры-босоножки. Потрясающие солисты - она высоченная, он малюсенький. Необыкновенно интересная хореография, танцуют спиричуэлс. Мы смотрели две программы и в полном восторге.
      С 14 ноября по 1 декабря были в турпоездке по ГДР с группой кинематографистов. Незабываемое впечатление произвел на нас городок Вернигероде.
      5 декабря. Вдруг позавчера Романов подписал приказ: "В связи со значительным успехом у зрителя утвердить ПЕРВУЮ группу оплаты по фильму "Аркадий Райкин"".
      Такие сборы, что замалчивать и скупиться стало невозможно и стыдно. Хочется так думать.
      Райкин после кучи поправок и разговоров вокруг его нового спектакля "Плюс-минус" слег в больницу. Нам представление понравилось.
      Смотрели:
      "Чайковский" Таланкина - во многом пошло, на потребу иностранцам, но Иннокентий Смоктуновский - замечательный.
      "Ребенок Розмари" Романа Поланского. Очень здорово.
      "Бег" Алова и Наумова нам не понравился, за исключением частностей. К слову - Е.С.Булгакова перед смертью успела увидеть фильм на двух пленках.
      "Салют, Мария" Хейфица - старомодно и скучно.
      "Городской романс" Тодоровского - мило, но не больше.
      12 декабря. Закончил "Ленину посвящается" - выставка живописи, посвященная столетию В.И. Сама выставка была вполне "так себе", только понравился мне Моисеенко. Я потом летом ездил по городам (Ленинград, Таллин, Ташкент), снимал художников в мастерских, брал интервью. Все инстанции и все республики требовали своего, и получилось "Чего изволите?"
      В декабре Козинцев показывал своего "Короля Лира", мне понравилось, но не больше. Был у нас дома, а Элик с Зоей устроили в его честь прием, для которого я испек хачапури.
      22 декабря. Ездил с Кладо на конференцию в Куйбышев. Картины бузовые, но одна (Саратовской студии) потрясла меня - "Когда цветут подснежники". Это настоящее письмо с фронта погибшего школьника, текст звучит на фоне выпускного бала в этой же школе двадцать пять лет спустя...
      А ребята все кружатся в вальсе, все кружатся, кружатся.
      1971
      [Должны были встречать Новый год у Элика на даче, но его машину треснул грузовик и он лежит с легким сотрясением мозга.
      5-го я уезжаю отдыхать в Репино, а Инна едет в Свердловск.]
      12.1.71 Свердловск. Из письма Инны:
      "...Началось все плохо. Поезд опоздал, и я приехала в 24.00. Меня не встретили (разминулись). Стою растерянная, с яуфом*, 4 коробками в черной сумке и чемоданом. Потом взяла носильщика, сдала все в камеру хранения и пошла звонить. Начались охи-ахи, я добралась до гостиницы и повалилась без сил. В 8 утра меня разбудила горничная - шел дождь и она проверяла, не протекает ли крыша. В начале 10-го мне позвонили, что у меня первая лекция в 11 и потом еще две - с корабля на бал. Все прошло хорошо. После третьей ко мне подошла восторженная девица и сказала, что она ничего более интересного не слышала! А какой-то мужчина спросил, нет ли у меня личной "Книги жалоб и предложений", дабы внести свою благодарность".
      19 января. Живу-полуотдыхаю в Репино, пишу сценарий "Шекспировский клуб" о том, как дети одной московской школы ставят Шекспира по-английски - ни более, ни менее. Из письма Лиле Юрьевне:
      "...Завтра поеду на "Ленфильм", там Козинцев будет смотреть две картины Параджанова о Саят-Нова. Две - одну оригинальную, а другую ту, которую отредактировал Юткевич по просьбе Параджанова (?), сократив и вставив надписи. И эта юткевичевская версия будто бы очень плоха и будто бы что-то затевается, чтобы Юткевича не выпускать. Ничего не могу сказать, так как еще не видел. (Это между нами.)
      Из театра выгнали Дудинскую и Сергеева и говорят, что помогло бегство Нат.Макаровой.
      Помните, летом 1947 года вы отдыхали где-то в этих местах с Эльзой и Арагоном. В каком-то деревянном доме отдыха, и был отдельный ключ от уборной, которая стояла во дворе. А папа с Арагоном ходили в баню. Я к вам приезжал из Ленинграда, где был на практике у Козинцева. Тогда еще были карточки, и вы мне давали батоны белого хлеба, которые были не в состоянии съесть вчетвером, и они у вас оставались. Где это было?
      Птицам кидаю с балкона хлеб и колбасу, они все склевывают. Это, в основном, голуби. Если открыта фортка, то они влетают в комнату, какают и пьют кефир, даже пробивают металлическую пробку. Вот".
      [7 февраля. В Репино смотрел много картин. Отдельно стоит "Цвет граната" Параджанова. Ничего не ясно, но замечательно интересно. Фрески, миниатюры. Изумительно красиво (смотрели на "Ленфильме" с Козинцевым без перевода). Правда, потом прочел режиссерский сценарий, но и он не прояснил. Русские говорят про живопись: "Как похоже", а французы: "Как красиво!" Тут можно сказать словами французов.
      8 февраля. Сегодня позвонил в Киев Параджанову. Он говорит, что работы нет, денег нет, живет продажей мебели. Написал сценарий "Бахчисарайского фонтана". Папа читал воспоминания, последние дни Маяковского, очень интересно.]
      20.1.71. Из письма Инны:
      "...Пишу тебе из Нижнего Тагила. Переезд был трудным, рано утром из Челябинска, в Свердловске тут же на поезд, с поезда сразу на лекцию, не заезжая в гостиницу. Город довольно страшный, окружен кольцом заводов, выпускающих не просто дым, а какой-то смрад. На следующее утро пошла в Краеведческий музей, но он был закрыт. Мой импресарио добился, что мне одной его открыли. Музей оказался интересным, сохранилось многое, связанное с Демидовыми, часть их роскошного домашнего убранства - расскажу подробнее при встрече. В художественной галерее есть несколько Коровиных, Серебрякова, Судейкин.
      Прочла здесь четыре лекции, одну прескверно, ибо в зале сидели тридцать человек и не на кого было опереться. Две другие лекции были при переполненных залах, но большинство публики - неандертальцы. И только на последней было человек сто пятьдесят, но зато интеллигенция, и читать было легко. Прочла четырнадцать лекций, осталось шесть, уже легче.
      Гостиница паршивая, к тому же что-то случилось с водой и все уборные закрыты. На мой вопрос "Как же быть?" дежурная ответила - "Как хотите"...
      ...В Качканаре все прошло быстро и без особо тяжких последствий. Слушатели были, не в пример нижнетагильцам, не из уголовников, так что слушали не шелохнувшись и заинтересованно. В Свердловск приехала в 5 утра, в поезде разбудили в 4, так что спала я 4 часа. А когда приехала в гостиницу, выяснилось, что импресарио что-то не так оформил и номера нет, вдобавок какой-то пленум, так что номеров и не будет. Как он в 8 утра добыл номер непонятно, но сейчас я устроена. Через час еду на какой-то номерной завод читать, а в 21 у меня лекция в крупнейшем киноклубе, пожалуй, самая ответственная".
      [15 апреля. Продвинулось дело с моей заявкой на "Плисецкую" в телевизионном объединении "Экран". Кстати, когда Майя все время говорила про мою картину о ней - "мой фильм", "в моем фильме", - Л.Ю. ей резонно заметила: "Почему вы так говорите? Это все равно, что Иван Грозный говорил бы о фильме Эйзенштейна "мой фильм"... "Иван Грозный" - это картина Эйзенштейна о нем, а "Майя Плисецкая" - это фильм Катаняна о вас". Помогло.
      Из разговора с Л.Ю. об Эльзе: "Эльза очень переживала старение". "Почему? Ведь это было для нее не главное... Она же писала..." - "Ну, что ты! Она ведь много достигла этим" (Л.Ю. имела в виду внешность).
      29 мая. Снимаю "Шекспировский клуб". Уныло. Самодеятельность, и никому это не нужно. Завтра буду говорить с Каюмовым о какой-то картине в Ташкенте.
      Элик худел в Институте питания. Мы не сегодня-завтра покупаем машину, одолжили две тысячи семьсот рублей. У Вали, Махнача, Гребнева. Инна уже катается с инструктором.
      30 мая. Говорил с Каюмовым. Наверное, поеду в Ташкент, снимать картину про Алима Ходжаева.]
      18 июля. Суматоха, обусловленная кинофестивалем. Инна уже два дня якшается с японцами: интервьюирует, показывает Москву, опекает новичков, извергая на них поток информации, и наставляет несмышленых. Кстати, о последних: одна японская критикесса внушала Инне (впервые попав в СССР!), какие счастливые советские женщины: им не надо бороться за свои права, профсоюзы стоят на страже их интересов, они свободны и независимы и при социализме у них жизнь течет иначе, чем в Японии. И как их делегацию хорошо тут принимают, но вот только в меню совсем нет фруктов, а они так к ним привыкли, не может ли Генс-сан проводить ее в зеленной магазин, чтобы она прикупила овощей и фруктов? И Инна злорадно поволокла ее по всем овощным магазинам улицы Горького - в разгар лета всюду лежал только "лук зеленый несортовой" с кусками земли. На следующий день японка уже не заикалась о преимуществах наших женщин.
      21 июля. Только что вернулись из кино, где видели английский фильм "Дочь Райана" о борьбе ирландцев с англичанами, но, главным образом, про любовь плюс замечательные пейзажи. Поскольку фильм синерамный, современно-откровенно-любовный, а мы сидели, задрав головы, в третьем ряду, то постельная сцена происходила буквально у нас на головах, а каждая грудь героини была величиной с пятиэтажный дом... Ушли подавленные.
      23 июля. Л.Ю. лежит в больнице с подозрением на инфаркт, но рвется домой. Сказала, что если мы ее не увезем, то она сама выйдет на улицу, возьмет такси и уедет. Таки уедет.
      8 августа. Переделкино. Вчера, когда мы загорали на участке в чем попало, вдруг по дороге к Леониду Ленчу зашли две куртизанки - нарядные, веселые, сверкающие и немолодые Люся Ильющенко и Марина Фигнер. Люся сказала, что Юткевич с трудом выкарабкивается из инфаркта, все еще лежит. "Сережа говорит, что он не хочет ни ставить картин, ни писать книг, ни ездить в Канн, а только своими ногами ходить в уборную!"
      24 августа. Вчера смотрели пьесу Эльдара и Брагинского "Сослуживцы", которую привез на гастроли Пермский театр. Нам понравилась и пьеса, и постановка, и как играют - из шести актеров четверо очень хорошо, а двое нет. Публика спрашивала билеты за два квартала, а в зале смеялись, охали и переживали, как в детском театре.
      В воскресенье в Переделкино зашла, ковыляя, Рина Зеленая с Коте, мы их усадили обедать. Велела, чтобы мы всем знакомым режиссерам говорили про нее пусть снимают! Действительно, несправедливо, что ее так редко приглашают. Коте пыжился. Рина принесла баночку маринованной с чесноком скумбрии за шестьдесят копеек: "Это в связи с тем, что на Автозаводе устроили бесплатный рыбный обед на тысячу пятьсот персон в рекламных и пропагандистских целях. И я впервые поддалась агитации", - пояснила она, хотя там и не была.
      Вечером пришел Лева Гринкруг, разговор зашел об эвакуации, и он рассказал, как ехал в Сталинабад мимо Курьи, где его встретили Л.Ю. и отец. А я хорошо помню письмо из Курьи в конце 1941 года (оно у меня хранится), где Л.Ю. писала мне в Омск, как они ходили встречать Леву с одеялом и буханкой хлеба. Наконец встретили - он ехал с кинематографистами в поезде, сплошь составленном из вагонов электрички.
      P.S. 1997. Позже прочитал похожее: Ахматова в эвакуации несколько дней ходила на вокзал встречать эшелон, в котором ехал дистрофик Н.Пунин из Ленинграда...
      [3 октября. 9 июня купили, а 30 июля разбили "Жигули" вдребезги. Сегодня все еще чиним. 6 октября должен уехать в Ташкент делать картину про Алима Ходжаева.]
      26 октября. Живу в Ташкенте. Вчера прилетел мой герой Алим Ходжаев. Изысканно-интеллигентный узбек, все время скалит зубы. Вчера у него обедал, квартира в привилегированном доме с милиционером в подъезде. Все европейское телевизор, книги, виски, а плов ели руками из одного блюда. Правда, дали полную сервировку, но я попросил не церемониться. Плов был потрясающий.
      Про моего Ходжаева Тамара Ханум заметила: "У него нет ничего такого, чтобы хотелось сказать: "Встань, подойди сюда"". Тамара Артемовна интересная, яркая личность, она красивая и глухая. До сих пор выступает, прорываясь сквозь возрастные и административные кордоны. Костюмы у нее немыслимой красоты и роскоши.
      Сам Ходжаев оказался человеком симпатичным, веселым, воспитанным, но как актер не производит впечатления. Говорят, в молодости, когда он был героем-любовником, он в каких-то ролях имел успех, но сегодня - ничего интересного.
      Ходжаев, вернувшись из Москвы с заседания комитета по Ленинским премиям, сказал мне, что Щедрина не ставили на голосование, чтобы не травмировать, а "утешительно" отложили на следующий раз. Вот так "Ленин в сердце народном"!
      4 ноября. Смотрел Ходжаева в коронной роли - Алишер Навои. Говорящий памятник. Все остальные в спектакле просто хлам, никто не играет, спешат пробормотать текст, чтобы поскорее удрать домой. Попал я в историю. Но сценарий сегодня приняли на редсовете с небольшими частными замечаниями.
      Живу в гостинице ЦК, где в столовой все стоит баснословно дешево. Например, второе блюдо: осетрина с гарниром - шестьдесят пять копеек, судак тридцать две копейки! Огромный кусок дыни - четыре копейки. Я решил, что меня разыгрывают. Ан - нет.
      5 ноября. Из письма мамы в Ташкент:
      "...Мне звонили из музея Маяковского, уговаривали меня встретиться или написать что-нибудь, или отдать то, что написано, обещая хранить все тайны, так как "пора наконец восстановить правду о Маяковском". Я все выслушала, вежливо помалкивая, и сказала, что подумаю. Пусть теперь ждут звонка до морковкиных заговен. Это все, конечно, штучки его сестры Людмилы Владимировны, которая считает меня главным орудием в потоплении известной тебе особы*. Само собою разумеется, что я не хочу иметь с ними никакого дела".
      9 ноября. Ташкент. Прилетела Инна из Фрунзе, где она читала лекции, и мы смотрели спектакль "Кровавый мираж" с Ходжаевым в главной роли. Сто двадцать девятое представление! Слушали русский перевод в наушниках, и чтица за весь вечер ни в одном слове не поставила правильного ударения. Все же мы усвоили, что действие происходит "в одной из ближневосточных стран" сразу после войны в эмигрантской антисоветской среде. Потом вдруг оказалось, что умер Сосо, а куда делись восемь лет после смерти Гитлера, так мы и не выяснили. После этого в ход вступили законы восточной драматургии - яд, кинжалы, самоубийства и танец живота (довольно жирного). Публика на все очень живо реагировала, как будто до этого спектакля никогда не видела ни кино, ни ТВ. Героиня (тоже упитанная, но не танцовщица, а западногерманская резидентка), все время щелкает пальцами, требуя виски, и закидывает его в глотку, как добрый алкаш. Про нее в буклете мы прочли, что она "подчиняет свой женский шарм, свой темперамент и присущую ей страстную мысль на сцене раскрытию характера политической авантюристки". Ни шарм, ни страстная мысль, однако, не помешали ей покончить с собой под дружные аплодисменты зала.
      До этого смотрели пьесу с узбекским названием, где в первом действии, не успевает открыться занавес, как мой герой - злодей деверь - бросает младенца в кипящий котел. Из чего же делать картину?
      8 ноября. Из письма мамы в Ташкент:
      "...Люда Белова рассказала, как хоронили Михаила Ромма. Была огромная толпа перед Союзом и в зале, выступал Баскаков, потом очень хорошо и правильно Плятт, кот. говорил, что нельзя так травить и дергать талантливых людей, студент ВГИКа. Потом на кладбище тоже была огромная толпа, говорил Александров (паршиво) и очень хорошо Марлен Хуциев. Словом, похороны были очень сердечными.
      На его картине (про современный мир) умер сначала директор, потом Семен Зенин, и Ромм сказал: "Ну, я буду третьим". В день его смерти Кузьмина поехала купить ему пижаму (он на следующий день должен был лечь в больницу) и вернулась с дороги, так как ей стало тревожно. Он сказал: "Как хорошо, что ты вернулась, мне что-то плохо". И через полчаса потерял сознание и умер".
      17 декабря. Ташкент. Съемки почти кончились, монтирую. Никак не могу привыкнуть, что ни слова не понимаю в снятом, все на узбекском, сижу с переводчиком.
      Вечера провожу у Тамары Ханум. На днях в самом большом зале у нее будет концерт, и она все время что-то шьет и нанизывает. А также готовит вкуснейшие плов с курицей, лепешки с кинзой и салат из лука с гранатами.
      Рассказала, как с Кари Якубовым (крупнейший музыкант, первый ее муж) и одной азербайджанкой в 20-х годах приехали в Париж с концертами. Азербайджанка училась в Италии, знала несколько слов и стала на итальянском просить таксиста отвезти их в мечеть. Тот ни бум-бум. Тогда Кари Якубов в сердцах плюнул и матюгнулся, а шофер радостно закричал: "Вы русские?!" (Одеты все были в халаты и шаровары.) Поехали в мечеть. Там радостно на них кинулись - узнали по концерту. И попросили Якубова прочесть Коран - с выражением, хорошим голосом это в виде большой чести для него. Женщин отвели в какой-то закуток, а Кари начал читать и все прихожане - молиться. Вдруг Тамара слышит какой-то шум и крики: оказалось, Якубов читал Коран, вставляя туда строки Маяковского (в переводе Хамзы). Еле ноги унесли.
      1972
      11 марта. В Киеве останавливался у Параджанова, который все такой же, но возведенный в квадрат.
      Он полон замыслов и идей, которые его захлестывают, но реализовать ничего не может. Удивительно, как он сумел поставить "Тени...", эту ни на что не похожую картину. Даже если он ничего не сделает больше, то все равно останется в истории кино.
      Дома у него музейной красоты вещи. Письмо Феллини, полное комплиментов, вставлено в золотую рамку, украшено павлиньим пером и засушенными незабудками. Оно начинается словами "Мой дорогой Серж!" Рядом висит письмо Анджея Вайды, который обращается к нему так: "Уважаемый коллега и Учитель!"
      У изголовья кровати горит каретный фонарь. На потолке висит изящный золоченый стул вниз дном, чтобы все могли прочесть: "Из гарнитура Его Императорского Величества Николая Второго". Не родной ли брат "подсвечника Богдана Хмельницкого"?
      В воскресенье я застал Сергея сидящим перед старой картиной украинского мастера: в хате, полной бытовых подробностей, беседовали гуцулы. Он неотрывно смотрел на полотно, пока не стемнело. "Это потрясающе, - сказал он, очнувшись. - Но у меня нет денег, чтобы ее купить".
      С деньгами действительно катастрофа. Сережа в простое, и ему не платят ни копейки. Гости приносят еду, но сами ее и съедают. Я же - богатый столичный режиссер! - получаю аж два рубля шестьдесят копеек суточных! Утром дал ему денег, чтобы он купил на завтрак хлеба, масла и сосисок. Ничего этого он, конечно, не купил, а принес банку оливок.
      - Господи помилуй, зачем нам оливки, когда нет хлеба?
      - Да ты посмотри, как это красиво!
      И он поднес банку к окну, в которое било зимнее солнце. В его лучах, на просвет, это действительно было красиво.
      Весь он в этом - не хлебом единым.
      29 июля. Репино - Ленинград. Смотрели вечер балета Якобсона - миниатюры, которые привели нас в неописуемый восторг. Министерство культуры еле разрешило спектакль (изъяв из него еврейские номера), но не разрешило его никуда вывозить. Дураки и сволочи. Очень здорово поставлены две миниатюры скульптуры Родена - на музыку Берга и "Город" на музыку Вебера по рисункам Мазереля. Но, кроме того, Якобсон поставил нового "Лебедя" Сен-Cанса, мне понравилось больше старого. Художники Стенберг, Левенталь, Збарский. Очень было интересно, хотя труппа не слишком сильная.
      Позвонили Нине Черкасовой, ее дача по соседству.
      - Когда вы придете?
      - Когда хотите.
      - Только не завтра.
      - Хорошо, будем созваниваться.
      На "завтра" мы уехали в Ленинград, а она начала нам звонить без конца, ибо был день рождения Черкасова, она позвала Козинцевых и хотела, чтобы мы тоже пришли, но во время разговора со мной на нее "что-то нашло" и именно на "завтра" она нас и отменила, о чем несказанно жалеет - словом, теперь предстоит большой перезвон, а мы-то радовались, что уехали от телефона...
      3 августа. Наконец выбрались к Нине Николаевне, гуляючи. После смерти Черкасова вроде бы все на своих местах. Инна с Ниной все время говорили о "Жигулях", ГАИ и ценах на бензин, а у меня было такое впечатление, что я сижу в гараже.
      15 августа. Из письма Л.Ю. (Переделкино):
      "...Такси из-за пожаров не разрешают ездить дальше окружной дороги. Новое дело! Как мы теперь будем циркулировать? Надеемся, что это не надолго. Вчера вечером у нас были Рая Кирсанова с мужем (Егор Зубков). Его посылают на 4 года в Париж (теле-радио), и они приезжали попрощаться.
      Предыдущее письмо тебе отвезли Вознесенские. Андрей читал массу новых интересных стихов. У обоих вышли книги. Читаем с удовольствием".
      12 сентября. Мы начали ездить на машине, и это нас очень волнует. Возвращается Инна домой и говорит:
      - Послушай, я сегодня замечательно вышла из ситуации. Поставила машину и пошла во двор издательства "Искусство". А когда вернулась...
      - Подожди, что ты делала в издательстве?
      - Ничего. Мне дали сигнал моей книги "Меч и Хиросима". Но когда я вернулась, то увидела...
      - Подожди! Ну, и как сигнал?
      - Нормально. Так вот, машина...
      - Но как выглядит книга? Обложку переделали?
      - Конечно, куда они денутся? Так вот, я увидела, что машину кто-то сзади заставил и...
      - Господи! А как фото, все напечатали? Подписи на месте?
      - Наверно. Ты слушай. Я смотрю в зеркало и вижу, что могу подать назад всего ничего. Но я...
      - А шрифт ты посмотрела? Какая бумага?
      - Да при чем тут бумага? Я ведь могла его стукнуть бампером! А если подать вперед, то...
      - Сколько же вышло страниц?
      - Ты лучше послушай, как я вышла из положения. Я дала чуть-чуть назад, но в это время...
      - Дай скорее посмотреть книгу.
      - Поищи, она где-то в сумке. Так слушай: в это время передняя машина уехала, и я свободно вырулила! Представляешь? Такое везение!
      Эту историю любил Аркадий Исаакович Райкин.
      7 ноября. Концертная ставка Райкина сто четыре рубля выступление в концерте, один-два номера. А в спектакле он играет четырнадцать номеров, и получается сорок шесть рублей. И уговаривают: "Зачем вам театр? Выступайте на эстраде, ведь какие деньжищи! И легче". Всячески пытаются закрыть ему рот.
      В разговоре с ним Фурцева прямо говорит, что нет на него спроса из-за границы. На самом же деле его приглашают и Канада, и ФРГ, и Франция. Нормальная врунья.
      Сняли на ТВ два его монолога. Звонят из редакции, что Лапин вырезал какие-то фразы. Райкин звонит Лапину, тот лжет: "Я вырезал? Да никогда себе этого не позволю. Это они сами там в отделе себе напозволяли". И бросился в редакцию, чтобы вздрючить тех, кто посмел сказать Р. о купюрах: "Кто посмел? Зачем сказали?" Завтра должны показать - интересно, восстановят ли?
      1973
      23 января. Вечер в Доме кино - 75 лет Эйзенштейну. (Среди прочих выступал я.) Кадочников рассказал:
      "Эйзенштейн говорил Названову, игравшему Курбского: "Ты знаешь, как конь ведет себя, когда хочет кобылицу? Да будь она хоть на горизонте, он к ней полетит во весь опор, сметая все на своем пути - огонь из ушей, дым из ноздрей! Так и Курбский стремится к власти".
      Названов начал репетировать. Эйзенштейн смотрел в объектив, дал мне взглянуть. Спрашивает: "Кого он играет?" - "Курбского", - отвечаю. - "Нет, говорит Сергей Михайлович. - Он играет жеребца"".
      [9 февраля. Снимал у Александрова. Поразительно вне возраста Орлова. Вблизи и при ярком свете просто хороша. Но чуть свет не тот или ракурс...
      18 февраля. "Книга про Эйзенштейна" Шкловского полна воды, рассуждений около, а фактов интересных мало. Про Перу целая глава, а пустая. Заметил одну неточность: Шкловский пишет, что Э. в гробу был покрыт золотым платом, золото смешалось с пеплом после кремации. На самом же деле, когда гроб опустили, вниз бросился директор картины "Иван Грозный" (кажется, Анцелович) и, прежде чем гроб попал в печь, сорвал плат - он числился на картине! Так что с пеплом золото не смешалось.]
      25 марта. Читаю критику Л.Ю. (в рукописи) книги Перцова*. Очень здорово и умно. Уязвимы только те места, где Л.Ю. пишет о сестрах. В остальном же все предельно убедительно.
      Снимали в доме Чайковского в Клину. Письма его хранятся там в особом бункере, все очень научно. Нас туда пустили, показали, но снимать там было не с руки. Сотрудник дома рассказал, что письма Чайковского к фон Мекк хранились у ее сына, которого в 1925 году расстреляли. Семью - выслали. Все - в том числе и письма Ч. - конфисковали. Но много лет подряд музей покупал эти письма у каких-то лиц, явно подставных, поскольку - разных. Как они к ним попали, никто из них не говорил. Музей был уверен, что гепеушник в свое время их захапал и постепенно продавал. Уже в пятидесятых годах по почте пришла последняя партия, анонимно, бесплатно. Но трех писем все же недоставало. И когда умер Борис Асафьев, выяснилось, что они были у него и он их завещал музею. Никто там не знает, как они к нему попали. И музей засомневался, что письма много лет продавал гепеушник... Но так или иначе, теперь все письма Чайковского к фон Мекк собраны и хранятся в Клину. (Такова версия музея.)
      11 июля. Плисецкая надеется, что Шостакович согласится писать музыку к одноактной "Чайке". Но он отказывается, говорит, что ничего уже не может. "Но ведь вы только что сочинили квартет", - сказала ему Майя. "Я его сочинил раньше, давно. А сейчас только записал".
      Ездим в Переделкино на уик-энды. Л.Ю. очень слабая, вокруг одни неприятности в связи с приближающимся юбилеем Маяковского.
      Фурцева сказала Ролану Пети, что балет "Маяковский" мы не пригласим, так как Юрий Жуков убедил ее, что это не для нашего зрителя. "Значит, красные знамена никому не нужны, даже вам", - заметил Пети.
      13 августа. Приезжал на дачу к Л.Ю. Шкловский. Вернее, я привез его с соседней улицы, у него очень болят ноги, еле передвигается. Л.Ю. его спрашивает: "Хочешь чаю? Хочешь подложить подушку под спину? Хочешь сесть в качалку?" Он на все отвечал: "Нет".
      - Чего же ты хочешь?
      - Я хочу играть в футбол.
      - Ну, в западную команду тебя не возьмут. А в нашу ты вполне можешь со своими ногами...
      - У меня был знакомый цензор, - сказал Шкловский. - Он говорил: "Моя задача - поскорее найти главную идею произведения, чтобы ее изъять!"
      16 декабря. Вчера Майя что-то рассказывала и никак не могла вспомнить фамилию одного актера:
      - Ну этот... как его? Во МХАТе. Ну, самый главный пьяница у них, который Ленина играет...
      - Смирнов?
      - Да, конечно.
      Маленького мальчика повели в оперу. Он пришел в восторг: лошади, цветные дымы, костюмы, рухнула башня...
      - А музыка тебе понравилась?
      - Да там никакой музыки не было, там все время пели!
      1974
      4 января. Приступил к фильму о Людмиле Зыкиной. Ее творчество всегда было как-то далеко от меня, я никогда не ходил на ее концерты, не покупал пленок так, время от времени слышал ее по телевизору и отдавал должное красивому голосу. Но теперь я прослушал целиком ее большой концерт и пришел в восторг. Есть от чего - огромный красивый голос, талант, артистическое обаяние и какая-то удаль, размах в исполнении. Правда, репертуар довольно неровный, но для фильма нужно каких-нибудь двадцать песен, и их, конечно, отобрать можно будет с легкостью. Откуда-то возник Игорь Ицков, который один раз уже писал о ней сценарий для "Ленфильма", но вскоре выяснилось, что это фольклор. Сам о себе и пустил слух. Такие у нас нравы. Но Зыкину он знает, так как закончил о ней книгу, она наговорила. И вообще он вроде бы ее пресс-атташе. Он и устроил первую встречу. А знаком я с нею был и до этого, снимал ее в "Оратории" Щедрина.
      Живет она в высотке на Котельниках. Встретила в длинном халате, без шиньона - "Извини, Вась, я побаливаю". Сразу на "ты". (Так со всеми, кто не выше.) Ну, и я стал тоже "тыкать". Квартира обставлена богато, все новое-новое, гарнитурное. Шикарно, но не артистично. Втроем разговариваем, строим планы, из ее замечаний я понимаю, что она хочет спеть в фильме романсы. Кто возражает? Сценарий писать будет Игорь.
      23 января. Был в Ленинграде на съемках "Стасова", еще месяца полтора работы. Очень интересные коллекции его, что собраны в Публичке. Долго и скрупулезно снимали. А во дворце Кочубея восстановили зал суда, что в его времена там находился. И отраженно снимали процесс. Вообще, не такой уж скучный старик, как я думал раньше, глядя на его бороду. Оказалось, что когда-то он был молодым.
      "Заводной апельсин" Кубрика произвел большое впечатление.
      3 февраля. Для "Стасова" снимал "Руслана и Людмилу" в Большом. Вот где кошмар-то! Восстановлены все купюры, что придало спектаклю необыкновенную скуку. Поставлено вяло, все в темноте - в лучших традициях "Вампуки".
      10 февраля. Инне отказали в поездке в Италию туристкой. Конечно, не говорят, кто отказал и почему. Неприятно и противно. Завтра начнем выяснять, но можно заранее сказать, что ничего не узнаем, все наврут и скроют.
      В 1971 году Плисецкая привезла нам из Лос-Анджелеса сувенир: запаянную консервную банку с водой из океана, а в ней закрытая ракушка. И была наклейка: "Если вам повезет, то там может оказаться жемчужина". Все это лежало у нас несколько лет. И вот, когда Инну не пустили в Италию, мы очень огорчились и, чтобы развлечься, решили открыть эту забытую банку. Взяли консервный нож и, точно шпроты, вскрыли ее. Сразу резко запахло морем! Внутри мы увидели воду, водоросль и маленькую закрытую ракушку. Мы осторожно открыли ее ножом и... закричали от восторга! Внутри лежала жемчужина, она излучала свет, необыкновенно сияла, сверкала перламутром. Мы замерли, пораженные, а жемчужина у нас на глазах стала изменять цвет, как бы тускнеть и вскоре обрела вид обычный, а не первоначальный, какой она предстает перед "искателями жемчуга". И нам тоже довелось увидеть ее в первозданном виде! Сама раковина внутри была ослепительно перламутровая. Мы все поставили в холодильник, открыли шампанское - и на душе стало полегче.
      Вскоре из жемчужины сделали кольцо, Инна иногда носит его и сегодня.
      15 марта. Вера Красовская прислала свою новую книгу - о Нижинском. Пишет она прекрасно, беллетризируя факты, но достоверность не исчезает. Во всех ее книгах - и здесь тоже - видна ее неприязнь к Фокину, мне непонятная.
      В конце марта рассказала Светлана, жена Сережи Параджанова:
      "На суде Сергей был и прокурором своим, и адвокатом, и судьей. Он вел себя совершенно по-разному. Он был необычайно красив в эти дни. Ему шла борода, и на бледном лице - удивительной красоты глаза. (Я так мечтала, чтобы у сына были такие же глаза. Но нет, украинская кровь победила армянскую, как ни странно.) Сергей успел сделать мне комплимент, когда я выступала свидетелем, он сказал, что я очень хорошо выгляжу и мне идет черный берет в стиле ретро.
      К концу суда произошла такая странная мистическая вещь. Как в плохом кино. Вдруг резко потемнело, даже зажгли электричество. И огласили приговор - пять лет! Вместо года, как ожидали. У Сергея были глаза раненого оленя. Он смотрел на меня, я отвернулась, потому что невыносимо было смотреть на него в тот момент, невыносимо. Громко зарыдала Рузанна, его сестра. Сразу за оглашением приговора сверкнула молния и раздался гром, а дождя не было. Просто какая-то кара, кара Господня.
      На следующий день нам разрешили свидание. Мы виделись через стекло и говорили по телефону. Он был уже обрит и очень этого стеснялся. Я же приободрила его, сказав, что ему это идет. Он был лихорадочно настроен, но пытался утешить меня. Я сказала: "Сергей, не волнуйся, мы подаем кассационную жалобу".
      Вскоре после приговора, который оставили в силе, первый секретарь ЦК КПУ Щербицкий сказал на очередном пленуме: "Наконец-то так называемый поэтический кинематограф побежден!"
      Это было буквально по свежим следам событий".
      23 мая. По поводу Сережи. Отчаянию Лили Юрьевны не было предела. Она в свои восемьдесят три года нашла адвоката, помогала Рузанне писать ходатайства, всех будоражила, чтобы заступились. Тоже очень старый Виктор Шкловский боролся вместе с нею. Однажды в Переделкино Инна привезла его на дачу к Лиле Юрьевне всего-то на соседнюю улицу, но ноги не ходили. Виктор Борисович показал Лиле Юрьевне черновик письма на имя католикоса, которое она ему посоветовала написать. Они вместе кое-что в нем изменили, добавили, и за подписью Шкловского письмо было отправлено.
      Письмо осталось без ответа. Все другие попытки хотя бы смягчить приговор а их было немало - ни к чему не привели. И потянулись для Параджанова годы неволи...
      1 августа. Понимая, что со сценарием ему не справиться, Ицков мне позвонил и предложил соавторство. Джентльменское соглашение, ибо договор с ним уже заключен. Что делать? Сел и в четыре дня все написал, безо всякого джентльмена, он только подписался. В который раз такое со мной? Хоть бы однажды наоборот...
      Худсовет и Главк сценарий прошел благополучно, теперь можно запускаться. Дали прочесть Зыкиной, она ничего вразумительного не сказала, и у меня впечатление, что она прочла его с пятого на десятое. Может быть, это и к лучшему?
      5 августа. Вчера сели с Люсей в ее "Волгу" и поехали в сумасшедший дом. На Канатчикову дачу, где ее мама много лет до войны была конюхом, а тетки до сих пор работают санитарками. Зыкина мне все показала, вспоминая: "Вот здесь маманя занималась ликбезом, а я сидела под столом и играла бахромой скатерти". И в клубе сумасшедшего дома она впервые вышла на сцену в детской самодеятельности. Неисповедимы пути!
      Потом поехали к домику на окраине, где она родилась. На этом месте теперь склад, и сторожихи с умилением узнали, в каком святом месте они несут караульную службу. Сняли мы эти места, где прошло ее детство.
      Машиной правит Зыкина сама, ездит как попало, постовые начинают было свистеть, но, увидев за рулем ее, вытягиваются и радостно отдают честь! "Свисти, свисти", - смеется она, выезжая на красный свет.
      25 сентября. После Югославии. Гастроли Зыкиной (с 27 августа по 7 сентября) прошли с настоящим большим успехом. На сцене она не дает себе никакой поблажки - в провинциальном городке на Адриатическом побережье она поет с такой же отдачей, как в Колонном зале, в полный голос, с многочисленными "бисами". Работает в высшей степени профессионально, никаких капризов, полосканий, замираний перед выходом. Иной раз и не взглянет, что за зал, - выходит и поет. В артистической сидит в просторном капоте, нагримированная, платье надевает перед выходом. Часто принимает валокордин. В кулисе стоит Лена, ее камеристка, в руках у нее термос. Зыкина прихлебывает из него чай, когда уходит под аплодисменты за кулисы. Кстати, сколько бы я ни бывал с нею на приемах или обедах, ужинах, я никогда не видел, чтобы она "пила". Так, ерунду какую-нибудь - два глотка сухого вина, полнаперстка коньяку. Да и как же певица может пить? Это одна из басен про нее.
      Работать в Югославии нам было трудно - мы вдвоем с Серовым и осветители, и администраторы, и звукооператоры, и ассистенты, и электрики. Грузили и разгружали. Вдвоем проводили съемки, на которых в Москве было бы занято десять человек минимум. Осложнялось все страшной жарой, сжатыми сроками и частыми переездами. Зыкина была к нам внимательна и чем могла - помогала.
      У меня на руках начался флебит по возвращении - врач спросил: не поднимал ли я тяжести? Да, много и каждый день.
      1 июня. На "Зыкину" я пригласил Аркадия Левитана - оператора старой школы, который снимает скрупулезно, устанавливает кадр долго и тщательно ставит свет. Последнее важно, ибо снимать Зыкину нужно с киносветом, с сетками, с киногримом - лицо трудное.
      Решили снять пробы, чтобы выяснить ракурсы, прически, платья и т.д. Об этом просила сама Люся. Арендуем клубную сцену. Приезжаем - бригада, дизели и т.п. Ее нет и нет, телефон не отвечает. Она никогда не отвечает, только звонит сама. Дозваниваюсь до Лены: "Люся заболела, она вам звонила, но вы уже уехали". Гм-м.
      Через неделю снова, с ее согласия, назначаем съемку. Платим аренду. Опять все выехали, но меня она схватила у телефона: "Вась, заболела я. Сердце. Не могу подняться". Ну что за наказанье!
      Лишь на третий раз сняли. Она получается хорошо, но платья... ее не украшают. Советую надевать темные платья с глубокими вырезами, чтобы удлинить шею, и накидывать цветастые русские платки, которые так ей идут.
      - Да, да, я эти платья все выкину, ты их больше не увидишь, сейчас готовлю новые.
      Посмотрим.
      23 июня. Приехал "Ла Скала". Меня провели на фу-фу, и я пристроился в ложе, где народ стоял, как в метро в часы пик, без всякой надежды пошевелиться до остановки (в данном случае до антракта). Как-то в Дом кино пришла Люся Ильющенко и, увидев, что все места заняты и надо стоять, тут же ушла со словами: "Нет такой картины, которая понравилась бы мне стоя". Я вспомнил это "мо", как только меня стиснули со всех сторон, и решил, что в антракте уйду. Но хотя теснота была такая, что невозможно высвободить руку для аплодисментов, я простоял всю оперу не шелохнувшись.
      Это было потрясение. Норму пела Монтсеррат Кабалье - огромная, некрасивая, никак не играющая (ох, эти пресловутые играющие певцы!), но поющая так, как я никогда не слышал. Описать это невозможно. После знаменитой ее арии с хором зал долго орал и неистовствовал. В нашей ложе одна девушка упала в обморок. Мы ее живо оттащили на банкетку в аванложу и оставили там помирать, а она отлежалась и к концу акта снова стояла и слушала. Вот это меломания!
      3 ноября. Вернулись со съемок из Горького. Там в конце октября был фестиваль музыки РСФСР, концерты, симпозиумы, приехали Щедрин, Аля Пахмутова. Зыкина должна была петь "Ораторию" Щедрина и остаться на двенадцать концертов, которые мы и должны были снять.
      Вечером 25 октября - открытие. Исполняться будет "Оратория", а утром репетиция. Оркестр, хор, солисты и мы со своей чудовищной техникой - все на местах. Нет, конечно, только Зыкиной. Она из Москвы едет машиной и еще не прибыла, хотя уже два часа дня. Репетируют без нее, запаслись дублершей, как при запуске космонавта. Вдруг разнеслась весть, что умерла Е.Фурцева. Передают друг другу шепотом, как государственную тайну, но весь город уже знает.
      - Только не говорите Зыкиной, она с нею дружит и от потрясения не сможет петь.
      - Во-первых, не дружит, а дружила, а во-вторых - где ж ее взять, Зыкину-то? Уже пятый час, а ее все нет!
      Я волнуюсь о съемке, ведь последний раз она пела "Ораторию" четыре года назад... Но Щедрин говорит, что "она баба талантливая и на сцене делает чудеса. Вывезет!"
      В полшестого приезжает - красивая и молодая, в норковой шляпе с огромными полями, веселая, уверенная, заказывает обед на всех, кто подвернулся. С нею Котелкин, муж - взгляд мрачный, безумный. Ключи от "Волги" кинула чуть ли не секретарю обкома: "Займитесь профилактикой!"
      Перед началом концерта захожу к ней в уборную. Она стоит в коричневом бархатном платье, величественная, как Ермолова на портрете Серова. Но - вся в слезах. Котелкин держит ее за руку, Лена, камеристка, капает валокордин. Она была потрясена не только смертью любимой подруги, но и тем, что накануне парилась с нею в финской бане. Оттуда Фурцева поехала домой, а Людмила Георгиевна села в машину, ехала ночь, день и вот теперь перед выходом на сцену - узнала. Музыканты, томясь целый день ожиданием, ерничали исподтишка:
      Две подруги парились,
      Попами ударились,
      Одна подруга старше,
      Отлетела дальше.
      Уж куда дальше...
      Людмила Георгиевна наглоталась таблеток, сильно напудрилась. Вышла на сцену. Мы снимали. Но глаза заплаканы. "Ты спокойно спи, дорогой Ильич", выводила она надтреснутым голосом. Вставить эпизод нельзя, надо снимать еще а исполняет она этот номер раз в 3-4 года. Остальные концерты отменили, и Зыкина улетела на похороны. А ведь в Горький приехала съемочная группа в 10 человек с техникой, лихтвагенами и тонвагенами, приехали ее оркестранты.
      После похорон она вернулась, и мы снимали. Всюду переаншлаги. Успех огромный. Поет замечательно, особенно грустные лирические песни о женской судьбе. Я каждый раз заслушиваюсь.
      Несколько раз на концерты приезжала "неотложка", и делали ей уколы в гримуборной - плохо с сердцем. Мы сняли все, что хотели - публику, общие планы - крупно ведь надо снимать специально. Кстати, платья остались прежние - я и не сомневался.
      5 ноября. Вчера в ресторане Дома кино отметили мамино семидесятилетие. Очень симпатично посидели и без хлопот. Кроме родных, были Элик и Зоя.
      24 ноября. Прилетели с Серовым и тонной багажа в Токио. Люся прилетела тремя днями раньше, чтобы перестроиться во времени. Юрка начинает снимать сонный, а я старался перестроиться в Москве - вставал в 2 часа ночи и валандался по квартире, мыл посуду и пек какие-то невкусные кексы - лишь бы не уснуть. И таким образом перешел на токийское время. Поселились в шикарном "Империале", не успели распаковаться, звонок: "Вася, в отеле моя пресс-конференция. Будешь снимать?" Иду за Люсей смотреть помещение - хватит ли света? Хватит. Возвращаюсь за Юрой, берем аппаратуру, идем-идем, я все никак не нахожу зала, помню, что мы шли, спустились на этаж, поднялись на лифте, но на который? Помню, что стоял огромный щит с Марлен Дитрих - ее гастроли после наших. Но где это было? Все этажи одинаковые, все японцы на одно лицо. Наш плохой английский никто не понимает, и одинаковая реклама Дитрих стоит на всех этажах! Все как в дурном сне. Спустились на два этажа, и опять не Люся, а Марлен! Мечемся, как мадам Грицацуева в коридорах редакции. И вдруг я слышу, что меня окликают. Господи помилуй, кто же это в Токио меня знает? Курода-сан, студент ВГИКа, который был у нас в Москве и пришел на пресс-конференцию. Если бы он не наткнулся на меня, мы по сей день метались бы по одинаковым этажам "Империал-отеля"... Конференция кончилась, но мы успели ухватить пару красивых и невкусных пирожных, вроде бы и ужин - что на чужбине имеет большое значение...
      1 декабря. Осака. Едем в поезде "Луч", который несется со скоростью света. Еще в отеле договорились, что будем снимать ее в поезде. Вдруг подходит Лена:
      - Людмила Георгиевна просит сказать, что сниматься не будет.
      - Начинается! Почему?
      - Я запаковала ее вещи, в том числе и бюстгальтер, который висел на стуле. Нечаянно. Она не хочет сниматься без бюстгальтера.
      Откуда только не жди напасти!
      - Да ты с ума сошла! Мы столько денег потратили на билеты, а ты запаковала... Лучше не родиться, чем услышать такое!
      Смелость города берет - ворвались к ней в купе, чуть не силой накинули на нее розовую косынку (сопротивлялась ведь!), и через какой-то букет сняли все, что нужно - на экране сам черт не разберет, кто в бюстгальтере, а кто нет. Сама же и смеялась. Вообще, Людмила Георгиевна с чувством юмора и незлобивая.
      3 декабря. Съемка в Киото, красивейший "Каменный сад". В храме помолилась перед Буддой. Она человек глубоко религиозный.
      Снимали мы ее с самодеятельным хором "Березка". Японцы пели по-русски. Зыкина, не зная японского, тут же начала общаться с парнями и девками. Пела с ними, показывала, поправляла. Они ей спели старинную русскую песню "Веники", спросили, как ее петь - так или эдак? Она глаза выпучила от удивления никогда ее не слыхала. Зыкина? Не слыхала? Вот конфуз! - и смеется. Взяла ноты - и правда, народная песня. Посмотрела слова, попросила еще раз спеть, сориентировалась и сделала несколько точных замечаний. Что касается песен, то здесь у нее все точно и мастерски.
      Возвращаясь, в самолете сказала: "Вот вы все сейчас летите домой с подарками, вас ждут и будут встречать. А я приду домой - одна. Никого нет. И все равно рада, что я - дома".
      Это в подтверждение моего наблюдения, что Людмила Зыкина - это наша красная Мэрилин Монро. Столь же красивая, талантливая, знаменитая, окруженная почитателями и - одинокая.
      15 декабря. Очень весело отметили вчера радостное событие - в издательстве "Искусство" вышла книга Инны "Тосиро Мифунэ"! Издана хорошо - много иллюстраций, красивая, хоть и мягкая обложка с фотографией Мифунэ из "Расёмона".
      Инна сделала потрясающее сациви и пирожки с капустой, лучше ее их никто не печет, как, впрочем, никто лучше ее не пишет о Мифунэ...
      20 декабря. Руководство решило картину заканчивать не в 75-м, а в 76-м году. Одна влиятельная дама-режиссер затеяла снимать фильм к юбилею Победы, а для этого нужна полнометражная единица именно в 75-м году, и, не долго думая, она предложила дирекции перенести меня на год. Всё, конечно, за моей спиной, и я узнал об этом из приказа на доске, когда мне оставалось только махать кулаками, даже не после драки - поскольку ее и не было - а вместо нее. Зыкина обрадовалась - ей нужно ехать в США, в Канаду, она занята романом, строит дачу и т.д. И этот перенос ее размагнитил, она решила, что сроки - вещь условная: хочешь - снимай, хочешь - переноси. И набрала гастролей аж и на 76-й год. Что-то будет с нами?
      26 декабря. В рассуждении, чего бы покушать, делаю "Новости дня". Сдал "Перечитывая Стасова". А летом снял "Наш Пушкин". Ездил в замечательные места - Выру, где восстановлен домик станционного смотрителя; снимали в полувосстановленном лицее, где над одной комнаткой висит табличка "Пушкин" и рядом - "Пущин"; а как интересно в Михайловском, в Святогорском монастыре, где Козловский устроил такое незабываемое действо с ребятишками, наряженными в ангелов.
      И спазматически снимаю Зыкину. Года три тому назад она написала в "Неделю" письмо с призывом беречь и собирать старинные песни и романсы. В ответ пришло множество писем, нот и пластинок. Вот мы и будем снимать на даче, как она слушает пластинки и наигрывает на рояле, листая ноты. Перейдем к ее любимым старинным романсам. Нужны горы писем, кипы нот, пластинки "Гомон". В этом эпизоде две линии - она как хранительница традиций, ищущая жемчужины, и она исполнительница, дающая жизнь забытой музыке.
      - Люся, захвати ноты и пластинки из Москвы. Они есть у тебя?
      - Целые кучи! Не забуду, не бойся. Все привезу.
      Съемка трудоемкая: свет, лихтвагены, звук, двенадцать человек, автобус, едем за тридцать километров. Срыва из-за пустяка не должно быть. И я, уже достаточно зная Люсю, добываю старые пластинки в музее Бахрушина, старые ноты - в музее Глинки, а из дома беру собственную переписку - письма Инны и Тамары Ханум, которая пишет мне длинные поэмы каждые две секунды.
      Приезжаем. Затевается разговор:
      - Вась, ну скажи, зачем все эти письма, ноты?
      Объясняю в тридцатый раз.
      - Нет, не нужно этого в картине.
      Объясняю в тридцать первый раз. И выясняется, что всю эту волынку она затеяла из-за того, что, конечно, ни нот, ни пластинок не привезла. Хороши бы мы были без Бахрушина и Глинки. Сняли!
      Второй эпизод - ее рассказ о хоре Пятницкого, где она начала работать. Под это у меня все снято и отобрана фильмотека. Нужно только ее воспоминание перед аппаратом. Текст взят из ее книги, накануне его ей послали, чтобы "освежила" в памяти.
      Перед съемкой очередной сюрприз:
      - Вась, я решила не говорить про хор Пятницкого, а скажу лучше про Русланову.
      - Но нам не нужно про Русланову, нужно про хор, про Захарова, он же твой учитель, это важно для фильма.
      - Нет, нужно говорить про Русланову, она была мировая певица.
      - Никто не спорит, но нам...
      - Как никто не спорит? Нет, ты споришь! Про Русланову нужно сказать обязательно!!!
      - Ну хорошо, давай про Русланову, но и про хор тоже.
      В конце концов выброшу, только жаль пленки. Но положение у меня безвыходное. Вернее, выход есть - сказать ей следующее: "Вот что, матушка-барыня. Ты артистка, я режиссер. Я не учу тебя петь, ты не лезь в режиссуру. У меня есть твердый утвержденный сценарий, кстати и тобою одобренный. За картину головой отвечаю я, и выполняй мои указания в полную силу твоего могучего таланта. И Робсон, и Плисецкая, и Райкин, и Щедрин работали со мною на таких началах, и никто в накладе не оказался. Если ты будешь слушать то Лену, то Котелкина, менять драматургию, говорить "хочу-не хочу", картина не получится".
      И она тут же схватится за конфликт, выйдет из комнаты, картина кончится, и голову отрубят мне, а не ей. И я улыбаюсь и увещеваю, когда хочу произнести вышеприведенную тираду; уговариваю вместо того, чтобы цыкнуть; прошу, когда следует потребовать.
      Итак, все готово, можно снимать, но нет Котелкина. "Подожди, Вась, сейчас он приедет". Зачем он нам? И вот появляется, глаза бегают, в руках исписанный лист, сочинил в электричке. Кто его просил? Уходят в соседнюю комнату, шушукаются, разговор накаляется, и Люся выходит: "Вась, убери ты его, он меня нервирует". Я вышел в кухню и сказал ему, чтобы он не вмешивался в съемку, иначе Люся сниматься не будет, и чтобы он не срывал нам съемку.
      - Но про Русланову нужно сказать обязательно!
      - Скажем, скажем, - говорю я с улыбкой, вместо того, чтобы дать ему под зад коленом вместе с его советами и с ни в чем не повинной, любимой мною, но неуместной в этом эпизоде Руслановой.
      Разволновавшись, Людмила Георгиевна остановила съемку, велела подать чай, всех накормила (это - всегда), и только к вечеру все сняли. Измучили ее и сами измучились.
      1975
      24 февраля. Премьера в Доме кино фильма-балета "Анна Каренина". Умирающую Маргариту Пилихину, оператора этого фильма, Марлен Хуциев с соратниками на руках внесли в ложу...
      Фильм блестяще снят, но чувствуются некоторые постановочные промахи. Например, еще до титров появляется танцующая Плисецкая, чем смазывается эффектное появление героини, которое есть в балете. Или чрезмерное увлечение рапидом. Но это придирки, а в общем - интересно.
      Потом сидели у Майи в обществе Веры Кальман - вдовы того самого Кальмана. Она очень смешно рассказывала всякие истории с нею в нашем "Интуристе". Но мне казалось странным сидеть в обществе вдовы Кальмана, это все равно, что сидеть за столом со вдовой... Моцарта. Я понимаю, что разные эпохи, и вообще, но все равно - из тьмы веков.
      29 марта. Год уже, как сидит Сережа! За что? Чаще всего он переписывается с Л.Ю. и моим отцом, иногда приходят открытки ко мне на Часовую. Вчера Л.Ю. получила от него открытку:
      "18.3.75
      Удивительная Лиля Юрьевна и Василий Абгарович! Как выразить Вам благодарность и восторг за доброту Вашу и нежность. Ваши письма отсылаю в Киев на сохранение. Они похожи на сонеты! Смотрели ли Вы "Зеркало" Тарковского? Думаю, что это праздник!
      7 марта, после четырех месяцев, Верховный совет УССР в помиловании отказал!
      Смирнов Л.И. 20 февраля затребовал характеристику и состояние здоровья. Состояние - плохое. Начали срочно колоть АТФ и кокарбоксилазу.
      Самое страшное в моем состоянии - что мне не верили в период следствия и на суде. Меня перебивали. Это метод моего обвинителя. Думаю, лучшее в моем положении, это дожить до конца срока - 3 года и 9 месяцев. Вероятно, стоило жить, чтобы ощутить в изоляции, во сне, присутствие друзей, их дыхание, их тепло и запахи, хотя бы ананаса!, которого Вы касались.
      Сергей".
      Я переписал ответ Л.Ю.:
      "Бесценный наш Сергей Иосифович!
      Беспокоимся, беспокоимся.
      Что будет дальше?
      Почему в Виннице?*
      Когда увидимся?
      На что надеяться?
      Смотрели наконец "Зеркало". Все понятно и малоинтересно, и снято посредственно. Но все же не скучала, хотя плохо слышала и стихи Тарковского, и голос Смоктуновского за кадром. Ведь я глуховата. Вася отнесся к картине более терпимо. Ему даже, скорее, понравилось. А Ренато Гуттузо, который был с нами, доволен, что и сняли, и показали такое, и удивлялся на наших зрителей: сказал, что у них через 15 минут половина зала опустела бы.
      При всем моем чудесном, доброжелательном отношении к режиссеру - никакого сравнения с "Ивановым детством" и "Рублевым", а уж с Вами - говорить нечего!!
      Обнаружили у нас сказки Андерсена в прекрасном немецком издании*. Господи, что же делать!..
      Как Ваше здоровье? Берегите себя, если можете. Обнимаем, целуем, ждем.
      Лили, Вася.
      P.S. Сереженька, крепко целую тебя.
      Вася.
      Это твоя фиалка. Она регулярно цветет. Л.Ю. ее поливает".**
      20 апреля. Поехал с лекциями по Волге. "Артисты в документальном кино". Райкин, Утесов, Шульженко, потрясающая и непостижимая Русланова. Вернулся через две недели. Огромное впечатление произвел на меня мемориал в Ульяновске. Мраморный небоскреб над домиком вождя, и тут же, за углом - утлые избушки с наличниками, водоразборные колонки с ведрами, во дворах деревянные нужники! Вспоминается меткое замечание Коко Шанель: "Я думала, что сначала всем построят уборные, а уж только потом полетят в космос". Разве это не про Ульяновск?
      12 мая. Снимаю (к 30-ю победы) "Вспоминая военную песню". Интересная беседа с Соловьевым-Седым. Очень волнующая история создания песни "Вставай, страна огромная!", сохранились ноты, документы, участники первого исполнения... Я так хорошо помню, как она зазвучала в первые дни войны!
      Ездили снимать на фестиваль военной песни в Новороссийск.
      26 июня. Хоть и консервация "Зыкиной", но надо было снять "Поэторию" Щедрина, которая исполняется крайне редко. Вот мое письмо домой из Ленинграда 24 июня 1975.
      "...Здесь очень жарко и светло, что мучительно. Всю ночь напролет сплю в темных матерчатых очках, как в самолете. С самого начала все здесь не заладилось. Поместили в номер с незнакомым украинцем, который поднимается в 7 утра, начинает жужжать бритвой, напевая, но не под нос, а громко. Я решил переехать к знакомым, которые меня звали нарасхват. Но только я направился к одним, как в этот день к ним приехали гостить пять немцев (верно, в связи с годовщиной нападения на СССР). Только я хотел откликнуться на другое приглашение, как там заболела старая мама и они не могут уехать на дачу. Я переехал к Фишману, удобная квартира в центре, но сиамский кот всю ночь летает с люстры на шкаф и обратно, как воробей, а в 9 утра хозяин начинает заниматься на виолончели. Звала меня жить В.Козинцева, но я постеснялся и ограничился визитом. Вчера был у нее, долго разговаривали, сидя под Шагалом, Леже и Фальком. Валентина Георгиевна рассказала, что когда Козинцев снимал "Дон Кихота", то никак не мог заставить Черкасова в какой-то сцене расплакаться. А потом вдруг Н.К. заплакал совсем в другом месте, и Козинцев сказал тихо Валентине Георгиевне: "Наверно, вспомнил, что переплатил на даче за дрова". Но это так, к слову.
      Со съемками "Поэтории" в Зале филармонии тоже все не слава Богу. Мы должны снимать соло Зыкиной - "Матерь Владимирская" - для фильма. Дирекция только что не взашей нас выталкивала, несмотря на договоренность из Москвы. Пыльным мешком по загривку. Еле-еле пустили снимать на репетицию и то после того, как я обещал Темирканову выключить свет по первому его требованию. Левитан, конечно, нагнал уйму света, зажег страшные и громоздкие пятисотки, с которыми еще снимали Веру Холодную с Полонским... Под окном шумел дизель, и вонь бензина доходила до белоснежного зала, но, к счастью, никто не догадывался, что это гадили мы. Мы хотели снять, но Зыкина пела вполголоса, как на именинах у тети Сони. Подмурлыкивала. Никуда это, конечно, не пойдет. А сам концерт, где Люся пела отлично и где Вознесенский читал блестяще, не разрешил снимать Темирканов, как его ни просили Люся, Андрей, Щедрин, Майя, которая приехала с Родионом. Темирканов репетировал мало и не был уверен, что все пройдет хорошо, и не хотел, чтобы это осталось на пленке. Вся наша экспедиция впустую (восемь человек). Едрена мать! (Темиркановская...)"
      2 октября. Как будто специально - только объявят концерт Зыкиной в каком-нибудь шикарном зале Москвы, где, ломая сопротивление дирекции, мы со скандалом устанавливаем наши громоздкие людоедские софиты и аппараты, как Лена приносит бюллетень - и все аншлаги и наши планы летят в преисподнюю. Назвать? Зал Чайковского (дважды), "Россия", "Колонный", "Октябрь"... Людмила Георгиевна стала суеверной и не разрешала намечать съемку объявленного концерта, но что нам было делать? Вот в США или в ФРГ у нее не было никаких бюллетеней, а в СССР... (Вспоминаю одного балетного, который жаловался на больное колено - танцевать спектакль нужно было в Чикаго. Николай Фадеечев ему и посоветовал: "А ты приложи к больному месту пять долларов". Помогло.)
      Теперь в ее ансамбле появился Виктор Гридин - руководитель оркестра и сам потрясающий баянист. Я могу его слушать, как первоклассного скрипача замерев. Он сменил некоторых музыкантов, и оркестр зазвучал по-другому. Он ушел от семьи к Людмиле Георгиевне, и она расцвела. Красивый человек и замечательный музыкант. Люся любит его дочку, и, когда та приезжает к ним на дачу, я видел, как она с нежностью заботится о ней.
      P.S. 1997. Через несколько лет они расстались, он вернулся к семье, но отношения остались дружеские. Потом у него обнаружился рак, он умирал, и Зыкина заботилась о его лечении, помогала его семье. И очень горевала, когда его не стало. Умер он в 1997 году.
      18 ноября. По возвращении из Венгрии через несколько дней полетел с группой туристов в США - Мексику. В поездке подружился с Микой Таривердиевым и Мариком Заком. Повидался со своими дядями и тетями в Калифорнии, которых никогда не видел, а уж кузенов там у меня - пруд пруди. Но интереснее были встречи с Зиной Воинофф - сестрой Перы Аташевой, которая хорошо помнит Эйзенштейна, мы с нею много говорили и смотрели фото и книги; встречался с Робертом Джоффри и даже был на его премьере... Словом, вся поездка с фотографиями описана в отдельном альбоме - тут места не хватит.
      1976
      10 января. Лежу в больнице с чудовищным радикулитом, загремел еще в декабре. Там и встретил Новый год. Рина Зеленая, навестив меня, заметила (имея в виду мои бесконечные перелеты): "Из Москвы - в Нагасаки, из Нью-Йорка - на подкладное судно". Тут уж не поспоришь.
      Показали по ТВ "Иронию судьбы", которая имела у больных и умирающих бурный успех. Когда через несколько дней пришел ко мне Рязанов, то больные из всех палат приползли, приехали на колясках, кого-то принесли на носилках (мне это напомнило "Лурд"). Говорили мало, но все хотели взглянуть на него, здорового, и пожать ему руку.
      6 марта. Снимаю фильм "Двести лет Большого театра". Толкусь за кулисами. Хожу там в медпункт и делаю уколы по поводу люмбаго. Медсестра спросила: "Вы из какого коллектива?" Я сказал: "Миманс". И она воткнула мне иглу.
      Снимать интересно - репетиции, классы, спевки, массажные, музей, смотрю старую хронику. Ужасно смешная на экране Викторина Кригер - страстная, самозабвенная, крутит, вертит, прыгает, сверкает глазами, кольцами, летят в разные стороны улыбки, взгляды, зубы...
      Пытался снять фрагмент "Пиковой дамы" - такая вампука! Как можно в наше время так ставить?
      ОРФЕЙ СЕМЕНОВИЧ КОЗЛОВСКИЙ
      Его помню, сколько помню себя. Еще в тридцатых годах мальчиком-меломаном я часто ходил в филиал Большого театра, когда Иван Семенович пел герцога, Альфреда или князя в "Русалке". Я был его "сыром" и ждал его в толпе поклонников у театрального подъезда. Именно с Козловским связана одна из легенд, почему поклонников называют "сырами".
      Однажды артист возвращался после спектакля, и за ним на почтительном расстоянии шла толпа поклонников. Иван Семенович завернул в магазин "Гастроном", что был в начале улицы Горького, купил сыру и пошел дальше к себе в Брюсовский. Поклонники узнали у продавщицы сорт сыра, купленный их кумиром, и каждый взял себе по сто грамм - чтобы хватило всем. С тех пор их и зовут "сырами".
      В личности Козловского меня всегда подкупало - это я понял с годами удивительное сочетание высокого искусства с... озорством.
      Был день двухсотлетия Большого театра - делегация нашей студии, в числе других, пришла приветствовать артистов. Гостей принимали решительно все корифеи во главе с М.Рейзеном и И.Козловским. Это было в Бетховенском зале, очень пышно, среди пурпура, позолоты и сияния огней - академический театр! Вместе с адресом студия вручала фильм, который мы с оператором А.Хавчиным сняли к юбилею. Иван Семенович вышел вперед и, нарушив всю торжественность, воскликнул:
      - Взгляните на этого человека в сюртуке с золотыми пуговицами, седого и с усами! (Я съежился, замерев.) Ему надо... Арбенина играть и потрясать зрителей. Но они с Хавчиным тратят свою жизнь на то, чтобы запечатлеть нас для истории!
      Он вобрал воздух всей грудью, да как запел:
      - Слава! Слава! Сла-а-а-ва!
      Смех и шум поднялся необыкновенный.
      Иван Семенович потом мне сказал, что я - вылитый Мордвинов, играющий Арбенина в фильме у Герасимова.
      Гмм-м...
      Где бы ни появился Козловский, он - центр внимания, вечно что-нибудь затевает. На Пушкинском празднике в Михайловском был такой случай. Сначала с детским хором Иван Семенович пел в Святогорской церкви, на нем было какое-то золототканое облачение, видимо, из гардероба Большого театра, а за его спиной мерцал необыкновенный розовый свет, который он сам и придумал. Пел он, как всегда, божественно. Все было так восхитительно, что прихожане, выйдя из церкви, наградили его аплодисментами и криками, словно после "Риголетто". Потом - на лугу стояла эстрада для поэтов и артистов, с которой Козловский обратился к собравшимся с просьбой отодвинуть стол президиума в сторону и очистить место для полонеза, который он затеял танцевать с желающими из публики. Публика сидела тут же на траве и смотрела на него с обожанием. Он спустился на лужайку, взял себе в пару хорошенькую девушку, пригласил всех желающих, включили музыку, и Козловский торжественно пошел в полонезе, открыв бал. За ним потянулась длинная шеренга парней с девушками из окрестных сел - в сарафанах и джинсах. Все чинно шли за Иваном Семеновичем, чувствуя себя гостями на петербургском балу. Но на эстраду они не поднялись, а, танцуя, пошли дальше за новоявленным Орфеем в близлежащую рощу. Только их и видели. Оставшиеся весело недоумевали, мы же со своими аппаратами бросились в лес узнать, в чем дело, куда увел их неуемный Козловский.
      Оказалось, что он всех собрал в перелеске и разучивает "Девицы-красавицы". Ему с восторгом и внимали, и подпевали. Он начисто забыл об эстраде и самозабвенно дирижировал. О возвращении не могло быть и речи.
      Ираклий Андроников, многолетний устроитель Пушкинских дней, объявил, что праздник все-таки продолжается, велел восстановить порядок на эстраде, и снова поэты и артисты читали стихи во славу Пушкина. А под конец на сцену поднялся импровизированный хор под управлением Ивана Семеновича и с огромным успехом спел только что отрепетированную песню из "Евгения Онегина"!
      4 августа. Приехали мы с Инной на дачу к Майе. Та только что вернулась с гастролей и привезла машинку для стрижки газона. Однако выяснилось, что траву сначала нужно скосить косой, а уж потом машинкой.
      - Но никто из нас не умеет косить. Пришел мужик из деревни, а коса тупая, и у него ничего не вышло. Такая досада!
      - Никакой досады, - сказала Инна. - Дайте мне косу.
      - А ты умеешь косить? - удивилась Майя.
      - Конечно. Когда я работала в библиотеке в Таллине, нас летом посылали на сенокос, там я и научилась.
      Она схватила косу, и - хыть-хыть - трава так и ложилась ей под ноги. Щедрин, балетмейстер Энн Суве, который был с нами, и я вытаращили глаза, а Майя громко смеялась:
      - Нет, это что-то! Стоят три мужика, три орясины и смотрят, как одна хрупкая еврейка размахивает косой и косит лужайку!
      ПОДПИСЬ К ФОТОГРАФИИ ОЛЬГИ ЛЕПЕШИНСКОЙ
      Восхищенный Лепешинской, я послал ей письмо с просьбой автографа, но фото у меня не было. В ответ получил эту прекрасную фотографию 7.2.41 года. В 1960 году мы с О.В. были вместе (туристами) в Италии и познакомились, несколько раз по возвращении виделись. В 1961 году я снимал кино с Владимиром Васильевым, он в то время танцевал с Лепешинской в "Вальпургиевой ночи". Я передал с ним фотографию Ольге Васильевне, как напоминание о заочном знакомстве, но чтобы он только показал ей и вернул мне обратно. Лепешинская посмеялась, поставила 14.2.61, но ему вернуть забыла. И только когда мы с нею делали фильм о Баланчине, она мне вернула фото и на нем появилась третья дата - 14.6.1976!!
      Тридцать пять лет я брал у нее автографы!
      1977
      [29 января. За это время:
      В августе Инна ездила туристкой в Италию. В октябре летала с делегацией в Японию.
      В октябре приезжали из Лос-Анджелеса тетя Эльза и Джулс туристами. Принимали их у себя на другой день после прилета Инны. Я же еле двигался из-за радикулита.
      Л.Ю. с отцом летала в Париж в ноябре, где они шикарно жили в "Плазе" и вели светский образ жизни. Инне перепал туалет от Сен-Лорана.
      Осенью прошлого года развернулась на студии борьба с Усачевым. Он ездил с группой Вермишевой по странам демократии. Там распоясался, хамил, грозил. Одним словом, бесчинствовал. Да еще подрался с операторами. И пришла телега от поляков, и тут и наши написали всякие заявления. Началась борьба, где на одной стороне Усачев, Семин, Аветиков, Рычков и еще несколько человек, а на другой вся студия. Исключили его из партии, хотя вышеназванные были против.
      Мерзавца Семина наконец сняли, и вместо него будет Козырев. Когда возникла фигура Козырева, то на него посыпались анонимки в ЦК - нравы нашей студии! Вот факт безнравственности Семина: Усачева исключили и за непозволительное поведение за границей. Не прошло и двух недель, как Семин назначает его директором советско-польского фильма. Бросили щуку в воду! Все кипели, но и только. А Еланчук позвонил в Совинфильм, все рассказал, и оттуда потребовали снять Усачева. Оказывается, малейшее сопротивление - и хулиган поставлен на место. Семин, сводя счеты с Вермишевой за Усачева, сместил ее с худрука, назначил Рычкова - карьериста и хама.]
      20 мая. Сейчас кончаю работу над "Пахмутовой".
      Начал работу над картиной "Партизаны", которую мы делаем под руководством Кармена для американского ТВ. Приехал режиссер с их стороны - Айзек Клейнерман, которому мы сдавали, и у меня он принял картину очень хорошо.
      18 июля. "Вась, я буду петь в Эстонии во время "Дней русской культуры", давай там все снимем и дело с концом!" Золотые слова, мы снаряжаем экспедицию в Эстонию. Но в Таллине снимать не удастся: во-первых, Зыкина поет концерт в Доме офицеров, где маленький старомодный зал не пригоден для съемок. Во-вторых, в гостиницах нет свободных мест, так как понаехала куча хоров и ансамблей, а нас четырнадцать человек и автобус. Решили снимать в Нарве, там прекрасный зал. Звоню Люсе - не изменилось ли чего? "Нет, сегодня вечером выезжаем в Таллин, а через день будем в Нарве. Жди, Вася!"
      Приезжаем. В Нарве нервная обстановка, билеты распределяют по предприятиям, как хлебные карточки в войну. Приехать она должна в четыре часа, а концерт в восемь. Мы же с утра, прямо с поезда, ставим свет, проверяем точки, оптику, микрофоны, все четырнадцать человек возятся в зале. Все готово, и остается только скомандовать "Мотор!" Но ее голыми руками не возьмешь... Конечно, вбегает кто-то взволнованный: "Василий Васильевич, вам телеграмма из Москвы. В гостинице вас не застали, бегите в горком. Телеграмма подписана Инной". Боже мой, значит, что-то случилось дома... На ватных ногах вползаю в приемную, там полно народу, телеграмму все прочли (!), пришли в панику и смотрят на меня как на панацею.
      "Зыкина заболела, концерты отменяются, помни, что нервные клетки не восстанавливаются, не падай духом, целую. Инна".
      Потом выяснилось, что уже после нашего отъезда, ночью из Таллина мне домой позвонила Лена и сказала, что Людмила Георгиевна заболела и петь не будет. (В древности был хороший обычай - принесшему плохую весть отрубали голову. У нас таким вестником постоянно была Лена...) Концертов не будет, но мы-то уже в пути! Из горкома я звоню в Таллин, узнаю, что Зыкина живет не в отеле, а натурально - в резиденции. Весь горком смотрит мне в рот - неужто великая артистка не пожалует в Нарву? Нет, не по-жа-лу-ет. Она спела перед каким-то обелиском, где было все начальство, простудилась, и концерты для публики отменены. В Нарве глубокий траур. Наша же группа, проработав весь день впустую, пошла в ресторан, сильно выпила, чтобы снять стресс. Приехав утром, уехали вечерним поездом. Съездили в Нарву пообедать.
      17 августа. Кинофестиваль был как всегда - хороших картин что кот наплакал. Только "Невинный" Висконти и "Двадцатый век" Бертолуччи. Опять были у нас японцы с Мифунэ и Канэто Синдо, семь человек. Пекли пироги с капустой.
      19 ноября. 7 и 8 ноября объявлены два концерта Зыкиной в зале Чайковского. И хотя вырвать аппаратуру в день шестидесятилетия Октября было немыслимо студия снимает в ста местах, - мы все же вырвали. Незадолго до этого спецбригада совершила невиданную акцию и поймала палестинских террористов, о чем кричал весь мир. И я сказал, что единственный шанс снять нам концерт нанять эту спецбригаду, расставить ее в проходах, взять на мушку певицу, чтобы она ни туда, ни сюда! Иначе ничего не выйдет.
      Короче говоря, поставили аппараты, два дня снимали с двух точек. Послушалась меня, платья надела самые лучшие, идучие, пела замечательно, оркестр под управлением Гридина звучал прекрасно. Проявили, сегодня напечатали и выяснилось, что одна точка, конечно, в браке - все два дня! Что же, монтировать всю картину с одного ракурса? Да черт с ним, с ракурсом, я уже созрел, чтобы монтировать картину хоть задом наперед, хоть вверх тормашками, хоть сикось-накось - лишь бы меня перестали рифмовать с Зыкиной, лишь бы это кончилось раз и навсегда!
      P.S. 1997. Cъемки фильма шли с огромными остановками, картину переносили, закрывали, открывали, консервировали и снова запускали, из трехчастевой делали полнометражную, затем опять три части и снова полнометражную. Сменилось три директора студии, два министра культуры, Зыкина от одного мужа ушла к другому, у меня менялись операторы, редакторы, директора фильма - а картина все снималась, останавливалась и снова снималась, и снова останавливалась... Причин было три - Людмила Георгиевна часто болела, а то вдруг скрывалась невесть куда в романическом вихре, или - непредвиденное заграничное турне, от которого не отказывалась даже с сердечными приступами ("Вась, мне же надо кормить музыкантов!"). Мы же, в силу существующих в СССР законов, не могли следовать за ними. Отсюда срывы сроков, нервная обстановка и скандалы, которые мне устраивала дирекция. Сладить с Зыкиной не мог никто - ни студия, ни Министерство культуры, ни Госкино. За ней стояли могущественные покровители, высокосановные почитатели ее таланта - премьеры и командующие, правительство и армия! А против них - лишь я с кинокамерой и календарным планом.
      Фильм тянулся три с лишним года. Невиданно. И за это время я ни разу не поссорился с Зыкиной, не вспылил, не послал ее никуда. Громоздкие и дорогие съемки срывались, если не по одному поводу, то по другому уж обязательно.
      10 декабря. Слава те, тетереву, - весь материал на столе, и я сложил вчерне все пять частей. Пора звать текстовика Ицкова. Скрепя сердце, предчувствуя недоброе, начинаю с ним работать. Показываю сложенный фильм, он смотрит, будто зритель, а не автор - никаких предложений, только умиляется на ее пение. Через три дня должен принести текст. Исчезает на десять дней. Не успели выйти из истерики - является, был в Кишиневе. Говорит:
      - Я написал текст от имени Михаила Ульянова.
      - А он знает об этом?
      - Разумеется. Я с ним договорился, что в понедельник покажу ему отработанный с вами текст и он сможет прийти на озвучание во вторник - у него выходной день в театре.
      - Ну ладно, давайте текст.
      12 декабря. Вчера весь день сидели у меня дома, правили текст, от первоосновы осталось несколько фраз.
      - Я перепечатаю текст и утром отнесу Ульянову, а копию на студию. А во вторник приду на озвучание, - говорит Ицков.
      - Дайте-ка мне экземпляр, Игорь. Я внесу правку в свой экземпляр.
      - Зачем? Я же завтра буду с текстом на студии.
      - Дайте, дайте.
      13 декабря. Сегодня его, конечно, нет, нет ни дома ни у девок. Звоним Ульянову и выясняем, что НИКАКОЙ ИГОРЬ НИ О КАКОЙ ЗЫКИНОЙ С НИМ НИКОГДА НЕ ГОВОРИЛ!
      К счастью, текст у меня в руках и на вторник можно назначить озвучание. "Да вы что? Вы думаете, что я сижу у телефона и жду, когда меня пригласят читать текст о Зыкиной? Да у меня расписан каждый час до марта месяца. Не знаю, чем вам помочь, извините. Так не делают".
      Картина-то у нас январская! А Ульянов может читать только в марте.
      20 декабря. Благодаря нашему сверхпробивному директору группы Еланчуку, Ульянова буквально похитили у артистического подъезда, где его ждали радио, телевидение и какая-то студия. Между репетицией и спектаклем привезли в аппаратную. Он, не глядя на изображение ("Скорее, скорее, ребята, я не успею пообедать перед спектаклем"), от своего имени прочитал текст в течение получаса - прямо с листа, безо всяких репетиций! Талантливый человек, о многом он догадался, многое интуитивно понял и рассказал о Зыкиной взволнованно и ярко.
      Фильм "На концерте Людмилы Зыкиной" шел долго и три раза был показан по ТВ.
      P.S. 1997. Картина о Зыкиной - позади! Уже по другой работе прилетаю я в Болгарию в мае 1978 года. С глаз долой - из сердца вон! Казалось бы... Как вдруг в моем номере раздается телефонный звонок, и я слышу в трубке голос, которому суждено врезаться в мою жизнь на веки вечные:
      - Ну теперь мне понятно, почему отменились мои выступления в Софии. Музыканты сказали, что видели тебя на улице. Тогда понятно, почему я заболела - мы не можем с тобой находиться в одном городе. У меня от тебя аллергия, я сразу заболеваю и отменяю концерты... Ха-ха-ха... Но, тем не менее, приди навестить меня. Мы с Виктором Федоровичем будем очень рады тебя видеть. Целую. Жду.
      Вот так!
      1978
      [28 января. Новый год встречали дома, были Элик с Ниной. До этого в Доме кино состоялся пышный и веселый юбилей Рязанова (15.ХII.77).
      Первого января позвонила Л.Ю. и сказала, что Сережа на свободе! Он сразу полетел в Тбилиси и, разумеется, не звонит ни Л.Ю., ни Рузанне. Я позвонил Софико Чиаурели, у которой он в тот вечер был в гостях, и перекинулся с ним парой слов.
      А дальше все пошло очень плохо - 7 января умер Азаров - инсульт в пятьдесят три года! 24 января умер Ханютин - разрыв сердца в сорок девять лет! Ужасно все.
      Заваривается картина с болгарским Красным Крестом.]
      19 апреля. Прилетаем мы, туристы, в Лондон. Размещаемся в автобусе. И куда же направляемся прямиком из аэропорта вместе со всем скарбом? Разумеется, на могилу Карла Маркса, а вовсе не в отель.
      Вытянули из каждого несколько пенсов на венок и тронулись. Мы не отрываемся от окна, какие красивые улицы, площади... Наш гид - жирненькая старушка - говорит в микрофон:
      - Вот мы едем сейчас на кладбище, где похоронен ваш Карл Маркс. Должна заметить, что место на кладбище в Англии стоит дорого, но его можно купить еще при жизни. Вот, например, я задумала...
      - Ой, что это такое красивое? - кричим мы.
      - Это? Памятник королеве Виктории. Так вот, я задумала продать свой скелет, а...
      - Боже, что за интересная улица? - снова кричим мы.
      - Это? Оксфорд-стрит. Но чтобы продать скелет, нужно уже сейчас сделать...
      - А это что такое? - не унимаемся мы.
      - Разве не видно? Это же Тауэр. Но вы не даете мне договорить - мне дочь советует не связываться со своим скелетом, а завещать анатомическому театру...
      - Что за интересное здание? - не унимаемся мы.
      - Ничего интересного - оперный театр. Ведь если я завещаю после смерти, предположим, свой мозг, то...
      - Не надо, не надо, живите долго, только скажите, что это направо?
      - Да Вестминстер, в конце концов! Одно дело мозг, а если еще и печень, то можно получить место на кладбище в Эттли, там много тени, и летом ...
      - Неужели это Гайд-парк? Ведь мы угадали?
      - Да, да, угадали. Но кладбище в Эттли не очень дорогое и можно отделаться продажей лишь... Стоп! Мы приехали.
      С постными лицами направляемся к могиле, руководитель группы (стук-стук) идет с таким лицом, словно хоронит мать родную, вот-вот заплачет. А нас разбирает смех - за оградой кладбища, возле которой лежит "наш" Карл Маркс, строят дом и рабочие, увидев нас, стали мяукать и корчить рожи, хлопать себя по заднице и показывать язык - нам, пришедшим на дорогую могилу в неутешном горе! И это те рабочие, о которых так радел вождь в своем учении, а мы отдуваемся уже семьдесят лет! Какое злодейство!
      [15 июня. За это время:
      Весь май ездил по странам народной демократии - осмотр по фильму "Будущее планеты" по заказу Красного Креста.
      Скоропостижно скончался Кармен, прямо во время работы. Мы осиротели на картине и вообще очень его жаль.
      Я сдал (март) "На концерте Людмилы Зыкиной", ей понравилось.
      Инна на Пицунде, мама в Болшево, Элик разводится с Зоей.]
      Из письма Инны с Пицунды:
      ..."Вечером отплясывали в баре. Элик пел в микрофон "Анну Каренину" и "Мадам Анжу". Нина очень злилась - "Зачем ему, крупному режиссеру, зарабатывать себе популярность таким дешевым способом?" Но ему ни слова не говорит, она ему подлинная раба. Меня беспокоит это, так как ему хочется лежать на солнце и она лежит рядом с ним. А когда я ее зову в тень, он не понимает и говорит: "Отстань от нее, она уже загорела и уже не обгорит!" Как будто в этом дело".
      12 мая Л.Ю. сломала шейку бедра. Она упала возле кровати. В гипс ее не положили, штифт тоже не сделали. Нужно лежать на спине. Она пила мумие, надувала мячик (против отека легких). Вскоре мы перевезли ее на дачу, в Переделкино. Там было просторнее, свежий воздух, густо цвела сирень. В городе ее ежедневно два раза обтирали этиловым спиртом - сначала Инна и домработница Ольга Алексеевна, а после переезда в Переделкино только О.А.
      В Переделкино ей стало несколько лучше, сначала (не дожидаясь положенных трех месяцев) ее стали сажать в постели, спустив ноги. Потом ее стали поднимать. Она как бы стояла, но сил самостоятельно стоять у нее не было. Ее пытались даже водить, очень-очень поддерживая, но сама она не могла ступить ни шагу. Затем приспособили кресло на колесах и пару раз вывозили на террасу. И все это на месяц-полтора раньше обычного в таких случаях срока. За это время вышла в Италии книга ее воспоминаний "Лиля Брик. С Маяковским". Ей ее прислали с кипой рецензий. Весь первый тираж разошелся, печатают второй. Книга стала бестселлером.
      Потом в Переделкино приехала Рита Райт, вернувшись из Стокгольма. Она рассказала, что прочла рукопись Анн Чартерс, которую та написала про Л.Ю., и исправила в ней какие-то неточности и ляпсусы.
      В общем, положительные события. И все-таки она слабо радовалась этому, была грустна, молчалива, безучастна.
      Я думаю, она была подавлена тем, что прошло два с половиной месяца, а она так же беспомощна, так же зависит от окружающих, что она сама не может повернуться в кровати и надо звать Ольгу Алексеевну.
      И еще (я думаю) она казнилась тем, что в тягость окружающим, главным образом В.А., который физически в свои семьдесят пять лет не мог ее ни повернуть, ни поднять. Хотя никто не давал ей повода так думать - уход за ней был идеальным и безотказным. Выглядела она очень ослабевшей, сильно похудела, но всегда была подкрашена (какого труда ей это ни стоило) и страдала, что не может вымыть и покрасить голову.
      Был последний месяц лета, когда неизменно желтело и краснело кленовое дерево, рядышком, за забором Бориса Пастернака. Днем бывало спокойно, люди не приезжали без ее разрешения. Она подремывала, листала книги, вспоминала.
      "Знаешь, - сказала она мне как-то, - я теперь время от времени влюбляюсь в разные стихи Володи. Иногда они мне снятся. Иногда снятся чужие стихи. Но Маяковский - каждый день. Сегодня вот это:
      И Бог заплачет над моей книжкой!
      Не слова - судороги, слипшиеся комом;
      и побежит под небом с моими стихами под мышкой
      и будет, задыхаясь, читать их своим знакомым".
      Как-то утром проснулась и говорит - опять снилось стихотворение Володи, начало забыла, но конец помню:
      Опавшим лепестком
      под каблуками танца.
      - Это из неоконченного.
      - Я знаю, найди мне.
      Прочла, отвернулась и больше ничего не сказала.
      Как-то вечером вдруг сказала: "Подумать только, сегодня впервые в жизни я не взглянула на себя в зеркало".
      К смерти Л.Ю. относилась философски: "Ничего не поделаешь - все умирают, и мы умрем". И хотя как-то сказала: "Неважно, как умереть - важно, как жить", свою смерть заранее предусмотрела: "Я умереть не боюсь, у меня кое-что припасено. Я боюсь только, вдруг случится инсульт и я не сумею воспользоваться этим".
      Тогда об этих словах забыли.
      В своем дневнике вскоре после смерти Маяковского она записала: "Приснился сон - я сержусь на Володю за то, что он застрелился, а он так ласково вкладывает мне в руку крошечный пистолет и говорит: "Все равно ты то же самое сделаешь"".
      Сон оказался вещим.
      4 августа В.А. поехал в город за продуктами. Л.Ю. осталась с Ольгой Алексеевной, как это не раз бывало.
      Л.Ю. попросила воды и подать ей сумку, которая висела у нее в головах. Та подала и ушла на кухню.
      Через некоторое время она зашла в комнату и увидела, что Л.Ю. задремала. Последнее время это случалось часто.
      Когда папа приехал через два часа, он застал Л.Ю. уже мертвой. Она была еще теплой. Он бросился делать ей искусственное дыхание. Но тщетно. У нее в руках была простая школьная тетрадка, в ней характерным, но уже несколько неровным почерком было написано:
      "В моей смерти прошу никого не винить.
      Васик!
      Я боготворю тебя.
      Прости меня.
      Все друзья, простите...
      Лиля".
      Приняв припасенный ею нембутал, она, видимо, решила, что надо объяснить, и уже страшным, корявым и слабеющим почерком дописала: "Нембутал намб..."
      Закончить слово уже не хватило жизненных сил.
      Мы с Инной примчались в Переделкино в начале девятого (только приехали в Болшево немного отдохнуть, поскольку Л.Ю. было уже лучше). Л.Ю. уже обмыли. Одета она была в белое холщевое украинское платье, вышитое по вороту и рукавам белой гладью. Это было платье, подаренное ей пять лет назад Параджановым.
      Л.Ю. лежала удивительно помолодевшая и красивая.
      Был жаркий летний день, и тело надо было срочно отвезти в морг. Женя Табачников обо всем договорился в солнцевской больнице, и мы отвезли ее туда.
      На следующий день, 5 августа, я съездил в морг и договорился с женщиной (Валентиной Михайловной) о заморозке. В час дня поехали снова туда уже с папой, который хотел взглянуть на Л.Ю. В.М., дыша алкоголем и вытирая рот (только что закусила), откинула простыню и стала расписывать, что "сделаю ее как куколку. Будет красавица. Куколка, как есть куколка"... Еле ее убрал.
      Вернулись. Приезжал Роберт Форд*. Приехал Симонов, говорили о том, как напечатать извещение о смерти. "Я принесу им некролог и извещение. Они испугаются некролога и возьмут извещение". Он по телефону говорил с Марковым, и тот был согласен на предложение Симонова об извещении и соболезновании секретариата СП.
      7 августа. Похороны. Целый день дождь. С утра поехали с Инной в магазин и на рынок. В 11 утра встретились с Параджановым, который оказался в Москве, и поехали за похоронным автобусом. С ним поехали в морг. Вынесли Л.Ю. Сережа положил на нее ветку рябины, что оказалось красивее всех гладиолусов. Гроб погрузили и поехали в Переделкино. Поставили его на террасу. Народу набилось масса. Все длилось час. Говорили Плучек, Симонов, Шкловский, Тамара Владимировна, Юля Добровольская, Рита Райт, Соня Шамардина.
      Виктор Шкловский сказал: "Они пытались вырвать Лилю из сердца поэта, а самого его разрезать на цитаты".
      Снова пошел дождь, народ попрятался по кустам, но я высунулся из окна второго этажа и крикнул, чтобы все зашли в дом.
      Кого я помню в Переделкино? Луэлла, Лева, Муха, Плучеки, Симоновы, Сережа и Сурен, Катерина Алексеевна, все Ивановы, Мирочка с Олегом, Зархи, Юлия Ивановна, Парнис, Плотниковы, Строева, Штоки, Муза и Бурич, Рита Райт, Шкловские, С.Шамардина, Сара Ефимовна с мужем, Алигер с Машей, Зильберштейн и Волкова, Макс Леон, Карло Бенедетти, Юля Добровольская, Паперные, Тася, Миша Сидоров, Нат.Федоровна, Люся Орлова и Анна Наумовна, Клара, Миша, Неля и Владик, Леня Зорин, Семен Рувимович, Серж Лерак и многие, которых я не знаю.
      В крематорий приехали Роберт Форд, Вива Андроникова, Н. Брюханенко, Н. Денисовский, Карцов с Ириной и еще кое-кто.
      Перед кремацией выступили Алигер и Зархи.
      Попрощались с Л.Ю. папа, я, Инна, Мирочка, Тася. Больше не подошел никто.
      Потом поехали к нам. Столы были накрыты на террасе. Я сказал: "Земля да будет ей пухом" и попросил минуту молчания. Лариса Симонова произнесла тост за папу. Дальше Параджанов говорил путаные и витиеватые, но чем-то интересные спичи.
      Мы с Инной валились с ног.
      10 октября. У нас некрологов на смерть Л.Ю. не было, а за рубежом во Франции, ФРГ, Италии, США, Швеции, Канаде, Чехословакии, Польше, Японии, Индии...
      "То, что стояло стеной перед Маяковским, то ничтожное, но могущественное, что давило на него на протяжении всей его жизни, обрушилось на нее. И хотя бесконечно продолжались злые и нелепые инсинуации, она оставалась непоколебимой хранительницей возженного ею огня, хрупкой, но не сдающейся защитницей мертвого гиганта".
      "Поэты, артисты, интеллектуалы и многочисленные друзья до конца ее дней приходили к Лиле, плененные ее обаянием и неутихающим интересом ко всему, что творилось вокруг".
      "Ни одна женщина в истории русской культуры не имела такого значения для творчества большого поэта, как Лиля Брик для поэзии Маяковского. В смысле одухотворяющей силы она была подобна Беатриче".
      "Лиля Брик была остроумной и ироничной, как персонаж Уайльда, и никогда не показывала, что была усталой. И что ей больше всего не нравилось - она терпеть не могла памятники. Не потому ли она так упорно отбивала многочисленные попытки сделать из Маяковского официальный монумент?"
      Много раньше Л.Ю. распорядилась не устраивать могилу, а развеять ее прах. Чтобы те, кто клеветал на нее при жизни, не вздумали бы глумиться над ее надгробием. В поле под Москвой и был совершен этот печальный обряд.
      1979
      14 февраля. Из плюща на подоконнике, который у нас растет всю жизнь, вдруг вылетела самая настоящая летняя бабочка! Полетала по комнате и снова села на листья. Я положил ей кусочек сахара, смоченный в молоке, и подумал: "Это Благовещенье!"
      Действительно, через два дня пришел мне ответ из ОВИРа с разрешением поехать в США! Впервые индивидуально. И бабочка живет уже четыре дня!
      14 апреля. Итак - Америка! После Нью-Йорка - Лос-Анджелес. Уже вторую неделю живу в Лос-Анджелесе, у тети Эльзы. Прихожу я в гости в один армянский дом, а там на самом почетном месте фотография Зыкиной, в серебряной раме. Оказывается, в этой семье Людмила Георгиевна - самая любимая женщина на свете. В далекой армянской колонии она - национальная героиня. Почему, собственно? В шестидесятых годах после одного из концертов в Лос-Анджелесе к ней за кулисы пришла шумная армянская семья, выходцы из России. Выразив свой восторг, они пригласили ее в гости. За ужином разговорились, и Людмила Георгиевна узнала такую историю.
      Во время немецкой оккупации Краснодарского края группа наших парней сидела в станичной тюрьме, ожидая депортации. Среди них были два брата Сухияны, Серго и Арсен, лет 15-16. Ну, какая там тюрьма в станице, просто согнали всех в клуб, заколотили окна и поставили фрица с ружьем. И вот ночью парни, оглушив конвойного, бежали. Среди них братья Сухияны. Уже в лесу они услышали погоню. Братья старались держаться вместе, но Арсен, оступившись, упал, раздались выстрелы, и Серго юркнул в овраг. Стрельба, стрельба... Кто-то убежал, кого-то поймали. Арсена схватили, Серго скрылся, и потерявшись в темноте леса, они ничего не знали друг о друге. Каждый думал про другого, что тот убит. Вскоре Серго прибился к партизанам, после освобождения вернулся на пепелище и, узнав от уцелевших соседей, что Арсен не возвращался, горько его оплакивал. Родителей угнали, станицу сожгли дотла, и Серго, осиротев, был в отчаянии.
      А Арсена в лесу схватили. И отправили в Германию, где он батрачил. В конце войны, узнав, как именно Сталин расправляется с пленными, Арсен махнул в США. Он тоже оплакивал и брата и отца с матерью, и писал в станицу, но ее уже не было на земле... В США он обзавелся семьей, купил дом, открыл бизнес. Так вот, хозяин дома, где сидела в гостях Людмила Георгиевна (и где нынче был я) - был тот самый Арсен Сухиян, которого изловили ночью в лесу. И просил он Людмилу Георгиевну: нельзя ли там в Москве узнать - вдруг Серго жив? Она такая знаменитая женщина, у нее, наверно, большие связи, она все может! И та безо всяких "больших связей", а через адресный стол находит этого Серго! Он живет в Москве, и даже его старый отец - он уцелел в огне оккупации! - с ним.
      Она тут же набирает номер:
      - Можно попросить Серго Сухияна?
      - Это я.
      - Здравствуйте. С вами говорит Людмила Зыкина.
      Легкое замешательство:
      - Зыкина? А вы не шутите?
      - Не шучу (а сама смеется). Так вот, я вам привезла из Америки привет от вашего брата Арсена!
      Прямо так и бухнула! Можно себе представить, что там началось... Через полчаса к ней приехала огромная семья Сухиянов с дедушкой и внуками, а к этому времени Людмила Георгиевна заказала разговор с Лос-Анджелесом, и когда отец услышал голос Арсена, начались такие рыданья и крики, и в Москве, и в Америке, что Зыкина тоже залилась в три ручья...
      Мне всю историю рассказал сам Арсен. Это был тихий, скромный человек. Среди шумного застолья, смеха и страстных тостов, он сидел какой-то утомленный, и мне сказали, что недавно он перенес операцию и дела его плохи... Мы сидели в саду, в тени пальм, среди огромных диковинных цветов гуляли павлины, стол ломился от невиданных яств и экзотических фруктов. Арсен тихим голосом рассказывал о ночном лесе под Краснодаром, про полицаев и про то, как плакали отец и брат на том конце провода, в России...
      10 июня. Записываю по возвращении из США:
      В Нью-Йорке я жил в квартире у Гены Шмакова, с которым в конце концов сдружились на почве экстерриториальности.
      Мы с Инной познакомились с ним в Гагре в 1973 году, куда приехали поздней осенью отдохнуть от телефона и где мне надо было писать сценарий про Стасова, что всех очень смешило - где я, а где Стасов...
      Гена, Валерий Головицер и мы жили в одном доме, ходили на пустой пляж и помогали хозяйке давить виноград. Гена был голубоглазый, энергичный, много знал и прекрасно кулинарил. Он уже был кандидат наук, и у него вышла книга в серии "Жизнь в искусстве" о Жераре Филипе. Гена жил в Ленинграде и вдруг вскоре объявился в Москве, выяснилось, что он эмигрирует в США, сидел у нас целый вечер и простился. Ну, уехал и уехал. Мы не успели ни подружиться, ни привязаться друг к дружке, не знали его жену и сына, которых он оставлял в Ленинграде. Словом, "была разлука без печали". А через какое-то время я получил от него письмо с оказией из Нью-Йорка, он просил прислать 2-3 хороших фото Плисецкой, ибо собирался открыть артистическую хинкальную(!) и хотел украсить стены знаменитостями. Фото я послал, он удивился моей обязательности, но заведения так и не открыл. На первых порах он зарабатывал рецензированием (язык он знал в совершенстве, и не один), а также брал по телефону заказы на кулебяки и пирожки, которые развозил на велосипеде его приятель.
      Вышло так, что когда я теперь, в 1979 году, прилетел в Нью-Йорк, то меня там никто не встретил. Я позвонил Гене, к счастью, он был дома и велел мне немедленно брать такси и ехать к нему - с минуты на минуту за ним придет машина, он уедет на уик-энд к знакомым и, если я его не застану, то останусь просто на мостовой. "Что за провинциальная манера прилетать без телеграммы?" И вправду. Я примчался, когда его уже ждала машина, мы торопливо поздоровались, он бросил мне ключи: "Я вернусь через три дня, тогда поговорим. Я уезжаю на дачу к Татьяне Яковлевой". Я оторопел:
      - Господи! Ужель та самая Татьяна?
      - Да, да, та самая!
      Он сел в машину и умчался.
      Гена очень дружил с Татьяной Яковлевой и с Алексом Либерманом, ее мужем. Тот был скульптор абстрактно-конструктивистского направления и художественный редактор журнала "Vogue". Разница в возрасте была не помехой - им за семьдесят, ему за тридцать. У них были одни и те же интересы, они великолепно знали живопись, поэзию и балет. Круг их знакомых - космополитическая элита вскоре стал и его кругом. Татьяна дружила с Марлен Дитрих, фон Караяном, Сен-Лораном, Марией Каллас, на приемах у нее бывали Грета Гарбо, Сальвадор Дали, а потом уже и знакомые Шмакова - Наталья Макарова, Иосиф Бродский, Лимонов и Годунов - кто хотите.
      Целый месяц я жил в его квартире на Парк-авеню и чувствовал себя непринужденно. А ведь мы знакомы были еле-еле. Гена был человек широкий, щедрый, общительный и добрый, многим помог и мне кажется, что люди остались ему должны больше, чем он им.
      В 1979 году он работал над книгой о Наталье Макаровой, много с нею беседовал и до глубокой ночи стучал на машинке. В конце апреля мы зашли к ней за кулисы в "Метрополитен". Она возвращалась после класса, и седьмой пот сверкал на ее челе так же, как некогда после класса у Дудинской. Тут она занимается у Елены Чернышовой, тоже эмигрантки.
      - Вы здесь снимаете? Нашли работу по специальности?
      - А мне не нужно, я здесь в гостях.
      - И уезжаете обратно? Зачем же?
      Ну что ей сказать!
      Она пригласила меня через несколько дней на гала-концерт, в "Мет", где танцевала акт из "Манон" - балета, поставленного специально для нее. Она резко отличалась от всех балерин - кантиленностью, музыкальностью, техникой, ярко выраженной индивидуальностью. Она имела самый большой успех. Запомнился, но не произвел впечатления Нуреев в "Пьеро" на музыку Шенберга - в железной клетке-конструкции.
      После спектакля, окруженная гостями в просторной балеринской уборной, Макарова лежала на оттоманке в позе Клеопатры, в простеньком халате. Вокруг толпились гости, служители расставляли цветы. Улыбаясь и оживленно разговаривая, она угощала напитками собравшихся, сама изредка пригубляла джин-тоник, а массажист-негр мял ей стопы. Там была Дина Макарова, ее секретарь и фотограф; жена балетмейстера Мясина и еще какие-то люди, среди них - Николай Сличенко. Откуда вдруг? При ближайшем рассмотрении оказалось, что это муж Макаровой, нефтяник-бизнесмен, как две капли воды похожий на нашего цыганского премьера. Но больше всех говорил Сергей Лифарь, который горячо ругал выставку Дягилевского балета, открывшуюся в "Метрополитен-музее" - и повешено все не так, и темно, и это было не таким, а это как раз наоборот... Ему было виднее, конечно, чем кому бы то ни было из присутствующих. В какой-то момент Наташа обратилась ко мне:
      - Вася, я сейчас восстанавливаю "Баядерку", но некоторые подробности не помню. Не могли ли вы попросить Веру Красовскую написать мне про вторую картину вот что: смеркается, слева выходит брамин, он идет по диагонали, но я не помню, где он останавливается - то ли у пальмы, то ли у фонтана? И потом в загробных тенях...
      - Извините, Наташа, я могу перепутать, кто куда идет, где сумерки, а где пальма. Напишите письмо, я его отвезу Вере, и она вам ответит.
      - А вы не боитесь? Вас могут обыскать в таможне.
      - Если найдут письмо про баядерку и пальму - чего же тут страшного?
      - Действительно. Тогда, может быть, вы возьмете фото моего сыночка, перешлете моей маме в Ленинград из Москвы? Она его еще не видела, все карточки, посланные отсюда - пропадают. Понимаете? Про-па-да-ют.
      - Чего же тут не понять? Их перехватывают, как только на почте видят заграничное письмо. Что ж, давайте и сына. Там баядерка и загробные тени, здесь бабушка и внук.
      - Тогда сделаем так: завтра после репетиции мы с Диной к вам заедем, завезем фото и письма. Что вы делаете в четыре?
      - Хочу пойти в "Александер", ведь послезавтра вечером я улетаю.
      - Прекрасно, я заеду к вам после репетиции, привезу фото и письма и подвезу до универмага.
      Дело в том, что с Макаровой мы были знакомы еще в СССР. Я впервые увидел ее на выпускном вечере в Кировском театре в 1959 году. Были белые ночи. Она танцевала из "Жизели" с Никитой Долгушиным, это было молодо и талантливо. Очаровательно. Никто больше не запомнился, но они - навсегда. Я даже написал на программке, что понравились только они. Потом в шестидесятых я видел ее все в той же "Жизели" опять с Долгушиным. Он так интересно интерпретировал Альберта, что затмил Жизель - хотя чего там можно придумать, в этом Альберте? Оказалось - можно.
      В декабре 1966 года я видел ее на концерте в "Сиринксе" на музыку Дебюсси, поставленном Г. Алексидзе как оживший рисунок Пикассо. Успех был такой, что номер бисировался. Через несколько лет я приехал в Ленинград, чтобы снять о ней очерк для киноальманаха "По Советскому Союзу" и тут уже познакомился с нею. До этого звонил несколько раз к ней домой и говорил по телефону с пожилой дамой. Думал, что ее мама, а оказалась соседка. Выяснилось, что она жила в коммуналке, будучи балериной первого положения - впрочем, чему удивляться? Замужем она была за Леонидом Квинихидзе, кинорежиссером. Он тогда работал над сценарием с Анатолием Рыбаковым, с которым мы жили в одном отеле. Я как-то купил кило замечательных конфет, глазированные грецкие орехи! - и послал их через Леню Наташе. Но тот забыл их в номере, и дело кончилось тем, что их съел Рыбаков. Наташа наказала мне впредь дарить ей цветы и конфеты из рук в руки! Хризантемы я отнес ей за кулисы после "Шопенианы" самолично, а глазированных орехов я больше в Ленинграде не видел никогда в жизни.
      Когда в свое время я затеял снимать Макарову, она сказала, что директор театра разрешает снимать только Федичеву и что мы наткнемся на сопротивление. И наткнулись. Вообще в Ленинграде чуть что - обком. Самая ерундовая съемка - и обязательно обком.
      Макарова занималась в числе других звезд в классе усовершенствования Натальи Дудинской. Дудинская мне очень понравилась - и как давала урок, и как держалась, и что говорила, и как моментально исчезала. Потом снимали в Русском музее возле Брюллова, тогда любимого художника Макаровой. А в театре все же добились разрешения(!) и снимали Седьмой вальс "Шопенианы", который Наташа танцевала пленительно. После спектакля поехали к ней домой, было несколько человек, ужин был импровизированный в тесноте маленькой столовой. Помню, что посуда была разрозненная, старинная, красивая. Сюжет получился симпатичный. Во время монтажа в Москву приезжал Квинихидзе и попросил посмотреть материал, чтобы не попало туда чего-нибудь некрасивого и неправильного, но поскольку я сам с усам, то его все устроило.
      Вскоре мы услышали, что Макарова убежала, она осталась в Лондоне. В одной западногерманской газете мы прочли ее интервью. Она сказала, что в СССР она имела все, о чем может мечтать советская женщина - и даже больше, благодаря зарубежным поездкам. И что поступок ее вызван соображениями творческими нельзя всю жизнь танцевать только Жизель или Одетту, она хочет - и может танцевать всю классику, танцевать новое, поставленное на нее специально. В дальнейшем все так и вышло, но тогда... Вся труппа уехала дальше в Голландию, а Константин Сергеев остался в Лондоне, в надежде вернуть заблудшую овцу. Овца получила от него три письма.
      Итак, Нью-Йорк, 8 мая 1979. В 4 часа, как было уговорено, Наташа заезжает, но никаких фото и писем не привозит, а приглашает утром прийти завтракать, тогда все у нее будет готово. А сейчас она поедет со мной в "Александер" и поможет мне в покупках. "Боже, у меня остались какие-то гроши, и эта знаменитая женщина будет ходить за мною, удивляться и досадовать, что я смотрю какую-то дребедень, не зная, что купить. Как неудобно!"
      - Право, Наташа, мне жаль ваши ноги - после класса и репетиции еще ходить по этажам. Я вполне справлюсь сам.
      - Но все советские любят, чтобы я ходила с ними. Я вам куплю, что хотите. Вот З.Б. недавно ходила со мною несколько часов и, уверяю вас, осталась довольна. Правда, я два дня не могла отдышаться...
      - Вот видите. Я не З., и мне жаль ваши ноги, я же знаю балетных.
      - Ну хорошо, я от вас отстану при условии, что вы возьмете у меня денег, у вас наверняка ничего нет. Нет, нет, не спорьте, что, я не знаю? Не стесняйтесь, пожалуйста, я ведь миллионерша, - сказала она, смеясь и раскрывая сумку.
      - Ну, раз миллионерша, то спасибо.
      И она укатила, а я почувствовал себя богатеем и вскоре вышел из магазина, спустив все деньги, нагруженный красивыми вещами - в том числе синим замшевым пиджаком, мечтой пижонов.
      На следующее утро, купив желтых ирисов, еду завтракать к Макаровой. Живет она в шикарном небо-скребе на Пятой авеню. Ну, думаю... Оказалось же, что в квартире кончают ремонт, и бедлам соответствующий, хозяева в халатах, стола нет и никакого элегантного завтрака на горизонте не видно. Дина сварила кофе, и мы, сидя на тахте, а кто и просто на полу, пожевали плюшки, купленные в ближайшей лавочке, роняя крошки на колени. Это только так волнующе звучит "завтрак у прима-балерины", а на самом деле все очень непринужденно и просто. Ребенок оказался очень миленьким, тихим, он не говорит, хотя уже должен бы, и родители огорчаются. Муж - Сличенко - любезный, улыбается и подливает кофе. Наташа затеяла писать письмо, но среди беспорядка найти карандаш было немыслимо. "Есть такие дома, где постоянно ищут паспорт", - вспомнил я, пока хозяйка металась по бесчисленным комнатам, проклиная маляров, растянувших ремонт на полгода - "прямо как в Ленинграде!"
      С оказией я все передал в Ленинград, и бабушка впервые увидела фотографию внука, а баядерка в спектакле Макаровой появилась именно оттуда, откуда привыкла появляться испокон веков.
      Мы с Геной подходим к дому Татьяны Яковлевой. Она живет в трехэтажном особняке в центре Нью-Йорка, на тихой улочке.
      Дверь открывает слуга. Сверху спускается хозяйка. Ей за семьдесят, но выглядит она, как женщины, про которых говорят - без возраста. Высокая, красиво причесана, элегантна. Говорит по-русски очень хорошо, голос низкий, хриплый.
      Поднимаемся в гостиную, это большая белая комната с белым ковром, белой мебелью. В соломенных кашпо кусты азалий, гигантские гортензии. Я рассматриваю стены, они тесно завешаны - Пикассо, Брак, Дали...
      ...О Татьяне Яковлевой у нас в стране всегда говорили глухо и неправдоподобно. Имя ее в печати не появлялось. "Письмо Татьяне Яковлевой" Маяковского опубликовали лишь двадцать восемь лет спустя. Оно и естественно для той поры - разве мог "талантливейший поэт советской эпохи" влюбиться в невозвращенку? Но вот в недоброй памяти софроновском "Огоньке" появились в 1968 году статьи, где впервые в советской прессе написали об их романе - в лучших традициях бульварных газет. Акценты были намеренно смещены, и то, что Маяковский писал пером, вырубали топором. Целое поколение читателей находилось в плену "свято сбереженных сплетен" (выражение Ахматовой).
      О статьях в "Огоньке" Татьяна Алексеевна говорила с презреньем, несмотря на то, что в них (всяческими подтасовками) ее роль в жизни поэта старались возвысить:
      - Конечно, я их помню, ведь там же было напечатано обо мне. Со слов Шухаева пишут о нашем знакомстве с Маяковским у какого-то художника на Монмартре. Если называть знаменитые имена, то почему бы не быть точным? К примеру - мы познакомились с ним у врача Симона, он практиковал на Монпарнасе. А эти мои письма в Пензу! Я никогда так не сюсюкала "мамуленька" и прочее, они явно кем-то стилизованы, чтобы не сказать хуже... И почему какие-то люди, которые меня никогда в глаза не видели, говорят о том, что я была причастна к его трагедии? И Каменский и Шкловский, не зная меня, рассуждают о нашей любви, не считаются ни с Лилей, ни с Полонской. Как это вульгарно! В первую очередь это неуважительно по отношению к Маяковскому. Кто эти желтые журналисты?
      Несмотря на то, что Татьяна Яковлева и Лиля Брик внешне были очень различны и каждая из них обладала неповторимой индивидуальностью, тем не менее чем-то они мне кажутся похожими: отличным знанием поэзии и живописи, умением располагать к себе людей, искусством вести беседу с остроумием, изысканностью и простотой одновременно, уверенностью суждений... Обеим было свойственно меценатство - желание свести людей, которые творчески работают над какой-нибудь одной темой, помочь им участием, создать благоприятные условия для творчества. Обе до глубокой старости сохранили интерес к жизни, любили дружить с молодыми, были элегантны, ухожены, и даже улыбка в их преклонные годы была похожа - не то сочувствующая, не то сожалеющая...
      Татьяна Алексеевна говорила о Цветаевой и Гончаровой, Бродском и Ахмадулиной, Марии Каллас и фон Караяне - ее знакомых и друзьях из разных эпох. В тот же вечер я подробнейше записал наш разговор - вернее, ее рассказ в ответ на мои вопросы. О Маяковском она говорила охотно, часто его цитируя недаром, по словам Романа Якобсона, поэта поражала в Татьяне ее редкая память на стихи.
      - О Маяковском? Это было осенью двадцать восьмого года. У меня был бронхит, и я пошла к доктору Симону. Там в это время была его знакомая Эльза Триоле с Маяковским. Так мы с ним впервые увиделись. В стихотворении "Письмо Кострову..." он пишет: "Входит красавица в зал, в меха и бусы оправленная", но это образно, это впечатление. Я же вошла в гостиную к доктору с завязанным горлом, громко кашляя...
      С первой же встречи все было так нежно, так бережно. В такси было холодно, и он, спросив разрешения, снял свое пальто, чтобы укутать мои ноги - такие мелочи. Когда на другой день мы обедали, все его внимание было сосредоточено на мне, и я вдруг поняла, что стала центром его внимания. Было неизвестно, во что это выльется, но что я стала центром его внимания - это факт. Помните в стихах:
      Ураган,
      огонь,
      вода
      подступают в ропоте.
      Кто
      сумеет
      совладать?
      Можете?
      Попробуйте...
      У него была такая своя элегантность, он был одет скорее на английский лад, все было очень добротное, он любил хорошие вещи. Хорошие ботинки, хорошо сшитый пиджак, у него был колоссальный вкус и большой шик. Он был красивый когда мы шли по улице, то все оборачивались. И он был чрезвычайно остроумный, обаятельный, излучал сексапил. Что еще нужно, чтобы завязался роман? Мы встречались каждый вечер, он заезжал за мной, и мы ехали в "Куполь", в синема, к знакомым или на его выступления. На них бывали буквально все артисты Монпарнаса, не только русская публика. Он читал много, но громадный успех имели "Солнце" и "Облако в штанах".
      В моих глазах Маяковский был политическим поэтом по надобности, а по призванию - лирическим. Мы никогда не говорили о его убеждениях, это нам было совершенно не нужно. Он отлично понимал, что с моим туберкулезом я не выжила бы в Пензе и что в моем отъезде из России не было ничего политического.
      Он уехал в Москву на несколько месяцев, и все это время я получала по воскресеньям цветы - он оставил деньги в оранжерее и пометил записки. Он знал, что я не люблю срезанные цветы, и это были корзины или кусты хризантем. Записки были всегда стихотворные, их лет через двадцать пять напечатал Роман Якобсон, у вас они тоже, кажется, известны? А в двух его стихотворениях, посвященных мне, есть строки, которые только я могу расшифровать. Больше никто! Вот это, например:
      Пять часов,
      и с этих пор
      стих
      людей
      дремучий бор,
      вымер
      город заселенный,
      слышу лишь
      свисточный спор
      поездов до Барселоны.
      Вы можете мне объяснить, что за пять часов и что за поезд до Барселоны? А дело вот в чем. Я попросила Владимира Владимировича приехать на Монпарнасский вокзал к пяти часам, я провожала тетку, которая уезжала на гастроли с Шаляпиным в Барселону. А это в его глазах значило, что я знаю Шаляпина и Шаляпин в меня влюблен. Он думал, что тогда были все влюблены в меня, у него была такая "идефикс". А Федор Иванович и не смотрел в мою сторону, я для него была подругой его дочерей, мы с ними ходили в синема...
      Или вот:
      Не тебе,
      в снега
      и в тиф
      шедшей
      этими ногами,
      здесь
      на ласки
      выдать их
      в ужины
      с нефтяниками...
      Это были невинные вещи, старые нефтяники влюблялись и посылали мне розы, один из них - Манташев, друг нашей семьи. Мы все проводили у него уик-энды. Опять ревность Маяковского!
      А что за "оскорбление" в строке "и это оскорбление на общий счет нанижем"? Я тогда отказалась вернуться с ним в Россию, он хотел, чтобы я моментально с ним уехала. Но не могла же я сказать родным, которые недавно приложили столько усилий, чтобы меня вывезти из Пензы, - "хоп! я возвращаюсь обратно". Я его любила, он это знал, у нас был роман, но роман - это одно, а возвращение в Россию - совсем другое. Отсюда и его обида, "оскорбление". Я хотела подождать, обдумать и, когда он вернется в октябре 1929 года, решить. Но вот тут-то он и не приехал. О его неприезде до сих пор говорят разное. Я и тогда не знала, что подумать - то ли ему ГПУ не дало визу, то ли он ее и не просил? Я предполагала и то и другое. Это трудно вам объяснить сегодня, полвека спустя. Я тогда думала, что он не хочет брать на себя ответственность, сажать себе на шею девушку, даже если ты и влюблен. Если бы я согласилась ехать, он должен был бы жениться, у него не было выбора. Я думала, что, может быть, он просто испугался? Я уже слышала о Полонской. Она была красива?
      Поняв, что он не приедет, я почувствовала себя свободной. Осенью дю Плесси снова появился в Париже и начал за мной ухаживать. Я хотела устроить свою жизнь, иметь семью. Кстати, у вас писали, что я с ним развелась. Это опять неправда - он погиб в Сопротивлении у де Голля.
      Но вас, конечно, интересуют письма Маяковского ко мне? О, я их держу в сейфе Гарварда, и они увидят свет только после того, как меня не станет...
      P.S. 1997. Татьяна Яковлева умерла в 1991 году.
      После моего отъезда из США мы начали переписываться с Геной, я выполнял просьбы относительно иллюстраций, проверки дат, уточнений имен, нужных для его книг. Пересылал ему старинные открытки с полногрудыми, жеманными, украшенными розочками солистками Его Величества и фотографии современных воздушных балерин в нейлоновых тюниках - все это нелегально, с оказиями, точно это были чертежи ракетодромов... Не надо забывать, что на дворе было начало восьмидесятых, цензура и перлюстрация процветали, а за общение с эмигрантом запросто можно было стать невыездным. Поэтому наши письма полны идиотских вопросов и жеребятины в ответах, пестрят дурацкими именами и обращениями. Не знаю, как цензуру, но меня его иносказания повергали часто в недоумение, и сегодня, 15 лет спустя, я с трудом понимаю who is who. Я - то кузен Понс, а Гена - тетя Эльза, то я Бумдиева, а он Чикабумский, Плисецкая - Леда Соломоновна, Петипа Петя Па, Ида Рубинштейн - "незабываемая Идуся из нашего золотого детства", Мария Каллас - Маруся, Барышников и Годунов - Мишка и Сашка (правда, он так звал их и в жизни).
      Гена великолепно знал балет, судил о нем профессионально и вскоре от рецензий перешел к большим, серьезным исследованиям. С Нуреевым у него не наладились отношения, зато с Барышниковым он дружил с отроческих лет. Он писал о нем книгу, вскоре прекрасно изданную. Мне всегда были любопытны его суждения о Барышникове, а также о Годунове, который в это время бежал в США. Время от времени все это мелькало в его письмах, фрагменты из них я даже переписывал в свой дневник:
      8 января 1981 г.
      "Недавно по радио я долго рассказывал о Майе непросвещенным американцам что, мол, такой балерины свет не видывал. Твой фильм о ней опять шел на Бродвее - многие бегали смотреть и только ахали, говоря: куда всем до нее!! Я погнал смотреть баланчинцев, которые просто визжали от восторга".
      24 августа 1981 г.
      ""Москва слезам не верит" идет с огромным успехом на 72 улице уже третью неделю. Я не видел, но все, кто удосужился, в бешеном восторге. Франсин, к примеру, даже рыдала. Мы с Таточкой пойдем смотреть в местный, сельский театрик. Напишу".
      6 ноября 1982 г.
      "Я провел 12 интервью о Каллас - завел массу нужных и приятных знакомств, привез две совершенно неведомые мне раньше записи - "Сомнамбулу" из Эдинбурга 66 г., "Норму" 52 г. из "Ковент-Гардена", видел личного фотографа Марии, который показал мне такие сокровища, что у меня помутнело в глазах. Теперь живу мыслью о поездке в Милан и Рим - столько надо повидать и столько надо "взять на пленку"". Каллас я запланировал на 85-й год - потому что еще в перерыве надо сочинить книгу о Кузмине и начале века в Петербурге. Так что до середины 83-го года я занят по уши - а на Каллас остается по меньшей мере два с половиной года - правда, заделы у меня громадные...
      Марго Фонтейн открыла серию передач "Волшебство балета" по ТВ, и теперь она переехала в ХХ век, будут показаны фрагменты твоего фильма о Майе. Это приятно".
      4 марта 1983 г.
      "Из приятного (кроме новой квартиры): я начал делать пятитомник Кузмина избранное, разумеется, - 1 том поэзия, 2 тома повести и рассказы, 4-й том статьи, 5-й том - театр и дневник. Все на уровне Цветаевой, два тома которой ты уже имеешь. С гигантским предисловием и пр. В этой связи - нет фотографий Кузмина в архиве Л.Ю.? Ведь он ее любил, бывал у нее и проч. - не мне тебе рассказывать. Я хочу издание богато иллюстрированное".
      6 февраля 1984 г.
      ""Москва слезам не верит" показывали в Коннектикуте под аплодисменты зрительного зала. Семейству моему очень понравилось, особенно Франсин - она помешана на феминизме. К тому же стилистика очень современная. Это хорошее развлечение, отнюдь не скучное, но к реальным проблемам имеет отношение по касательной. Но Леша Баталов замечательный, и героиня, и сцены в общаге, и пикник. Режиссер явно даровитый - нам ведь отсюда все иначе смотрится. А актеры играют в очень современной манере - сдержанной, простой, почти в традициях сегодняшнего неореализма. Это очень модно. Почему вы там окрысились на фильм? Он советский насквозь, но неплохой совсем. И в Нью-Йорке он пользуется бешеным успехом. Мишка Б. тоже видел и сказал, что после Дзеффирелли это ему показалось просто шедевром".
      4 мая 1986 г.
      "Татуся много болеет, память ослабела, об одних и тех же вещах говорит то так, то эдак. Например, то роман был платонический, то нет. В сущности, это их тайна. Видимо, она не хочет пускать кого-либо (тем более толпы читателей) в нечто свое, сокровенное, поэтому и говорит разное. Он произвел на нее неизгладимое впечатление на долгие годы. Можно сказать, что на всю жизнь. О ком бы она ни говорила, она сводит разговор к нему. Маяковский - мужчина ее жизни. Беседуя с ней, я всегда это чувствую. А что касается - платонический или нет роман - это не наше дело".
      Гена всегда отвечал на письма, писал подробно, касался политических вещей, рассуждал о книгах и спектаклях, спрашивал о друзьях, о нашей театральной жизни, часто шутил...
      "Из неприятного: в Нью-Йорке эпидемия чудовищного вируса, который завезли, как говорят, с Гаити. Эта болезнь крови уничтожает твой иммунитет против микробов. Короче - ты становишься открыт всем болезням - разваливаешься по частям - что-то вроде рака всего. Все в панике - в прошлом году было 300 смертных случаев, а теперь 9000 в этом году. Представляешь, какой скачок. В этой связи все сидят по углам и молятся, чтобы чаша пронеслась мимо!"
      P.S. 1997. Название этой страшной болезни тогда еще он не знал, но речь шла о спиде.
      Когда Гена заболел, говорили - какие-то опухоли в мозгу. Лечение было очень дорогое, деньги скоро иссякли. И тогда счета стали оплачивать Татьяна с Алексом и Барышников. Вскоре был поставлен страшный диагноз: спид, от которого он умирал...
      Гена вызвал к себе сына Кирилла. Это уже взрослый парень, женатый. Тот не понимает, в чем дело, хлопочет о видео, каком-то барахле, развлекается. Жена Марина, родители - далеко, в СССР. Все понимают, что его дни сочтены - и мы, и в США, и во Франции, и в Швеции - всюду, где у него есть друзья. Он завещает развеять свой прах в Адриатическом море, где развеяна обожаемая им Мария Каллас. Книга о ней так и осталась недописанной. Да и только ли это?
      Архив его разбирали Валерий Головицер, Барышников и Бродский. Огромную переписку выкинули, сожгли - где хранить все эти бумаги? Кому нужны чужие письма, в том числе и мои? Мне. Отвечая на его вопросы, я ему писал подробно о художественной жизни и книгах, и сегодня они представляют определенный интерес. Говорят, что, снявши голову, по волосам не плачут. Но я плачу.
      Какая нелепая судьба! Уехав, он прожил яркие и интересные годы. Реализовав себя, он написал то, чего у нас не написал бы. Там была его среда, люди его кругозора, его интеллекта и интересов (хотя и здесь их осталось предостаточно). Он летал по всему миру и с кем хотел, с тем общался. А останься он здесь, болезнь обошла бы его и он не покинул этот мир в самом своем расцвете.
      А пленку с его интервью с Татьяной Яковлевой мне прислал наш друг, Валерий Головицер.
      Август 1979 г. Киносериал о войне "Великая Отечественная" мы делали совместно с американцами. Под руководством Романа Кармена работали одиннадцать режиссеров и несколько сценаристов. Все двадцать картин прошли очень успешно и у нас, и в Америке в начале 1979 года.
      1980
      [Конец прошлого года был безрадостным. Папа вернулся из Парижа вконец больным, деморализованным французскими врачами, расстроенным неудачей с письмами Л.Ю. к Эльзе, которые Арагон не только не отдал, но отказался разговаривать на эту тему. Здесь в Москве папа уже не выходил. Это, конечно, главное. У мамы ухудшился псориаз настолько, что пришлось срочно, под Новый год, уложить ее в больницу. Там она заразилась гриппом с высокой температурой. Под самый Новый год Инна свалилась с гриппом, и 31-го я метался из больницы к папе, в 11 часов домой, где лежала не жрамши в повязке-чадре Инна... Так закончился 1979 год.
      Новый год. Папа постепенно угасал, но почти без болей. Я это объясняю мелилом*, который варила Инна. Последние два дня он был в полусознании, даже не пил, я только смачивал ему губы. Умер он без сознания, 15 февраля, вечером.
      Хоронили его 18 февраля, народу было очень много. Это было утром, в старом крематории, потом почти все приехали к нам. Плакали только мама и Миша Сидоров.]
      Февраль.
      В один прекрасный день получаю я письмо. Почерк незнакомый, витиеватый, с загогулинами (орфографию сохраняю):
      "Баку 03.2.1980
      Уважаемый тов. Катанян!
      Я занят оформлением капитального альбома в дар музею.
      В указанном альбоме имеются (и постепенно поступают) фотокарточки выдающихся деятелей литературы и искусства Армянского народа.
      В виду этого убедительно прошу Вас внести свою лепту, т.е. выслать свою фото-открытку (бюст 9х12) для помещения в альбом, который будет называться:
      "Потомкам - от предков".
      Кроме того, если у Вас там имеются земляки, занимающиеся искусством, то прошу поговорить с ними, чтобы также прислали свои фото-бюсты (со званиями).
      В ожидании массивных конвертов, с приветом и наилучшими пожеланиями, 85-летний старик
      Саркисов Гр.М.
      N.B. Не родственник-ли Вам Арам Григорьевич Катанян - гл. дирижер Ереванской оперы?
      Прошу - жду!
      Тот же Саркисов".
      Вот так-так! Только мне и делов, что посылать свои фото - бюсты 9х12, особенно со званиями, которых у меня нет. И я махнул рукой и пошел по своим делам. Но не тут-то было.
      "Вторично. Баку 03.3.1980. (От Саркисова):
      Уважаемый тов. Катанян!
      Режиссер Мосфильма!
      Сегодня ровно месяц, как я обратился к вам с просьбой выслать мне свой Бюст для помещения в капитальный альбом, который будет называться: "Потомкам от предков"!! В этом альбоме, как я уже писал Вам, имеются и поступают фото выдающихся работников искусства.
      Ввиду этого прошу Вас вторично выслать свой бюст 9х12 как можно поскорее. В ожидании с приветом и наилучшими пожеланиями
      Прошу - жду,
      тот же Саркисов Г.М."
      Ну, что за напасть! Некогда мне заниматься бюстом 9х12, не нужно мне это начисто, но Инна стала меня корить, что старый человек старается, что это невежливо и неуважительно и чтобы я откликнулся... В сердцах я послал какую-то свою фотографию и успокоился. А зря.
      "Баку 01.VI.1980 г.
      Уважаемый Василий Васильевич!
      Режиссер киностудии "Мосфильм". Получил ваше столь долгожданное письмо Mersi. "Лучше поздно - чем никогда". За собой чувствую право назвать Вас сыном, ибо мне 85 лет.
      Дорогой Васильевич! Размер Вашей фотокарточки 4х5 см, что совершенно не гармонирует с имеющимися в альбоме карточками. Собственно говоря, 9х12 см это размер обыкновенной открытки и это стоит - около рубля. Чем Вы хуже остальных?!
      Славный сын! Писал ли я Вам, что в альбоме много выдающихся работников искусства. Просто "сливки", но только не молочные, а "Ума". (Люблю шутить.)
      Итак, прошу Вас, тов. Катанян! Выслать мне свой фото-бюст.
      Автограф пишите, пожалуйста, на лицевой стороне карточки, т.к. буду клеить. Кроме того, укажите фамилию, имя, отчество; если пока нет звания, то укажите характер работы; год и место рождения. Прошу не скупиться - ответить на все вопросы.
      В ожидании фото, с отцовским приветом с наилучшими пожеланиями
      (подпись)
      P.S. Между прочим: Сын мой - режиссер Бакинского театра оперетты. Засл. артист РСФСР и Азб.ССР. Пишется Аллегров Александр Григорьевич. (Комик-простак, русский сектор.)
      N.B. 1. Не родственник-ли Вам гл. режиссер Ереванского оперного театра Катанян Арам Григорьевич?
      Прошу - жду,
      тот же Саркисов".
      Боже мой, да что же это такое? Сколько это будет продолжаться? При чем тут комик-простак из русского сектора? Упорно прячу голову под крыло. Но...
      "Баку, 11.IХ.1980
      Уважаемый тов. Катанян!
      Вашу фото-карточку я должен иметь. Неужели Вы не можете прислать фото-бюст? Ведь я Вам оставил место. Время дорого. Не заставляйте старика так долго ждать.
      Автограф пишите, пожалуйста, на лицевой стороне, т.к. фото буду клеить.
      Очень прошу, в виде любезности, позвоните королю шахмат Тиграну Петросяну и скажите, что я ему написал два письма, почему не высылает свое фото?
      С приветом и наилучшими пожеланиями...
      Ваш доброжелатель Саркисов".
      И понял я, что нет мне спасения. С одной стороны - Саркисов, с другой стороны - укоряет Инна, умоляя не мучить старика. Скрупулезно вымерял линейкой фото-бюст, отрезал лишние миллиметры (Баку не проведешь!), отослал. С глаз долой - из сердца вон! Казалось бы... Опять письмо с витиеватым почерком. Господи помилуй, что еще?
      "Баку, 20.IХ.1980 г.
      Уважаемый Василий Васильевич в Москве!
      Получил Ваше фото-бюст (жаль, что профиль) - благодарю... А миниатюрную возвращаю Вам обратно.
      Разрешите пожелать Вам всех благ...
      С приветом
      Саркисов.
      N.B. Когда получите звание, не забудьте мне сообщить, чтобы я переделал в альбоме. Ваша фото-карточка уже красуется в альбоме.
      P.S. Очень прошу Вас сообщить мне адрес тов. Кулиджанова.
      Не посоветуете ли, кому можно еще писать в Москве?"
      Посоветую, посоветую!
      1981
      [1981 встречали на Пахре у Элика. 31-го был "группенстресс" по поводу "Гусара"*, ибо Элику позвонили с телевидения и по секрету сказали, что из финальной части вырезали важный для него фрагмент облета церкви. Так, в обрезанном виде, фильм был показан 1-го числа. Элик в бешенстве.
      Подавал в ОВИР во Францию, но не пустили, и тогда мы с Инной поехали в Тбилиси (октябрь), где прекрасно провели время.
      Осенью дважды приезжал Параджанов. Приходили Любимов, Смехов, Тарковский, Ахмадулина, Мессерер.]
      "ОН ДЕЛАЕТ ИСКУССТВО ИЗО ВСЕГО"
      Зимой 1981 года Сережа гостил у нас, и 5 декабря к нему пришел Андрей Тарковский. Они очень любили и ценили друг друга.
      Пока Сережа колдовал на кухне, мы разговаривали, и Андрей сказал: "Он делает не коллажи, куклы, шляпы, рисунки или нечто, что можно назвать дизайном. Нет, это другое. Это гораздо талантливее, возвышеннее, это настоящее искусство. В чем его прелесть? В непосредственности. Что-то задумав, он не планирует, не конструирует, не рассчитывает, как бы сделать получше. Между замыслом и исполнением нет разницы: он не успевает ничего растерять. Эмоциональность, которая лежит в начале его творческого процесса, доходит до результата, не расплескавшись. Доходит в чистоте, в первозданности, непосредственности, наивности. Таким был его "Цвет граната"".
      Я не говорю о его неангажированности. Тут дело даже не в этом. Он для всех нас недосягаем. Мы так не можем. Мы служим".
      Это была их последняя встреча. Тарковский уезжал в Италию. Он сказал: "Сережа, ты знаешь, что я небогат. Единственная моя драгоценность - этот перстенек с изумрудом. И я хочу, чтобы он был у тебя. Ты ведь любишь такие вещи". У Сережи навернулись слезы. В тот вечер у нас был оператор Александр Антипенко, друг Параджанова, и он всех сфотографировал. Вообще, каждый раз, когда Андрей Арсеньевич и Сергей оказывались в одном городе, они обязательно встречались.
      1984
      ДЕЛА СТУДИЙНЫЕ:
      НА СТУДИИ СЕКСА НЕТ!
      Все названо,
      И потому не называю
      имена.
      Все сказано,
      И потому молчу в такие
      времена.
      И. Лиснянская
      Режиссер Р. появился у нас в шестидесятых годах, пришел из института сразу режиссером. Это раньше мы все обязаны были работать ассистентами. А потом уже стали приходить сразу постановщиками. И оказалось, что не обязательно было тратить лучшие годы нашей жизни на ассистентство. Вполне можно клеить под газетный текст и даже делать пошленькие штучки без ассистентского стажа. А прямо с институтской скамьи, особливо если занимаешься еще и в высшей партийной школе. А он-то как раз и занимался. Р. был коренастый, молчаливый, больше смотрел вокруг, чем говорил. Делал короткие картины спокойно, без эксцессов, которые обычно сопровождают нашу работу. Он был еще холост и ухаживал за моей ассистенткой Леночкой, когда мы снимали в Ленинграде. Он приехал туда впервые, ходил по городу с фотоаппаратом и беспрерывно снимал. Ленке стало с ним скучно, и больше она с ним не ходила, хотя он упорно приставал. Однажды я жил с ним в одном номере в Киеве, мы ездили на конференцию. Он был очень чистоплотный, мылся часами утром и вечером и страшно ругал одну нашу коллегу (которая, к слову, была сильно старше его) за то, что она не пускала его к себе в номер, а он ее жаждал! По-моему, жаждать ее можно было лишь на необитаемом острове. И он отомстил ей, проголосовав против нее в какой-то номинации. Несмотря на молодость и напористость, успехом у женщин он не пользовался, хотя подъезжал ко многим. Долго он приударял за одной нашей редакторшей, красивой девушкой с толстой и длинной косой, таких теперь ни у кого и нет. Дело шло к свадьбе, когда он вдруг женился на дочери высокопоставленного чиновника и стал приезжать на студию на черной "Волге". Тут все и обратили на него внимание, особенно на "Волгу".
      Окончив высшую партийную школу, он начал делать бешеную карьеру. Часто давал понять, что он "запросто бывает у Филиппа" (Председателя Госкино Ф.Ермаша). Ухитрился спихнуть с поста Художественного руководителя Объединения Екатерину Вермишеву, хотя та была "сам с усам", и твердо сел на ее место. Он оказался честолюбив, а в масштабе студии это все же пост, который давал дорогу к самоуправству. Здесь от него зависят люди - кому даст работу, а кому нет, себе работу он выбирает сам и делает только то, что хочет. А хочет он то съезд КПСС, то сессию и всегда заграницу. Все это очень выгодно денежно. Творчества не треба, только надо внимательно читать "Правду". А когда с ним заходил разговор, почему он не поручил ту или иную картину режиссеру N, тот отвечал: "Это распоряжение Филиппа". Какое и где оно? "У Филиппа на столе под стеклом, я видел сам список режиссеров, кому разрешено делать ответственные вещи, а кому нет. А этого режиссера в том списке нет".
      Пойди проверь - на студии многое держится на лжи и нахрапе. Когда мы об этом сказали Е.Козыреву, тогдашнему директору, человеку порядочному, он только выругался и возмутился, но ничего не изменил. Он не любил с ним связываться, ибо когда несколько раз пытался поставить его на место, то неизменно проигрывал. Он ненавидел Р. А самоуверенность Р. во многом держалась на том, что он взял себе в качестве консультанта, а затем и соавтора сценария очень значительное должностное лицо, которое получало за свою работу крупные деньги. Это был Самотейкин, помощник Брежнева, который для конспирации работал под псевдонимом Самойлов. Например - они вдвоем авторы сценария и текста, за что с потиражными получали по высшей ставке 6 000 рублей - деньги по тем временам огромные. Нетрудно высчитать половину. Соавтора Р. не утруждал писанием, зато тот звонил в необходимые инстанции, все моментально решалось и картине давали зеленую улицу: сценарий принимался без поправок, несмотря на отрицательный отзыв худсовета, картина включалась в план студии, а чью-то беспротекционную картину выкидывали; организовывались загранпоездки вне очереди и с сомнительной надобностью, пленку выписывали без лимита, а в конце фильму давали высшую категорию, не слушая возражений оценочной комиссии...
      Захотел стать худруком - стал, захотел делать с Озеровым на "Мосфильме" картину об Олимпиаде в Москве - назначен, захотел Государственную премию выдвинули. На студии часто снимали и бездарные, и конъюнктурные, и подлые картины, а тут появилась наконец пошлая полнометражная картина - это Р. снял о рабочем классе - у него замах не меньше, чем на целый класс! И, кажется, дали Государственную премию всем в пример.
      Всем своим поведением он возбуждал всеобщую неприязнь - этот открытый цинизм, хапужничество, самоуправство на фоне его тусклых работ и то, что дирекция не может с ним совладать.
      Не успели мы оглянуться, как он набрал курс во ВГИКе: "очень нужны деньги". Да чему он может научить? И вдруг - прокол: его студентка-финка пишет на него заявление, что он к ней пристает и шантажирует - грозится отчислить за плохие отметки, которые сам же и ставит. "И чего она уперлась? У них же там сексуальная свобода", - возмущались его клевреты. Там - да, но не у нас, и ВГИК пытался замять заявление. Студентка же оказалась коммунисткой и покатила телегу в свое и в наше ЦК. Тут уж с заминками дело не просто. Дело разбиралось в студийном парткоме, но поскольку все это скрывалось от беспартийных, то витали слухи и чем дело кончилось - нам, простым советским людям, осталось неизвестно. Когда Вермишеву, которая тоже занималась со студентами, чиновники из Госкино Сычев и Проценко просили, чтобы она повлияла на антисексуальную финку и та забрала бы свое заявление, Катя отказалась, и ей отомстили - не пустили в загранку, которая была запланирована по фильму "Неофашизм". И долго она билась, сидела в простое, не могла выехать на съемки - а не сопротивляйся! Наконец нахватала фильмотеки, пересняла западные видео-ньюсы и, не выезжая из Лихова переулка, разгромила-таки неофашистов.
      Меж тем в партийных кругах скандал разгорался. Финка строчила бумагу за бумагой, а студенты его курса заявили, что не хотят у него заниматься (не понимаю, чему он их вообще учил?). Приспешники пустили слух, что их науськала не то Вермишева, не то Дербышева, Дербышева же громко заявила, что она вообще не хочет иметь с этим негодяем никаких дел, но почему - не сказала: партийная тайна. И снова собрался партком. Припомнили и его нахрапство, и худрукство, и самоуправство, и сексуальные приставания. Говорили (о, эти слухи и сплетни вокруг партийных дел!), что Госкино пригрозило Козыреву, что ему головы не сносить, если Р. объявят выговор. Очень резко выступали Кристи, Трошкин, Махнач, кто-то еще. В результате поругали и напугали, но выговора не объявили и даже не сняли с худрука, словом - ничего с ним не сделали, хотя большинство было против него.
      Но потихоньку курс во ВГИКе у него отобрали, и финке стало поспокойнее.
      В 1979 году он выдвинул себя на звание народного артиста РСФСР - не хуже Собинова или Шаляпина. Но партбюро его отклонило - не прошло достаточно времени с прошлого звания (когда он тоже сам себе писал характеристику), и недостаточно по инструкции количества полнометражных картин в его портфеле. А в остальном - что ж? Они все высокохудожественные, эти его полотна о городских партконференциях и посещении Подгорным египетских усыпальниц... Партбюро стояло на своем - закон есть закон. Но Госкино (узнаете руку Самотейкина?) начало давить и объявило беспрецедентную забастовку: пока не дадут звания Р., не дадут звания никому вообще на нашей студии. Вот так! Забастовка и давление сыграли свою злую роль - вскоре через все головы и сопротивления Сатана справил бал - вместо выговора за аморальное поведение и шантаж финки-антисексуалки, Р. присвоили ПОЧЕТНОЕ звание Народного артиста всей России.
      В 1980 году, когда заканчивалась "Олимпиада", куда он себя внедрил в сорежиссеры к Юре Озерову, с "Мосфильма" пришла большая телега о его безобразном поведении, но что именно - тайна! Партком все засекретил. А Озеров потребовал у Ермаша (пресловутый Филипп), чтобы Р. отстранили от монтажа, ибо вся группа не хочет с ним работать и он в монтажной только мешает. Тот попробовал жаловаться, но Ермаш цыкнул на него и Озеров заканчивал фильм сам. И только-только отшумела история с финкой, как стали выдвигать "Олимпиаду" на Государственную премию. А он там в титрах - участвовал в съемках. Вся студия замерла - даст ему партком характеристику или нет? Ведь там обязательна фраза - "морально устойчив, в быту скромен". Не дал партком. "Да какое они имеют право?" - возмутился он и позвонил в Госкино Проценко. Действительно - какое? Поднажали откуда надо (вернее - откуда не надо), и характеристику дали! Мало звания - теперь и премия будет за скромность в быту, за моральную устойчивость. Правда, за границу характеристику не дают - вдруг чего еще и там выкинет? Но поднажмут - и дадут.
      После обсуждения в Комитете по Госпремиям наверх список пошел БЕЗ его фамилии.
      Пошел-то он без, а вернулся с фамилией. Самотейкин не дремал (Брежнев еще правил) и честно отрабатывал высокие гонорары, которые платили ему через кассу студии. А став лауреатом, Р. потребовал снова загранку! И получил характеристику - по-прежнему, мол, морально устойчив, а в быту скромен, плюя на мнение студии, "Мосфильма" и ВГИКа. И начал катать по всему миру.
      И тут новое сотрясение воздуха (и не только воздуха), и снова Р. - притча во языцех.
      В ноябре 1983 года из монтажной Р. "Коммунисты Москвы"(!) раздались крики "помогите", "караул", звон разбитого стекла, вопли, но дверь была заперта изнутри и пришлось вызывать пожарного, чтобы ее взломать. Оттуда выскочил Р. с расцарапанным лицом, под стол забилась женщина, вся в синяках, окно было высажено пленочной коробкой "Коммунистов Москвы" - не то он целился ею в девушку, не то она ею отбивалась... Она - это работница планового отдела, беременная от него. Они объяснялись с нею, закрывшись в монтажной, и, когда слов не хватило, пустили в ход кулаки, ногти и коробки с московскими коммунистами. Приехавшая "неотложка" зафиксировала синяки и побои. На следующий день пришла ее мамочка в тот же партком, и создали комиссию. Р. утверждал, что от него ребенка нельзя заиметь и что у него есть справка. "Господи, да ты покажи ее, и дело с концом!" - советует одна клевретка. "Я сколько раз с ним трахалась, и никаких детей не было, - вякает монтажница по прозванию Чебурашка. - А тут - здрасьте! Все это ее выдумки. Он не может быть отцом!" - "Не могу, не могу", - кукует Р. и в кулуарах, и в дирекции, и в парткоме. (Партком уже несколько лет занимается только скандально-сексуальными играми Народного артиста, забросив всякое руководство нами, смертными.)
      Может он быть отцом или не может, но плановичка легла в больницу на сохранение беременности. Р. - тоже, но на "сохранение партбилета", как заметил кто-то. А еще он пустил слух - а его подхватили его друзья, что эта девица приезжала на работу на дипломатической машине и что она специально была подослана сорвать такую важную картину, которая готовилась к открытию городской партийной конференции. Таким образом интриги международного империализма докатились, в конце концов, и до Лихова переулка, дом 6. И Р. грозно заявил, что подаст на НЕЕ в суд! Студия перестала работать и только обсуждала этот роман с мордобоем. Пока суд да дело, в суд подала она - вся в синяках, избитая. Комиссия парткома(!) вынесла Р. выговор и ждала его, чтобы вписать выговор в партбилет. Но он взял бюллетень - вот вам!
      Р. времени не терял и жал на все кнопки, но главной кнопки уже не было после смерти Брежнева благодетеля Самотейкина отправили в Австралию. Однако кто-то все же был, поскольку дело двигалось со скрипом, слухами, угрозами, больницами и бюллетенями. На закрытом (тайна!) партийном собрании объединения решили ограничиться выговором, а в партии оставить - КПСС без него не может! 28.2.84 было закрытое (тайна!) партийное собрание студии и все коммунисты проголосовали за его исключение - так его возненавидели. А он, бедолага, лег в больницу, и опять поползли всякие слухи - то он признал отцовство, и мы обрадовались, что погуляем на крестинах, то он ей отвалил какие-то тыщи и она взяла иск обратно, а то и вовсе сказала, что она пошутила... И все ждали, подтвердит ли райком исключение, и снова студия не работала. А райком долго думал и оставил его в рядах КПСС, отделавшись выговором. Положительно партия ну никак не могла без него! Со временем выговор снимут, а там и партию разгонят, и все это окажется не стоящим выеденного яйца, но лишь украсит партийный коллектив студии.
      А ребенок - хотел этого партком или нет - родился. И сами высчитайте, сколько ему нынче лет - время-то летит.
      И вот состоялись перевыборы в Бюро документальной секции Союза кинематографистов и выдвижение делегатов на Пятый съезд кинематографистов. Дело было в перестройку. Все это всегда было комедией, а на сей раз мы решили отнестись к делу всерьез. Явились все члены секции, чтобы не допустить чиновников от кино ни туда, ни сюда. И все, кто не лопух, вычеркнули Р. из обоих списков. И в Бюро он не прошел - впервые в истории Союза! Но в делегаты съезда оказался выбран, хотя все одинаково вычеркивали его и тут и там счетная комиссия смухлевала! Дело в том, что если бы объявили, что он не делегат, то нужен был бы новый. Кто? Просто так самим решить нельзя - меня или тебя - нужно обязательно СОГЛАСОВАТЬ с кем-то важным, партийным, который в это время отходит ко сну, уже 12-й час ночи. А на завтра нас уже никого не собрать, и один делегат будет недоизбран - катастрофа и скандал во веки веков! Легче подтасовать бюллетени, что, ничтоже сумняшеся, и сделали - и Р., слава провидению, был "избран" делегатом съезда и представлял на нем наше документальное кино.
      1986
      22 мая. По возвращении из Парижа, где я случайно встретил Шмакова и где мы провели целый день с Ниной Берберовой.
      "О, к сожалению, мсье Сен-Лоран очень занят. Не может быть и речи, чтобы он повидался с вами", - сказали мне.
      Ну, нет так нет. И тем более было приятно, когда он вдруг приехал в кафе, где мы ужинали с друзьями. Это было везение - он не был болен, он не был занят и до него дозвонились. И если посетители кафе были ошарашены и вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть знаменитость, то виновник переполоха непринужденно со всеми поздоровался, усадил за стол своего мопса по кличке Мужик и сел сам. Он поинтересовался, что мы заказали. Нет-нет, он ничего есть не будет, но просто интересно, что едят другие?.. Пить он будет чуточку джина со льдом и немного кофе. Все! И не уговаривайте его, он на диете. Но как все диетики, он был зверски голоден и начал хватать десертной вилкой у одного картофелину, у другого листок салата, у третьего маслину. И все это непринужденно, как будто так и надо, за разговором. Никто, кроме меня, не обратил на это внимания, видно, это было в порядке вещей - и волки сыты и диета цела.
      Мы все разговаривали о том о сем, меня же интересовала его работа, но он отшучивался, ему неохота было говорить о деле, он переводил разговор совсем на другое, ибо ничто человеческое ему не чуждо. Король парижской моды, он был лишен какой-либо звездности, вел себя естественно, часто смеялся и чесал собаке пузо.
      Стараясь узнать про театральные его вещи, я спросил о костюме Плисецкой для "Гибели розы". "Очень просто: Пети хотел, чтобы это был хитон", - только и сказал Сен-Лоран, и тут же все стали заниматься мопсом, который сидел на стуле и внимательно слушал разговор. А я вспомнил, как Ролан Пети смотрел фильм-монографию Плисецкой и, впервые увидев ее там в роли Джульетты, воскликнул: "О, как вам идет хитон, дорогая мадам!" И не потому ли, вскоре поставив "Гибель розы", подал идею художнику именно хитона? Костюм был сделан так, как в те годы Сен-Лоран делал некоторые свои платья - с угловатыми обрезами подола. Пережив моду, костюм остался в истории балета, как остались костюмы Бакста, в которых танцевала Павлова.
      Все это пронеслось предо мною от одного только замечания Сен-Лорана: "Очень просто!" А он в это время вынул из огромной папки несколько больших ватманов, на которых были его аппликации в ориентальном стиле, из бирюзовой бумаги. Публика моментально столпилась вокруг, разглядывая и восхищаясь. Сам художник был смущен. Мне же предстояло выбрать одно из этих сокровищ - оно и по сей день висит у меня рядом с не менее дорогим для меня коллажем Сергея Параджанова.
      На следующий день он сказал: "Пусть Вася пойдет в мой бутик и возьмет себе все, что захочет". И я уж взял...
      Как это много значит - в Париже, этой столице музеев, открыли экспозицию при жизни художника. Не выставку, а именно Музей Сен-Лорана, ибо все вещи там - произведения искусства. Ходишь из зала в зал и видишь, как меняется время, как меняется мода, но как неизменны вкус и пристрастия мастера. Это замечательно интересно. В музее был выходной, но Сен-Лоран распорядился, чтобы открыли залы, и мы с Франсуа-Мари и Дэвидом, втроем, бродили от фигуры к фигуре, поражаясь неистощимости выдумки, и наши шаги гулко отдавались в пустых, огромных залах...
      P.S. 1997. Столь же яркий, но своеобразный музей мне довелось позднее увидеть в... Ташкенте. Там выставлены костюмы, в которых всю жизнь танцевала Тамара Ханум - ее платья, халаты, шальвары и украшения, от которых захватывает дух и которые - я уверен - восхитили бы Сен-Лорана. Но в Ташкенте он не был и Тамары Ханум не видел. А жаль! Она была большим знатоком национального костюма, в совершенстве разбиралась в украшениях, стилях, камнях, ювелирных тонкостях и могла завораживающе говорить о них часами, бесконечно переодеваясь.
      14 июля. Вот какая история, долгая и печальная. Мама попросила меня сброшюровать перепечатанные листы ее воспоминаний (1959), и я еще раз перечитал какие-то страницы.
      "Было это в 1933 году, жили мы на Разгуляе. В тот день, когда Саша Фадеев привел к нам Николая, у меня на обед была долма. Это маленькие голубцы из баранины, завернутые в виноградные листья. Подавала я эту долму так, как учила меня армянка, долго жившая в Турции - с мацони и корицей.
      Увидев долму, Николай упал на колени, целуя мне руки и что-то крича по-болгарски. Оказалось, что такую долму готовят в Болгарии. Он решил, что Саша устроил ему сюрприз и привел в дом, где хозяйка болгарка. С этой долмы и началась наша дружба".
      Глава была озаглавлена "Иных уж нет, а те далече". В ней речь идет об А.Фадееве, П.Павленко и Н.Х.Шиварове. В начале тридцатых годов мои родители думали, что Н.Х.Шиваров работает в отделе литературы ЦК, я тоже так запомнил с детства. Он, приходя к нам, часто приносил мне новые детские книжки, которые тогда были дефицитом. "Он получает все новинки по долгу службы", - говорил папа. Думаю, что Фадеев и Павленко знали, где на самом деле работал Шиваров. (Известен эпизод, описанный Н.Я.Мандельштам, когда П.Павленко прятался в шкафу следователя.)
      И вот в 1960 году мы с мамой (еще тайно) прочли отпечатанный на папиросной бумаге первый том Н.Я.Мандельштам с главою "Христофорыч". Я помню, как вскрикнула мама, когда, перелистнув страницу, она увидела заглавие "Христофорыч". Прочитав эти несколько страниц, она была потрясена. Я тоже пришел в большое смятение, ибо помнил этого человека у нас в доме, знал дальнейшую его судьбу. "Боже мой, с кем мы дружили! Кто ходил к нам..." сказала мама, обретя дар речи.
      Она написала "Иных уж нет" ПРЕЖДЕ, чем прочла правду у Н.Я.Мандельштам. Этим я объясняю ту симпатию, с которой она рассказывает о Шиварове, то есть рассказывает так, как она к нему относилась. Если бы она писала ПОСЛЕ прочтения, она не смогла бы так же рассказать о нем. Но даже после всего, что она узнала, она не стала редактировать главу. "Я не бесстрастный историк, это как бы мои дневниковые записи. Я хочу сохранить свои ощущения тех лет и впечатления от тех людей. Что было - то было".
      С Петром Павленко мои родители познакомились еще в Тифлисе, продолжали знакомство в Москве, мама одно время была даже кем-то вроде литературного секретаря-помощника, подбирая Павленко материалы о Шамиле - он работал над романом о нем. Мама дружила с его первой женой, которая рано умерла, потом была в хороших отношениях с Н.К.Треневой, его второй женой, сохранилось несколько писем их переписки. И мама искренне оплакивала Павленко, ибо он был для нее верным другом и поддерживал ее в тяжелые дни. К его творчеству она относилась прохладно, но на эту тему они не говорили.
      Они встречались домами - мои родители, Павленко с женой, Фадеев, Шиваров с Люси... То у нас, то у них. Все это было до поры до времени - в 1938 году мои родители разошлись, а Шиваров...
      Приведу несколько отрывков из главы "Иных уж нет", имеющих отношение к Н.Х.Шиварову.
      "Болгарин Николай Христофорович Шиваров, коммунист-подпольщик, по профессии был журналист. В двадцатых годах он бежал в СССР из болгарской тюрьмы, как потом смутно до меня дошло - за какое-то покушение.
      Он был высок, красив, несмотря на небольшую лысину и туповатый короткий нос, и очень силен. Он раскалывал грецкий орех, зажав его между средним и указательным пальцами.
      В то время, как я знала его, он пользовался огромным успехом у женщин, что не мешало ему нежно любить жену и быть прекрасным семьянином. Я для него была женой товарища, то есть неприкосновенна, но была поверенной его любовных тайн и дружила с его женой Люси, очень хорошенькой блондинкой, великолепным окулистом. Она впоследствии стала профессором, специалисткой в области лечения туберкулеза глаз. В 1968 году она умерла в Ленинграде, где гостила у сестры, на улице, по дороге в театр. Сына Вадима Николай очень любил.
      После убийства Кирова Шиваров начал говорить, что хочет уйти с работы и заняться журналистикой. Мы удивлялись - почему, зачем? Он, конечно, знал, почему и зачем, это МЫ не знали. Лишь в 1937 году ему это удалось.
      В 1938 году, утром, когда я еще лежу в постели, он входит ко мне в комнату в пальто и в шапке. Визит его для меня полная неожиданность, так как незадолго до этого он был переведен на работу в Свердловск, в газету.
      - Что случилось, Николай?
      Он вертит шапку в руках.
      - Одна добрая душа сообщила мне, что видела ордер на мой арест. Пусть это сделают здесь, чтобы Люси не нужно было таскаться в Свердловск с передачами, мрачно отвечает он".
      Он взял с мамы слово, что она будет около Люси, когда это случится... что она заберет к себе Вадика, если возьмут и Люси... что она обратится к помощи Фадеева, чтобы избежать приюта для детей репрессированных... что он надеется на его дружбу...
      "Его арестовали через четыре дня. Люси оставили в покое. Когда я пришла к Фадееву и сказала о случившемся, он ответил:
      - Арестован, значит есть за что. Даром, без вины у нас не сажают.
      Лицо его делается жестким. Губы сжимаются в узкий кружок. Ледяные, светлые глаза смотрят на меня в упор. Он перегибается ко мне через стол и очень отчетливо говорит:
      - Не советую тебе вспоминать об этом.
      Я отвожу глаза. Позорный, унизительный страх охватывает меня. Уйти, унести ноги - вот чего мне хочется.
      Я боюсь его.
      Молча я встаю и ухожу, не прощаясь. Он не окликает меня".
      "Поздней ночью в июне 1940 года я услышала осторожный стук в застекленную дверь, выходившую в маленький садик. Неясная женская фигура маячит за стеклом.
      - Не бойтесь, впустите меня... я от Николая Христофоровича.
      Измученная, грязная пожилая женщина сидит передо мною.
      - Кто вы? - спрашиваю я, со страхом глядя на нее.
      - Мой сын в заключении вместе с ним. Я прямо с поезда, оттуда... Нет-нет, никакого чаю, не надо ничего. Я привезла вам письмо. Он умер. Убил себя.
      Я сохранила текст письма:
      "Галюша, мой последний день на исходе. И я думаю о тех, кого помянул бы в своей последней молитве, если бы у меня был хоть какой-нибудь божишко. Я думаю и о Вас - забывающей, почти забывшей меня. И, как всегда, я обращаюсь к Вам с просьбой. И даже с несколькими.
      Во-первых, положенное письмо передать Люси.
      Во-вторых, возможно, что через 3-4 недели Вам напишут, будут интересоваться моей судьбой. Расскажите или напишите, что, мол, известно очень немногое: учинил кражу со взломом, достал яд и только. Остального-то и я не знаю. Кражу со взломом пришлось учинить, чтоб не подводить врача, выписавшую люминал (Бочкову), которым первоначально намеревался воспользоваться.
      Хотя бы был гнусный, осенний какой-нибудь день, а то белая ночь! Из-за одной такой ночи стоило бы жить. Но не надо жалких слов и восклицаний, правда. Раз не дают жить, то не будем и существовать.
      Если остался кто-либо, поминающий меня добрым словом, - прощальный привет. Нежнейше обнимаю Вас.
      Николай.
      3.6.40. Вандыш".
      Я не плачу. Сухими, остановившимися глазами смотрю я на вестницу смерти. Устало, с простотой, от которой я холодею, она говорит:
      - Он умер во сне, не каждому выпадает такая легкая смерть.
      Этими страшными словами я буду утешать завтра Люси".
      Я запомнил этот листок, написанный мелким почерком на линованной бумаге. Мама перепечатала его, опустив подпись и место, откуда оно прислано, и засунула в какую-то макулатуру, будто листок рукописи. Подлинник сожгла... Как страшно было тогда хранить такое письмо!
      Правильно заметила Инна, а я не обратил внимания: в прощальном письме - ни слова раскаяния в содеянном, ни слова сожаления о прожитой жизни, истина которой открылась ему на пороге смерти.
      [С 19 сентября по 3 октября я в четвертый раз летал в Эфиопию по съемкам советско-финского фильма. Была весна, все цвело и зеленело, и вид сверху был незабываемый.]
      14 ноября. Открытие выставки Ива Сен-Лорана в Москве. На пресс-конференции сам герой сидел сонный и молчаливый, а говорили Пьер Берже и Жак Гранж.
      Как только Ив Сен-Лоран отрывается от своих платьев и блайзеров, то сразу становится растерянным, беспомощным - как близорукий, потерявший очки. На открытии выставки в Москве он так волновался, что было видно, как дрожат руки, когда он по бумажке - видимо, впервые в жизни(!) - заикаясь и путаясь, читал свою речь. На пресс-конференции он едва смог связать пару слов. Но едва он прошел в зал с моделями, о которых мечтают женщины во всем мире, как только начал показывать их окружающим, он стал самим собой - уверенным и веселым. Среди толпы манекенов в ослепительных нарядах он лавировал легко и уверенно, как олень в лесной чаще. Он был счастлив в этих залах на Крымской набережной, и потом, непонятным образом улизнув от восхищенных посетителей, он блаженствовал за чашкой кофе, которую ему налил его вечный помощник Александр Тарту в каком-то закутке под лестницей. Сюда доносился гул возбужденной толпы, и он был счастлив, ибо это был успех - то, ради чего он работает. Далекая и загадочная Россия, которую он воплощал в полушубках и полушалках с золотыми прожилками, повязанных так, как только он умеет - в сочетании русского шика с парижской элегантностью - эта Россия, которую он ввел в моду, признала его искусство и была им восхищена.
      Его платье - это не только элегантная одежда, но и произведение искусства. Например, он сочиняет туалет, который надевают всего лишь раз. Так было с писательницей Маргерит Юрсенар, когда ее посвящали в академики. Сен-Лоран подолгу говорил с нею о Мисиме - японском писателе и самурае, который сделал себе харакири, что сильно потрясло Сен-Лорана. И это платье на торжественную церемонию - дань писательнице, объяснившей ему многое. Сегодня оно в Парижском музее моды, где работам Сен-Лорана отдан целый этаж.
      18 ноября. Прилетел Параджанов на выставку и привез Сен-Лорану в подарок целый альбом коллажей. Он все никак не мог связаться с ним и оставил альбом у нас, зная, что Ив должен заехать к нам - тогда, мол, и отдашь ему.
      Кстати, Ив Сен-Лоран очень ценил его работы, с которыми его познакомила Л.Ю. еще в те времена, когда его коллажи нигде не выставлялись, а сам Параджанов сидел в лагере. Узнав об этом, по выходе на свободу Сергей сделал в честь художника - целый альбом коллажей.
      Маэстро приехал внезапно, Сережу я не смог отыскать, и принимали его мы вдвоем с мамой - Инна была в Америке. Увидев альбом, он не мог от него оторваться, внимательно все рассмотрел, прослезился, рассмеялся - и было от чего. Сделанные из чепухи, изумительные коллажи, величиной с писчий лист и переплетенные в золотую парчу с пришитой шелковой розой, рассказывали о жизни знаменитого кутюрье: "Ив слушает "Травиату"", "Ив забыл дома зонтик", "Ив играет в двадцать одно с Пиковой дамой, а бабуленька завидует" и просто "Фантазия", где герой лежит среди груды лоскутов в чем мать родила, и где все подробности выполнены с большим знанием дела и очень изысканно. Все сверкало, мерцало, завораживало, и Сен-Лоран ушел загипнотизированный, прижимая альбом к груди.
      В Москве он был нарасхват, но ему очень хотелось побывать в доме, где раньше жила Лиля Брик. Его с нею связывали годы дружбы, переписки, он ценил ее вкус и радовался, если Лиля Юрьевна появлялась в его костюме. "Это была редкая женщина, с которой я мог откровенно говорить абсолютно обо всем. Она никогда не говорила банальностей, многое знала, и у нее было мнение, ни у кого не заимствованное".
      Итак, придя в квартиру Лили Брик, где она провела последние годы, он долго стоял возле ее скульптурного автопортрета. Очень понравился ему ее акварельный портрет работы Тышлера, рисунки которого он знал благодаря ей. Он положил цветы на кресло, где она любила сидеть, и немного побыл в комнате один. Несколько лет назад он создал платье для юбилея Лили Юрьевны (ей исполнилось 85), которое она надела лишь раз, как было задумано художником. В дальнейшем платье ожидала честь экспонироваться в Музее моды. Но у него оказалась иная, живая судьба.
      Алле Демидовой предстояло впервые прочитать с эстрады ранее запрещенный "Реквием" Анны Ахматовой. В чем выступать? Концертное платье для такого трагического произведения не подходит. В простом житейском тоже не выйдешь. Сшить - но что? Думали, прикидывали, - и решили попробовать именно это платье Сен-Лорана.
      Алла Демидова вообще очень костюмогенична и умеет придавать образность самым неожиданным вещам, которые останавливают ее внимание, но... "Реквием" и платье "от кутюр"? Примерили - оказалось и концертно и строго. Торжественность и печаль сквозили и в прямом жакете, вызывавшем отдаленные ассоциации с ватником, и в глубоких складках колокола юбки... Все было в разных фактурах и оттенках черного.
      Во многих странах читала Демидова "Реквием" и, конечно, во Франции. Французы с глубоким пиететом отнеслись к концерту - прежде всего из-за подвига самой Ахматовой. Но Париж всегда Париж: в буклете, конечно, рассказали об истории платья Ива Сен-Лорана, так неожиданно послужившего трагической поэме Ахматовой.
      P.S. 1998. Потом уже я видел фотографии дома знаменитого кутюрье в каком-то журнале, и альбом Сережи лежал на инкрустированном столике музейной работы, рядом висели Матисс и Сезанн, стояли античные бюсты. В комнате случился пожар, но альбом уцелел! Видимо, не горят не только рукописи...
      1987
      13 января. Сегодня ходили на Таганку смотреть "Вишневый сад" в постановке Эфроса. Мы раньше не видели. И вдруг в самом начале на сцену быстрым шагом вышли все участники спектакля во главе с Демидовой-Раневской, и Алла сказала: "Сегодня скоропостижно скончался Анатолий Васильевич Эфрос". Зал поднялся. Это было как удар обуха. Какой уж тут спектакль! Долго приходили в себя.
      А в начале января в Париже отпевали Андрея Тарковского.
      24 апреля. Вчера была премьера "Послушайте" на Таганке. (Восстановление?) Очень здорово, и лучше всех Смехов и Шаповалов. 22-го были на генералке спектакля Г.Хазанова. И он и текст - замечательные, а режиссура Виктюка бессмысленная и претенциозная. Был у И.Зильберштейна, поговорили относительно не вышедшего ранее тома "Литнаследства" о М-м. Приходил Лев Шилов насчет сценария об Ахматовой. Завтра утром придут с датского ТВ относительно съемок о Маяковском и Л.Ю.
      27 мая. В "Вопросах литературы" впервые у нас опубликовали воспоминания Вероники Полонской. Я их читал много раз ранее, и в них для меня не было ничего нового. Новое было во вступительной статье Светланы Стрижневой, недавно назначенного директора музея М-го. Там было полно неточностей и путаницы, о чем я и написал ей. Копию письма у меня попросили в архив Л.Ю.Б. в ЦГАЛИ.
      1 июня. После войны, вернувшись из поездки в США, Эренбург саркастически написал в одной из статей про какую-то нашу мещанку, жену сотрудника торгпредства (кажется). Он ее подъелдыкивал за то, что она восхищалась американским. Одну фразу я помню всю жизнь и долгие годы думал: "Как здорово!"
      "...Увидев посудомоечную машину, она поняла всю тщету марксистско-ленинской философии".
      Поняла за полвека до перестройки, гораздо раньше Эренбурга. Вот вам и мещанка.
      Алла Демидова рассказала, что в доме отдыха познакомилась с Мариэттой Шагинян. Как все глухие, Шагинян говорила очень громко. И вот она через несколько столиков в столовой затевает с нею разговор и громко кричит на весь зал:
      - А где ты живешь в Москве?
      - Там-то и там-то.
      - А муж есть?
      - Есть.
      - А дети?
      - Детей нет.
      - Предохраняешься? - орет Шагинян так, что слышно на кухне.
      С 29 мая по 8 июня 1987 г.
      Был в Варне на фестивале фильмов о Красном Кресте. Меня смешит эта ситуация: сделав один заказной фильм о Красном Кресте СССР, я стал фаворитом администрации КК и они все время стали меня приглашать. А я и соглашаюсь: все фильмы у них совместные - то с Эфиопией, то с чехами и Польшей, то с финнами, и мне интересно ездить и смотреть. Да и дело это благородное, и сотрудники в КК симпатичные. Так вот в Варне мой фильм "Цепочка жизни" получил Золотую медаль, что очень обрадовало Советский и Финский Красные Кресты, и они еще больше меня полюбили.
      На студию приехал военный из Болгарии с лицом второгодника. Представился сценаристом Тончо Бебовым и приглашает меня снимать фильм о бардах, которые пели и поют антивоенные песни. "Но вы-то военный, а хотите фильм об антивоенных песнях? Почему же?" "Чтобы не было войны", - ответил он задушевно. Гм-м. Подумаю.
      10 июня. Была Ляля(?) с Тбилисского ТВ, просила меня сняться с рассказом об истории картин Пиросманашвили для телефильма, что делает Эльдар Шенгелая. Разговаривали об общих знакомых, о том о сем, и она рассказала про жену Шеварднадзе.
      В 37-м году ее семья получила предупреждение об аресте и она с матерью бежала, отца посадили. Они скитались по Грузии, нищенствовали, потом мать схватили, а ее спрятали у дяди. В 1940 году и дядю арестовали, ей было десять лет, и она была потрясена обыском. В 1947 году работала пионервожатой в лагере под Сухуми, там кормили бесплатно. Туда приехал с ревизией Шеварднадзе, молодой комсомолец, и у них вспыхнул роман. У него были серьезные намерения, и тогда она ему все рассказала - она дочь врагов народа и не может ему мешать в его карьере, ведь он хотел поступить в партшколу. Он был потрясен и долго молчал. Потом сказал, что не обязательно делать карьеру, что он окончил педагогический и будет работать учителем. Стал преподавать в тбилисской школе, и они поженились. После 53-го года он поступил в партшколу, тогда уже было можно. О предупреждении об аресте жена в свое время рассказала Тенгизу Абуладзе, и он использовал ситуацию в своем "Покаянии", несколько видоизменив ее.
      29 июня. Живем на Икше, катаемся с Эликом на лодке, чего я не люблю, а он - любит. Я это делаю, чтобы не спорить. Сегодня Камшалов сказал по ТВ, что "Мелодию для флейты" Рязанова покажут на открытии Московского МКФ, по поводу чего мы выпили и закусили - было тяжело в животе, а на душе - легко.
      Из Хельсинки я привез разговорник, который там продают для финнов, выезжающих туристами в СССР. Читали, хохотали, а Гриша Горин попросил разрешения использовать его в каком-то своем сочинении.
      1. Набор необходимых фраз для разговора в ресторане:
      - Дайте нам, пожалуйста, другой столик.
      - Я заказывал не это.
      - Мне это не нравится.
      - Я этого не могу есть.
      - Мясо а) недожарено, б) пережарено, в) сырое, г) жесткое.
      - Это пересолено.
      - Почему еда холодная?
      - Это не свежее.
      - Позовите, пожалуйста, метрдотеля.
      2. Для разговора в отеле:
      Не действует:
      кондиционер,
      вентилятор,
      свет,
      водопровод,
      туалет,
      умывальник забит,
      нет горячей воды,
      окно не открывается,
      штора не закрывается,
      это не мое белье.
      3. Сломан:
      выключатель,
      штепсель,
      жалюзи,
      лампочка.
      И в конце:
      Нам было очень приятно. Мы надеемся, что снова приедем!
      3 июля. Икша. Изнемогаем под прессом публикаций, которые на нас обрушились, и фактов, о которых всю жизнь молчали. Ни времени, ни сил нет читать, но читаем.
      "Котлован" Платонова - очень здорово по стилю, что-то есть от Зощенко, но мощнее. А по сути драматично. Замечательный писатель. В "Огоньке" о Раскольникове - дух захватывает, хотя его письмо Сталину я где-то читал давно. Но судьба! В "Искусстве кино" переписка А.Тарковского с Козинцевым про "Рублева". Из писем А.Т. встает образ очень симпатичный, ранимый, интеллигентный. Козинцев как Козинцев, благородно и мужественно вступился за Тарковского. В "Литературке" большая статья Е.Воробьева об И.Уборевиче, но у мамы и Л.Ю. воспоминания интереснее и человечнее. В "Юности" - Алла Гербер о "Покаянии", но ее рассуждения общие, а интервью Тенгиза очень глубокое. Душераздирающая история Булгакова с письмами Сталину и трагикомедия с паспортами - так его и не выпустили за границу. В "Огонек" взяли мое эссе о Параджанове, приезжал фотограф снимать его работы.
      9 июля. Икша. Как только по ТВ или по радио раздается плохая музыка или дилетантское пение - я сразу бросаюсь слушать. И каждый раз не обманываюсь это поют барды! Отбираю по крупицам, вернее - по ноткам. Я согласился на болгаро-советскую копродукцию, которую предложил болгарский "Военфильм" - в надежде покончить с войнами раз и навсегда. Меня прельстила возможность показать таких бардов, как Окуджава, Высоцкий, Галич, Макаревич... Пишу сценарий. Осенью должен быть всесоюзный фестиваль бардовской песни в Таллине. Воображаю.
      21 июля. Неделю живем в Москве, дел невпроворот. В день рождения Маяковского ему всегда делали его любимые вареники с вишнями. Потом до конца своих дней 19 июля Л.Ю. всегда звала друзей, которых угощали варениками. Теперь этим занимаемся мы с Инной, кто это будет делать после нас? Никто.
      Позавчера Инна налепила вареников (я только выбивал косточки из вишен), пришли Мариолина*, Алла, Элик с Ниной, Элизабет Хедберг** - было очень симпатично. Кроме того, я не видел ни одного человека на земле, кто не любил бы вареников.
      Рина Зеленая сломала ногу, я ходил навещать ее в больницу, и она мною командовала.
      11 сентября. С 1 по 5 сентября - в Ленинграде, осмотр для фильма об Ахматовой. Убийственное впечатление производит Фонтанный дом, яркое воплощение бандитского лозунга "Война дворцам!" Разорение, грязь, разгром, в котором сегодня там пребывает Институт Арктики. На комнате, где жила Анна Андреевна, висит табличка "Лаборатория холода". Когда мы туда вошли, одна сотрудница сказала: "Ахматова? Да, мы в школе проходили "Постановление"". О том, что здесь была квартира Пунина и что долгие годы жила Ахматова - не говорит ничто.
      Понравилось мне в ремесленном училище имени Жданова(!). Под руководством поклонницы А.А. ребята собрали ее первоиздания, фотографии, портреты и документы, соорудили стенды и открыли музей, куда приходят посетители. Ремесленники читают стихи Ахматовой на вечерах, которые здесь регулярно устраивают. Раиса Беньяш* завещала музею свою старинную мебель красного дерева, рояль, канделябры, портьеры и т.п. И ребята устроили в отдельной комнате интерьер начала века с большим живописным портретом Альтмана - сделали очень хорошую копию.
      Огромное впечатление на меня произвело Царское село - места, связанные с Ахматовой - а там все связано с нею. "Вот на этой скамейке мне всегда объяснялись в любви" - и скамейка эта тут же, извольте радоваться. "И туда, туда, скорее Камероновой галереей". Странно, но галерею эту я увидел впервые только сейчас, а думал, что я ее знал всегда. "За спиною книги в ранце были, возвращались мы с тобой из школы" - это о Гумилеве - их путь лежал под аркадами торговых рядов, вот и мы идем сейчас теми же местами, и я даже купил в писчебумажном пару фломастеров... Необыкновенно красивая осень, день ясный, и шуршат кленовые листья. Там же один маленького роста старичок, с детства обожающий Ахматову, устроил в своей малюсенькой однокомнатной квартирке музей А.А., сам живет на кухне, но и там висят самодеятельные чудовищные портреты поэта. А вообще много интересных вещей, и очень само по себе трогательно.
      В Ленинграде два враждующих клана - Пуниных и Гумилева.
      Был у Ирины Николаевны Пуниной и Анны Каминской*, они живут все там же, на проспекте Ленина, где была последняя квартира Ахматовой. Показывали ее вещи, но все рукописи в Публичке и Пушкинском доме. Там тоже будем снимать. Договорились, что Аня будет консультировать. Видел у них фото лагерного кладбища, где похоронен Н.Н.Пунин. Над его могилой простой крест и на дощечке - "№ 40".
      Замечательная статья Юрия Карякина "Не надо наступать на грабли" - ответ анониму. История ждановщины и Ахматовой. Следует иметь в виду, что аноним это сын А.Жданова.
      12 сентября. Была Ирина Альтман, которая приехала по делам в Москву. Бодрая, величественная, остроумная, все еще красивая, в модных серебряных цепях. Войдя, первым делом спросила: "Водки дашь?" Хотя не выпивоха. Про Альтмановский портрет Ахматовой сказала, что Анна Андреевна его не любила. "А вы бы любили, если бы выписали все ваши кости?" - спросила она Инну. Мастерская Альтмана была высоко, в мансарде, и А.А. шла по крыше, гремя по железу, и заходила к художнику через окно. Ирина знает всех и вся, смешно разговаривала. Например, про А. Толстого, как он ей сказал: "Сегодня у меня был такой стул, что жалко было воду спускать".
      2 октября. С 25 по 1 октября командировка в Болгарию по "Бардам". Заварилось. Чувствую, что основное творчество мое будет направлено на отлов более или менее знаменитых исполнителей. Они будут прятаться. Остальные будут ловить меня, чтобы я их поместил в картину. И прятаться буду я.
      В Болгарии жили неподалеку от Благоевграда, в Рильском монастыре. Тихо, богобоязненно и отрешенно. Но как только попадали в город, сатана начинал там править бал: фестиваль политической песни "Алый мак". Жара плюс 38, все, что могло, ухало, грохало, кричало, вопило, грозило, дымило, стучало и оглушало децибелами, от которых у меня содрогались внутренности. Ни о каких мелодиях не могло быть и речи.
      9 октября. Первого октября вернулся, четвертого поехал в Ленинград по "Ахматовой". Снимали "Кресты" ("Под красною, ослепшею стеною"), Царское село красотища! - архив в публичке Салтыкова-Щедрина. Целая пачка квитанций с подписью Ахматовой о переводе денег в лагерь Льву Гумилеву и описи вложений в посылки. Ее мемуарные наброски еле читаются, ибо сделаны карандашом. Что будет со временем? Я заказал фото для фильма.
      [30 октября. Вчера забрали остатки архива Л.Ю. и В.А. в ЦГАЛИ. Я тоже отдал свой архив, там открыли мой фонд.
      По ТВ понравился "Риск" Барщевского, антисталинский фильм про ракеты с некоторыми недоговорками.
      5 ноября. В Доме кино видел документальную ленту "Алов", где лучше всех говорит Параджанов, потом Наумов. Все остальное плохо.
      21 ноября. Вечер Элика был очень хороший (за исключением нескольких номеров). Просто национальное торжество. Очень здорово говорил Элик о гнусностях прошлого и борьбе за гласность в настоящем. Потом был такой же славный и шикарный банкет.
      А через день Оля родила мальчика. Сейчас у Элика навороты с ТВ, его вечер в Останкино кастрировали и он ругается с ними вплоть до ухода с ТВ. Сволочи.]
      Для картины об Ахматовой можно дать эпиграф:
      А что если вдруг окажется, что такая
      одинокая, такая "несегодняшняя" Ахматова
      будет современницей тем, кто придет
      завтра и послезавтра?
      Софья Парнок, 1923 год.
      Декабрь. Я поднимаюсь по отлогой, но все равно какой-то трудной лестнице на четвертый этаж, в квартиру Льва Николаевича Гумилева. Он живет в Ленинграде на Большой Московской, с женою Натальей Викторовной.
      Сердце мое бьется учащенно по причине и долгих ступеней и от ожидания увидеть сына двух знаменитых поэтов со столь ужасной судьбой всех троих.
      Дверь открывает Лев Николаевич. Он небольшого роста, плотный, удивительно похож на Ахматову в старости. Что-то восточное в лице, особенно когда улыбается или смеется. Его прабабка - татарка:
      Мне от бабушки-татарки
      Были редкостью подарки...
      - Вы не против, если мы посидим на кухне? Я много курю, а жена не любит, когда в комнате дым.
      Сидим на кухне, приходит Наталья Викторовна. Она художница, оформляет книги. Говорим о нужных мне фото, какие-то вопросы, приносят коробку, и мы отбираем то, что подходит. Появляется женщина с чайником, потом парень в майке и шлепанцах - как персонажи пьесы. Гремит мусорное ведро.
      Лев Николаевич беспрерывно курит, комментируя фотографии. Среди них те, тюремные, с номерами на груди, которых я никогда не видел, и они впервые будут "опубликованы" в нашем фильме. Он лукаво улыбается и говорит с одышкой: "Вы думаете, это наша квартира? Ничего подобного. Коммуналка. Но мы довольны, по крайней мере знаем, кто именно за нами следит. И сосед всегда достанет бутылку, не надо стоять в очереди. Вообще, публика приятная. Хотите, зайдем в комнату?"
      Комната большая и высокая, о двух окнах. Три больших стола - обеденный, его письменный и ее рабочий. Много книг, три портрета Николая Гумилева и небольшой барельеф Ахматовой. Под стеклом на столе фотография Гумилева-мальчика с бабушкой и матерью, снятая в Мраморном дворце, где Анна Андреевна жила в начале двадцатых.
      Лев Николаевич родился в 1912 году, детство проводил главным образом с бабушкой, матерью Н. Гумилева, в Слепнево. Анне Андреевне, видимо, некогда было им заниматься при ее переездах, романах и драмах. Но во время его арестов она делала все возможное и невозможное:
      Семнадцать месяцев кричу,
      Зову тебя домой.
      Кидалась в ноги палачу,
      Ты сын и ужас мой...
      В 1939 году его арестовали в первый раз. Молоденький наш оператор Юра Сосницкий наивно спросил:
      - Что же вам инкриминировали, Лев Николаевич?
      - Что! Тогда было два обвинения. Те, кто выезжал за границу, были шпионами, кто нет - террористами. Я был террористом.
      И он хрипло засмеялся.
      - А-а-а, скажите... вас следователи... это... ну, били?
      Л.Н. размахнулся и показал удар:
      - Вот так. С восьми вечера и до восьми утра. Несколько месяцев подряд.
      Беломорканал, Норильск, фронт... Вернулся он в декабре 1945 и жил в Фонтанном доме. Университет. Он стал востоковедом, впоследствии выдающимся ученым, защитил диссертацию, но на работу его не взяли, а через год после защиты диссертации, 6 ноября 1949 года, арестовали вновь. И когда веревку затягивали на его шее, Ахматова вынуждена была написать панегирик Сталину. Об этом - у Александра Галича:
      Ей страшно и душно и хочется лечь,
      Ей с каждой секундой ясней,
      Что это не совесть, а русская речь
      Сегодня глумится над ней.
      ...
      Скрипели слова, как песок на зубах,
      И вдруг расплывались в пятно.
      Белели слова, как предсмертных рубах
      Белеет во мгле полотно.
      - Лев Николаевич, вы видели протокол обыска 6 ноября 49-го года? Там подпись Ахматовой...
      - Как же я мог его видеть, раз меня арестовали и увели?
      Я показал ему протокол обыска, копию которого мне сделали для съемки. Он надел очки:
      - Хм-м... Значит фамилии этих трех негодяев - Мнюк, Соболев и Богин? Интересно, что с ними нынче...
      Я протянул ему копию квитанции Лефортовской тюрьмы с подписью Ахматовой о переводе ему двухсот рублей. Анна Андреевна приезжала в Москву каждый месяц, передавала в окошко тюрьмы деньги и получала расписку. Свою знакомую она просила запомнить, что деньги ей давала Мария Петровых.
      Прочитав расписку вслух, Лев Николаевич долго молчал, потом взял сигареты и вышел.
      1988
      3 января. В конце 1987 хоронили Райкина, а 88-й начинаем с похорон Наума Гребнева...
      Новый год встречали у Божовичей, выключили телевизор-разлучник и очень симпатично сидели до трех ночи, пока не пришло такси, вызванное нами за 10 дней! Год Дракона - что он нам сулит? Начинается он с похорон.
      В конце года получили открытку от Янгфельдта* с припиской от Иосифа Бродского. А вчера Янгфельдт с семейством были у нас в гостях. Привез Нобелевскую речь Бродского, они с Лялей были на вручении и подробно все рассказали и показали фото. Ляля спела две песни (на видео), симпатично.
      Занимаюсь "Бардами" и "Ахматовой". Идут вечера Галича!!! Кто бы мог предположить, что мы доживем до этого?
      26 января. Сегодня хоронили Венечку Дормана, гроб не открывали - видимо, он страшно изменился - рак... Ужасно его жаль.
      Сегодня же правительственная телеграмма от Камшалова и от Климова о присвоении мне звания Заслуженного деятеля искусств РСФСР. Такова ля ви...
      6 февраля. Открытка от Головицера из Нью-Йорка: "Не хотел Вас огорчать до последней минуты. У Гены обнаружили опухоль в голове. Хуже не бывает. Вчера навестил его в очередной раз в больнице, в отдельной комнате с ТВ, холодильником. Выглядит хорошо, но весь в себе, в своих думах. Вы, наверно, в курсе, что вызвали Кирилла. Что к этому добавить? Страшно и несуразно. Надеюсь, что у Вас все хорошо. Нежно целую, Ваш Валерий".
      Но мы уже знали - Майя, вернувшись из Бостона, сказала нам, что у Гены спид. Ужасно!
      11 февраля. "Когда я вернусь!.." А.Галича. Спектакль по песням в 2-х частях. Молодые артисты замечательно читали и пели его стихи. Меня поразило:
      ПОСЛЕ ВЕЧЕРИНКИ
      Под утро, когда устанут
      Влюбленность и грусть и зависть,
      И гости опохмелятся
      И выпьют воды со льдом,
      Скажет хозяйка - хотите
      Послушать старую запись?
      И мой глуховатый голос
      Войдет в незнакомый дом.
      И кубики льда в стакане
      Звякнут легко и ломко.
      И странный узор на скатерти
      Начнет рисовать рука,
      И будет бренчать гитара,
      И будет крутиться пленка,
      И в дальний путь к Абакану
      Отправятся облака...
      И гость какой-нибудь скажет:
      - От шуточек этих зябко,
      И автор напрасно думает,
      Что черт ему сам не брат!
      - Ну, что вы, Иван Петрович,
      Ответит ему хозяйка
      Бояться автору нечего,
      Он умер сто лет назад...
      16 февраля. На студии какая-то разболтанность, фильмы никто не хочет принимать (о чем мы всю жизнь мечтали), готовую картину "Анна Ахматова. Листки из дневника" я смотрел сам с друзьями, которых встретил в коридоре. Замечательно читает Демидова.
      Иконография, сохранившаяся у меня после работы над фильмом, мне особенно дорога. И потому, что добывал я ее всеми доступными и недоступными путями, и потому, что там - Ахматова. Многие фотографии я никогда не видел опубликованными, и они впервые появились у нас в картине. Вот Анна Андреевна и Пунин во дворе Фонтанного дома.
      И ты мне все простишь:
      И даже то, что я не молодая,
      И даже то, что с именем моим,
      Как с благостным огнем тлетворный дым,
      Слилась навеки клевета глухая.
      "Фонтанный дом" - эти два слова можно часто увидеть под ее стихами. Бывший дворец графа Шереметева - Фонтанный дом - после революции стал филиалом Русского музея и директором его был назначен выдающийся художественный критик Николай Николаевич Пунин. (Мы в институте учились по его учебнику истории искусств.) Когда в 24-м году Анна Ахматова связала с ним свою судьбу, она поселилась во флигеле Шереметевского дома, где жила семья Пуниных - он, его жена Анна Евгеньевна с дочерью Ириной, а потом и внучка Аня - и прожила с ними более тридцати лет, считая эту семью своею. Когда же Пунин ушел от Ахматовой, она осталась с ними, они переезжали с квартиры на квартиру и поддерживали друг друга. Как так? А вот так! Анна Евгеньевна (во всяком случае в последние предвоенные годы) относилась к Анне Андреевне хорошо и, когда та заболела, поместила ее в отдельную палату больницы, где работала врачом. Там и познакомилась Ахматова с Гаршиным. Он был ученый. Это был последний ее роман, большой, серьезный. Гаршин остался в блокаде, он писал ей в Ташкент, просил ее приехать, чтобы соединить судьбы. Он встретил ее на вокзале, и там она узнала, что между ними все кончено - во время голода ему спасла жизнь одна женщина-блокадница и он из благодарности на ней женится...
      Квартира на Фонтанке была большая, барская. В силу ряда обстоятельств Анна Ахматова в разные годы жила в разных комнатах. То часть квартиры опечатывалась после арестов, то нечем было топить и жить приходилось там, где теплее, то Пуниных уплотняли.
      Еще перед войной там поселилась семья Смирновых, с их детьми Анна Ахматова дружила. Об одном из братьев, Вале Смирнове, погибшем в Ленинграде - стихи:
      Постучись кулачком - я открою.
      Я тебе открывала всегда.
      Я теперь за высокой горою,
      За пустыней, за ветром и зноем,
      Но тебя не предам никогда...
      Сохранилась фотография - Анна Андреевна с Валей. Другой мальчик в блокаду умер от голода, и труп его мать долго держала в ванной комнате, чтобы получать хлебную карточку...
      Одну из комнат во время съемки фильма я восстановил: туда привезли точно такую мебель, что там стояла раньше, а все аксессуары были подлинные занавеси, книги, картины, посуда, письменный прибор и лампы. Это все сохранилось в семье Пуниных. На кресле у окна лежала белая шелковая шаль Анны Андреевны.
      Во время войны, в Ташкенте, Ахматова дружила с Еленой Сергеевной Булгаковой. За сыном Елены Сергеевны С.Е. Шиловским была замужем красивая молодая латышка Дзидра. (Позже она работала у нас на студии.) И вот Дзидра мне рассказала, что Ахматова должна была выступать, а у нее было только черное старое и поношенное платье. Дзидра же незадолго перед тем вернулась с родителями-дипломатами из Англии, и в чемодане у нее сохранились какие-то заграничные одежки. Они с Еленой Сергеевной пошли на барахолку, выменяли кофточку на белую шелковую шаль, расшитую гладью, и подарили ее Анне Андреевне. Ахматова, накинув ее на старое платье, сразу приобрела торжественный вид. Это был единственный ее наряд в те годы. В шали этой она снята с Пастернаком, в ней выступала на злополучном вечере в Колонном зале в конце войны, который вызвал гнев Сталина. Она имела большой успех, и вождь грозно спросил: "Кто организовал успех?!" Так пишут, но я не уверен, что это правда.
      Шаль хранится в семье Пуниных.
      Перед войной в Фонтанном доме сделали Институт Арктики, реанимировав старый лозунг "Война дворцам!"
      При виде зеркального зала, превращенного в бухгалтерию, мне захотелось плакать. Он рядом с комнатой, где жила А.А., этот знаменитый зал работы Кваренги, где когда-то за зеркалами прятался император Павел и подслушивал, что о нем говорят бальные гости Шереметевых. Я иду мимо будуара Параши Жемчуговой, в котором по-хозяйски расположилось АХО, и мне вспоминается бессмертный "Геркулес": "И кроватей не дам, и умывальников. Полыхаев".
      Сотрудникам института были выданы пропуска, а поскольку Пунины и Анна Андреевна продолжали жить во флигеле (до 1952 года) и ходили через ту же проходную, их им выдали тоже. Вот что это такое:
      № 44.
      Ахматова Анна Андреевна.
      Должность - жилец.
      Листая старые бумаги и фотографии, я узнал о человеке, о котором мало что известно и написано мало. Но постепенно...
      В 1914 году А.А. у Н.Недоброво познакомилась с молодым офицером Борисом Анрепом. Между ними начался платонический роман, но человека этого она помнила всю жизнь. Он уезжал на фронт, и она подарила ему черное кольцо.
      И, простивши нрав мой вздорный,
      Завещала перстень черный,
      писала А.А. про свою бабушку. И этот перстень навсегда был увезен в Англию.
      Она надписала ему "Вечер" 13.2.1916 г.:
      Одной надеждой меньше стало,
      Одною песней больше будет.
      А до этого еще были стихи:
      О, как ты часто будешь вспоминать
      Внезапную тоску неназванных желаний
      И в городах задумчивых искать
      Ту улицу, которой нет на плане...
      О нем.
      А после его отъезда:
      Ты, росой окропляющий травы,
      Вестью душу мою оживи,
      Не для страсти, не для забавы,
      Для великой земной любви.
      И это, несомненно, был его голос, что "звал утешно":
      Оставь свой край глухой и грешный,
      Оставь Россию навсегда.
      Но навсегда уехал он, стал художником-мозаистом. Пока можно было, подавал о себе вести, пару раз присылал посылки и получил ответ: "Дорогой Борис Васильевич, спасибо, что меня кормите. Анна Ахматова".
      О ней он говорил: "Она была бы Сафо, если бы не ее православная изнеможенность". А ей он сказал: "Вам бы, деточка, грибы собирать, а не меня мучить". По-моему, и то и другое глупо.
      Потом надолго опустился "железный занавес".
      И это о нем:
      Ты - отступник: за остров зеленый
      Отдал, отдал родную страну,
      Наши песни, и наши иконы,
      И над озером тихим сосну...
      Увиделись они сорок лет спустя, когда в 65-м году А.А. возвращалась из Оксфорда через Париж. По ее приглашению он посетил ее в отеле "Наполеон". Об этом есть в его воспоминаниях. Умер он в 1969 году.
      У меня есть две его фотографии. Спокойное лицо, очень красивое и запоминающееся.
      Мало кто помнит "Песенку", написанную в 1916 году.
      Бывало, я с утра молчу
      О том, что сон мне пел.
      Румяной розе и лучу
      И мне - один удел.
      С покатых гор ползут снега,
      А я белей, чем снег,
      Но сладко снятся берега
      Разливных мутных рек.
      Еловой рощи свежий шум
      Покойнее рассветных дум.
      Это акростих. Единственный у нее.
      Жизнь так стремительно несет перемены, что трудно поверить в то, что пишешь: всего лишь в 86-м году позвонила Алла Демидова и полушепотом полусказала, что, наверно, она будет с эстрады читать... "Реквием" Ахматовой.
      Не может быть! Я в это время работал над фильмом, и это было для меня крайне важно. "Реквием" был уже опубликован, но чтобы публично?.. А дело было в том, что Владимир Васильев и Владимир Спиваков затеяли первый - после 1917 года - благотворительный концерт в Москве, сбор от которого решили передать на ремонт церкви у Никитских ворот, где венчался Пушкин. И на вечере Сергей Юрский хочет читать (страшно подумать!) стихи Бродского, а вот Алла Демидова Ахматову. В 1986 году в это с трудом верилось. Да и то сказать: после концерта его телевизионную запись не решались показать по ТВ несколько месяцев! (Об этом, кстати, сегодня уже забыли.)
      Не буду говорить, что концерт стал не только художественным, но и гражданским событием в жизни нашей. И это первое исполнение "Реквиема" было снято и вошло в наш фильм и, благодаря телевидению, его увидели миллионы во многих странах.
      Недаром после заключительных строк "Реквиема" в зале стоит долгая тишина, и только постепенно потрясенная публика приходит в себя...
      И пусть с неподвижных и бронзовых век,
      Как слезы, струится подтаявший снег.
      И голубь тюремный пусть гулит вдали,
      И тихо идут по Неве корабли.
      Но вот какая произошла странная история во время работы над картиной. Для эпизода "Реквием" мы снимали фотографии и репрессированных, и их родных, близких - тех, что стояли "под красною, ослепшею стеною" во всех городах страны. Там были и знаменитые люди, и безвестные. Я брал снимки у друзей, у малознакомых, свои семейные фото. Но на другой день после съемки все эти фотографии самым непостижимым образом исчезли. Навсегда. Среди них были единственные экземпляры, и мы не смогли их вернуть родным. Кому понадобились эти несчастные, неизвестные люди? Но они остались в фильме:
      Я вижу, я слышу, я чувствую вас.
      "В этом нет ничего удивительного. Вокруг Ахматовой постоянно были таинственные истории", - сказал Лев Николаевич Гумилев, узнав о пропаже.
      Есть интересная фотография - Анна Андреевна помогает делать уроки внучке Пунина - Ане. До конца своих дней Ахматова была к ней очень привязана.
      Однажды, после выставки Марка Шагала в Москве, мы с Аней разговорились:
      - Вот два крупнейших художника нашего века - Шагал и Ахматова. Революция, войны, Освенцим и Колыма, миллионы погибших под Гитлером и Сталиным - и ничто не коснулось полотен Шагала. Ни боли у него, ни отчаяния, ни проклятия, ни оплакивания! А эта изысканная красавица в шляпах с вуалями, эта таинственная элегантная дама, эта гордая женщина, чьи белые стаи любовных стихов кружат над поколениями читателей, чей синий пожар очей волнует миллионы людей, чья зыбкая тень отражается в дворцовых зеркалах и тоскует в царскосельских аллеях - эта великая женщина, этот великий поэт вобрала в себя весь ужас, обрушившийся на долю ее поколения, и оставила эту страшную жизнь в мировой поэзии.
      В последней части фильма, рассказывая о премии Таормина, я привел слова Твардовского:
      "В ее лирике никогда не было эгоизма личности, декларирующей свою непричастность к судьбам мира и человечества. Ее, так сказать, "камерная" поэзия всегда откликалась на великие и трагические моменты в жизни страны с неожиданной силой гражданственности".
      Разве можно к этому что-нибудь добавить?
      23 февраля. Зима какая-то суматошная: Мариолина взяла у меня интервью об Ахматовой-фильме и фотографии. Ей предлагают стать представителем фонда культуры - я не понял какого именно. Был Параджанов проездом туда-сюда в Роттердам, в страшном возбуждении, утомительно. Улетев, не спросясь, прихватил мой шарф. Мне не привыкать. Был вернисаж Тышлера на Кузнецком в связи с 90-летием, замечательно. Делал экспозицию Боря Мессерер. Мне Тышлер гораздо ближе и милее Шагала. Странно думать, что когда-то я с Александром Григорьевичем сотрудничал и заказывал ему рисунки для фильма о Вишневском, а он приносил эскизы и спрашивал моего совета. Приехала и уехала Элизабет, была в гостях, показала свой видеофильм о наших делах, очень толково. "Офицер и джентльмен" с Ричардом Гиром очень понравился, так же, как и "Стеклянный зверинец". А "Долгий день уходит в ночь" в Малом - провинциально и претенциозно, хотя хорошо играет Н. Вилькина. Буквально потрясающий спектакль Льва Додина, который идет два вечера - "Братья и сестры". Пьеса, режиссура, труппа, сценография - все идеально. Юбилейный вечер (90 лет) С.Эйзенштейна в Доме кино. Как подумаю, что он умер сорок лет назад...
      P.S. 1997. Не хотелось об этом писать тогда, но вижу, что надо. К сожалению, уезжая от нас после Роттердама, Сережа со своим багажом прихватил кое-что из того, чем дорожили мы с Инной, что стало для нас реликвией. И со смехом рассказывал об этом... Простить такое я не мог.
      18 марта. Занимаюсь составлением переписки Эльзы и Л.Ю. В моем распоряжении ВСЕ их письма. Очень трудоемко и сложно творчески. Пока прочитаешь, да пока отберешь по смыслу, чтобы было интересно и чтобы был ответ, и чтобы не терялось ощущение ПЕРЕПИСКИ. Масса действующих лиц, я не всех знаю - это чиновники, литсотрудники или какая-то непонятная Рашель Исааковна... В последние сорок лет я был свидетелем многого, о чем в этих письмах, помню и события, и людей, и факты, скандалы, разговоры, платья, туфли... Но всех не упомнишь - очень уж много народу и книг толчется на страницах писем. А комментарий должен быть подробным, иначе читатель завязнет в именах и названиях.
      Рина Зеленая: "Хорошо лысому - утром встал, вытер голову пыльной тряпкой и пошел на работу".
      5 апреля. Уехал в Матвеевское кой-чего написать.
      Страшный шорох утренних газет:
      Некая Нина Андреева, не к ночи будь помянута, написала просталинскую, реставрационную статью и послала ее в "Советскую Россию", но та отослала ее обратно. Тогда она направила ее Лигачеву, тот командировал в Ленинград своего человека, и втроем - помощник, она и ее муж, преподаватель научного коммунизма, усилили писанину, напичкали социалистическими райскими кущами, и огромную статью "Не могу поступиться принципами" приказали-таки напечатать. Это было отступление от перестройки и гласности. Вся страна замерла. Неужели поворот обратно? Только об этом и разговору.
      Ее прочли Горбачев, А.Н. Яковлев, и в "Правде" появился ответ, как говорят, написанный Яковлевым. И "Советскую Россию" заставили его тоже напечатать. Андреевой дали хороший отпор! Появилась эта статья 5 апреля - как ТОГДА, на Пасху, тоже 5 апреля 1953 года, в которой наподдали этой мерзавке Лидии Тимашук и объявили, что врачи - не убийцы!
      Просмотр "Дорогой Елены Сергеевны" Рязанова. Неелова, замечательная актриса, выбрана неудачно - выбивается из ансамбля "натурщиков". Вообще, фильм опоздал.
      "Пятачок" Алеши Ханютина - очень хорошая документальная картина о деревенских, приехавших в город.
      Читаю К.Симонова о Сталине, о присуждении Сталинских премий. Во всяком случае - читать интересно. Он пишет бесстрастно, и складывается впечатление о его просталинской позиции. Но на самом деле это не так.
      Веня Смехов в "Театре" (2/88) пишет о Любимове и Эфросе. О покойном он пишет не просто "ничего", а откровенно плохо. В "Советском искусстве" ему ответила масса народу.
      Общаюсь с Арсением Тарковским, он очень заторможен, но все же расспрашивал, когда Андрей был у нас и о чем беседовали. Слушал безучастно. Наверно, я неинтересно говорил, потому что, когда его жена Озерская стала читать принесенную мною английскую рецензию на "Бориса Годунова", он оживился и что-то спросил. Озерская по-прежнему красива. Рассказала, что с нею в 1953 году заключили договор на перевод "Унесенных ветром", а напечатали только в 1983 году, через тридцать лет! И продавали только в валютном магазине. А на валюту имеют право покупать только иностранцы - а зачем она им на русском языке? Очередной кретинизм.
      В столовой за разговором я сказал, что Пунина посадили в 1949 году.
      - Посадили? За что? - спрашивает Евгений Габрилович.
      - Как "за что?" За что у нас сажали?
      - Нет, но должна же быть какая-то причина, - допытывается он.
      Я потерял дар речи. Что он - с ума сошел?
      17 апреля. Поразило меня стихотворение Юлия Даниэля "ДОМ":
      В окно я глянул и увидел дом.
      Обычный дом - немыслимое чудо...
      И дальше описывается действительно обычный дом напротив и обычная жизнь, которую он наблюдает в освещенных окнах, все так буднично, просто, ничего особенного, жизнь как жизнь. И вдруг!
      И алые частицы этой жизни
      Сквозь кладку стен, как запах, проходили,
      Летели сквозь зашторенные окна
      Ко мне, ко мне, к откинутой фрамуге
      Окна, перед которым я стоял,
      На стол взобравшись. Целых полминуты
      Я прикасался к человечьей жизни.
      Потом я спрыгнул на пол. Вот и все.
      ...Я знаю, что неловки эти строки,
      Что мой товарищ глянет неподкупно,
      Серьезно покачает головой
      И скажет мне: "А что, как это проза,
      Да и плохая?" - "Да, - скажу я, - да!
      Плохая проза. Хуже не бывает..."
      Вот это "Потом я спрыгнул на пол" в конце большого стихотворения меня так же потрясает, как "если на дороге куст встает...", и я ставлю это произведение в один ряд с великими стихами русских поэтов.
      21 апреля. Валерик Головицер прислал некролог о смерти Роберта Джофри. Мучительный рак печени на фоне спида. Ужасно! Мне жаль его - человек славный и талантливый. Я давно пленился его хореографией, он пару раз приезжал в Москву и Ленинград, я ходил на все его спектакли, мне они очень нравились. Валерик, как балетоман, познакомился с ним в Москве и привел его к нам на Часовую вместе с Машей Марецкой, она переводила. Это было экспромтом, у нас осталось полгуся со вчерашнего обеда, и Роберт обрадовался, так как оказалось, что Рождество и он все думал: где бы ему съесть рождественскую индейку? Тут мы и подвернулись с гусем. Очень весело провели время.
      Потом в Нью-Йорке я был пару раз у него в гостях, он жил в очень артистической квартире в Гринвич-вилледж, и был на премьере его балета из миниатюр, стилизованных под начало века с полногрудыми танцовщицами в пышных юбочках и шляпках, а одна была драматическая сцена с немолодой женщиной, умирающей от несчастной любви. После премьеры мы ужинали компанией в ресторане и непонятно как изъяснялись, но много смеялись, а на другой день я улетал и он принес в отель подарки для Инны и Валерика с женой. А во второй мой приезд в Америку мы ужинали с ним и со Шмаковым в артистическом ресторане, он пригласил зайти к нему через день. Мы пришли с Геной, но его не было дома и его мажордом(?) нам даже не открыл дверь, а через окно с нами переругивался, и мы, плюнув и разозлившись, ушли в унижении. Правда, на следующий день Роберт позвонил, что-то объяснил Гене и прислал за нами шофера, и мы приехали к нему, смотрели массу фотографий, которые нужны были Гене для каких-то публикаций. Помню замечательные фото Артура Пенна - сцены из его постановок и отдельные исполнители.
      Когда Валерик эмигрировал в Америку, Роберт дал ему приют у себя в театре: помог с работой и связями. И еще раз мы виделись в Москве, уже на новой квартире, после спектакля, где по-немецки очень хорошо пела дородная дама и танцевали в фижмах. Роберт пришел с директором какого-то балетного фестиваля, который с большим аппетитом ел молодую картошку, и вдруг я узнал в этом директоре того самого мажордома(?), что с нами препирался у дома Джофри, и я чуть не спустил его с лестницы...
      Какая ерунда вспоминается, какие мелочи оживают на окраине памяти, несмотря на печаль от ухода талантливого человека, о котором можно вспомнить что-нибудь более достойное... Остались у меня от Джофри впечатления от его спектаклей, несколько фотографий - в том числе он у нас дома - и огромный золотой альбом о Нижинском, им подаренный.
      26 апреля. Сегодня меня снимали для программы "120 минут" возле Музея в Гендриковом. Разруха. Домик со всех сторон обступили высотные дома. Внутри мебель вверх дном. Но стараются сохранить ее. Положение безнадежное затяжное. Книголюбам не дают помещения, вернее дали, но жильцы не выезжают. Когда книголюбы уедут, пройдет минимум два года, а то и четыре, прежде чем откроют мемориальный музей.
      P.S. 1997. Ничего не изменилось, разруха еще страшнее.
      4 мая. В ВТО потрясающая выставка недавно умершего художника Петра Белова. Он был художником в ЦТСА, но для себя писал совершенно другое. И вот это "совершенно другое" убивает наповал. Антисталинская живопись, даже не знаю, как охарактеризовать, но оторваться невозможно.
      "Беломорканал".
      "Мейерхольд".
      "Вся жизнь".
      "Песочные часы" и т.д.
      Пойдем смотреть еще. Народу - уйма.
      7 мая. В "Литературке" душераздирающая статья "Допросы" - о Мейерхольде, Кольцове, Бабеле. А на днях в "Правде" невыносимо о В. Примакове.
      Замечательно "Чевенгур" Платонова.
      16 мая. Прочел у Цветаевой: "Не презирайте "внешнего"! Цвет ваших глаз так же важен, как их выражение; обивка дивана - не менее слов, на нем сказанных. Записывайте точнее! Нет ничего не важного..." Стараюсь.
      25 мая. Умер Илья Самойлович Зильберштейн. Мы с ним сблизились в последние годы, он помогал выходу посмертной отцовской книги, и мы общались с его женой Н.Б.Волковой и с ним. А знаю я его с довоенных времен, когда он был мужем Брюханенко, и меня пугало, что в 1935 году, когда мы все жили в Кратово, он приезжал и первым делом сам себе делал укол инсулина, я содрогался. Очень был образованный, талантливый, категоричный и справедливый человек, и мы искренне скорбим о нем.
      6 июня. Навещал Рину Зеленую. Ходит с палочкой, но чувствует себя лучше и стала лучше говорить. Оценила обстановку так: "Мы стали меньше бояться милиционеров".
      11 июня. Алла Демидова говорит: "Стою я перед выходом, подходит одна наша актриса (Кузнецова), пнула меня в бок пару раз, шепнула: "Бездарь, фуфло, голый король" - и тут мне выходить играть..."
      А теперь ей прокололи шины на двух колесах. Вот она, актерская зависть. Как с Эфросом.
      После двух ролей - Федры и Марины Мнишек - ненависть к ней огромна. Хотя она никому дороги не перебегала, ролей не отнимала, стоит вне интриг и группировок.
      Смотрели "Бориса Годунова" на Таганке в постановке Ю.Любимова. Замечательно. И вот думаешь: два наших лучших режиссера - Вс.Мейерхольд и Ю.Любимов - измордованы властями, один убит, второй изгнан.
      23 июня. Ездил в "Литературную учебу", спорил с редакцией, меня убеждали, что имени Лиля нет, а есть Лилия, и совали под нос... святцы! А я - поэмы Маяковского и его предсмертное письмо, где он пишет: "Лиля, люби меня". Если бы у меня был кол и я сумел бы его тесать у корректора на голове, то все равно осталась бы Лилия. Но я сказал, что снимаю публикацию, тогда они сдались.
      Звонил Вере Плотниковой, уточнял с нею про Дзигу Вертова во время расправы с космополитами - не подвела ли меня память? Не подвела.
      Как-то Наталья Брюханенко сказала, что ее брат ездил к М-му за деньгами на аборт - она сама лежала в больнице. Потом она жалела - родила и была бы богата, получая литнаследство. Когда Л.Ю.Б. увидела ее на похоронах М-го беременную, она тихо, но строго спросила: "Это от Володи?" Та испуганно ответила: "Нет, нет..." Она уже жила с Зусмановичем и была беременна от него Светланой. "Представляешь, стоило мне сказать "да" - как бы я жила сейчас! Хотя Лилю не проведешь..."
      Наташа (я так ее звал с детства) вечно спорила со своей дочерью Светланой. Однажды, когда Светлана вернулась поздно, Наташа стала ее отчитывать. Светлана ответила:
      - Слушай, мне уже двадцать лет, я взрослая, и нечего тебе волноваться.
      - Подумаешь - двадцать! Даже когда тебе будет шестьдесят, а мне восемьдесят, я все равно буду беспокоиться и говорить: "Что это Светлана так долго не возвращается, где эту старушенцию носит? Я очень волнуюсь..."
      Увы! Ни та, ни другая не дожили до этих лет. Но по существу замечание верное - мы каждый раз беспокоимся за близких, когда их нет дома.
      Светлане всегда было жарко, она постоянно открывала форточки и устраивала сквозняки. А Наташа все закрывала и затыкала щели.
      - Открой, я просто задыхаюсь, - просила Светлана.
      - Я не видела ни одного задохнувшегося, а простуженных миллионы! парировала мать и не подпускала ее к окну.
      А ведь и действительно!
      23 июня. Позвонила Тамара Ханум, она в Москве. Приехал к ней, в лифте надел галабею* и вошел в квартиру босиком, как дервиш. Она обожает маскарад и была в восторге. Тамара прекрасно выглядит в свои восемьдесят два ("а тело, как у шестидесятилетней"). Очень весело с нею общались, но посреди разговора она положила голову на стол и уснула со всеми своими серебряными украшениями и перьями в волосах. А я стал смотреть телевизор, что ей ничуть не мешало, поскольку она глухая.
      27 июня. По ТВ "Застава Ильича" Хуциева. Если еще учесть, что снято 26 лет назад, то замечательно. Ничуть не устарело ни по режиссуре, ни по теме. Пилихина поразительна. У Марлена есть вещи, которые запоминаются на десятилетия - поле в финале "Месяца мая", а здесь - приход отца.
      В "Искусстве кино" опубликована вся история мордования картины. Ну и ну!
      3 июля. Картину решили окрестить "Когда звучат гитары". Пушки, мол, в это время молчат. Предположим.
      Продолжаю отлавливать знаменитостей. Александр Розенбаум. Мне нравятся его песни, я слышал городские послевоенные вальсы ("Был отец мой не старым и мать молода"), еще очень эмоциональная песня, как сын прощается с отцом, уходя на войну. Сейчас он много поет песен против войны в Афганистане, тоже авторских. Они имеют огромный успех. Много песен про репрессии. Зал слушает, замерев. Есть вещи индивидуальные, есть вещи невольно подражательные - влияние Высоцкого. Я совершенно не приемлю у него жаргонные, полублатные песни, я их вообще не люблю.
      Он музыкален, учился в музыкальном училище (окончил еще медицинский, работал на "скорой помощи"). Голос хороший, мощный, а когда через усилитель то слышно за версту. Медные трубы он не прошел, гонор огромный, и многие коллеги его не любят. Он сказал мне, что не станет сниматься, если в картине будет Окуджава. А Окуджава спросил - будет ли Розенбаум? Обоим я сказал неправду и буду снимать того и другого. Бог и зрители меня простят...
      Сегодня в гигантском спорткомплексе "Измайловский" у него ДВА концерта. Первый - в 15 часов, а он прилетел из Симферополя в 14.30. И прямо из машины на сцену. Поет с предельной отдачей. На первом концерте я наметил, что именно снимать, снимали на втором.
      Розенбаум - новое колено в бардовском жанре. Он себя не называет таковым, но если учесть, что бард - это поэт, который поет свои песни, то он таковым является. А что новое колено - так он ни на кого не похож. Барды, которые поют хорошо, собирают полные залы и получают за это деньги. Те же, что поют плохо, бездарные песни, да еще детонируют - те поют друг перед дружкой и хотят сниматься.
      "То, что слишком глупо, не говорят, а поют" (Вольтер).
      8 июля. Сегодня по ТВ еще раз "В огне брода нет". Это моя любимая картина - и по смыслу, по необычности героини, по режиссуре, по игре Глузского и особенно замечательной Чуриковой. О чем и сказал ей, встретив у нас на Икше в поле.
      От Головицера открытка из Нью-Йорка с Марлен Дитрих в фильме "Желание", который я видел лет сорок назад. Пишет, что Шмаков очень плох, и надеется, что мы в полном здравии и, сидя в ромашках, по-прежнему наблюдаем за белыми пароходами. Наблюдаем.
      13 июля. Снимал Булата Окуджаву. Каждый раз убеждаюсь, какой он замечательный. В самом начале, в пятидесятых, когда он был еще не знаменит, Л.Ю. пригласила его и просила петь. Это было прекрасно - он пел много и охотно, многие песни я уже знал наизусть по записям. Она подарила ему какие-то книги с надписями и коробку шоколада. Потом они несколько раз перезванивались, а когда она получила диск из Франции с его записями, то он к ней приехал за ним, ей прислали два экземпляра, она специально попросила для него.
      Как-то, слушая его запись, она сказала: "Как он все знает про любовь!"
      У него очень симпатичная квартира - масса книг и всяких грузинских вещей ковриков, утвари. Висит много фотографий, что я так люблю - родные, друзья, писатели. Большая терраса вся в зелени. Мы с ним говорили о Лермонтове, которого он считает в какой-то степени бардом - ведь он тоже пел свои стихи под гитару. И вправду - почему нет? Потом говорили о "Курсиве..." Берберовой, у него на столе я увидел ее зарубежное издание, с закладкой. Он ее читает, и ему нравится.
      Спел две очень, конечно, хорошие песни. Потом его жена угощала нас на террасе. Он удивительно спокойный, любезный, искренний.
      15 июля. Был у нас Жан Риста, душеприказчик и наследник Луи Арагона. На нем я увидел золотой перстень с топазом, который носил Арагон. Арагон купил его у антиквара, как кольцо Байрона - с какими-то документами, подтверждающими сей факт. Незадолго до смерти, когда Арагону стало плохо, он отдал кольцо Риста, но просил, чтобы тот надел его только после смерти Арагона.
      У Риста трехэтажный дом под Парижем, набитый книгами, мебелью и картинами Арагона и Эльзы, в числе которых и картина Пиросманашвили, которую разыскивают грузины.
      Жан Риста в последние годы был секретарем Арагона, сейчас занимается его изданиями, время от времени печатает отдельные номера прокоммунистической газеты "Леттр Франсез". Эльзу он не знал, но, по его словам, ее авторские права принадлежат ему. Однако ни мне, ни Бенгту Янгфельду, который издавал переписку Эльзы с Маяковским, он эти права не показал, хотя мы просили его несколько раз, Бенгт даже через адвоката.
      Ему около сорока лет, он красивый, но хитрый и скользкий. В 1986 в Париже он меня принимал хорошо, но мы к нему относимся с недоверием и не любим его.
      20 июля. Были в гостях у Игоря Виноградова, они принимали Мариолину с сыном. Сын взрослый, архитектор, в восторге от московской архитектуры модерн (югенд), но в ужасе от Москвы.
      В июльском номере "Детской литературы" опубликована часть маминых воспоминаний.
      Потрясающая документальная повесть Жигулина "Черные камни" - о заговоре воронежских школьников против режима в 1946-1953-м годах.
      В той же "Звезде" беседа Сталина и Жданова с ленинградскими писателями и редакторами, которая послужила основой для Постановления об Ахматовой и Зощенко. Не говоря о невежестве, поражает, как все писатели дружно закладывали друг друга.
      Тягостное впечатление от опубликованной в "Московских новостях" беседы Сталина с Эйзенштейном о второй серии "Ивана Грозного". Понятно, почему вскоре разорвалось сердце Сергея Михайловича. Давно было понятно.
      Тонем в печатном слове. Замечательная повесть "Факультет ненужных вещей" Домбровского.
      13-22 сентября. Съемки в Болгарии с бардами. С каждым годом в Болгарии все хуже и хуже, но все равно лучше, чем у нас.
      Сценарист Бебов хочет снимать только Лайзу Миннелли и Лайму Вайкуле, которые никак не укладываются в антивоенных бардов. Он повез группу в городок Копривштица, очаровательное селение в горах, но где с бардами напряженка. Уж кому, как не ему, болгарину, следовало найти нам для съемки певца-болгарина в Болгарии. Нашел. Безголосый и некрасивый военный(!) поет что-то антивоенное. Что он поет? Переведите. Никто не может, не понимают, путаются. Наконец местный учитель перевел: "В пивной сидят офицеры, пьют желтое пиво, один стреляет в воздух и говорит, что разнесет голову каждому, кто сунет нос в Болгарию". Я чуть не заплакал - больше он ничего не поет. Я отменил съемку, и все во главе с Тончевым побежали пить желтое пиво, а я в отчаянии стал любоваться восхитительным пейзажем и наслаждаться тишиной.
      Когда наутро я пригрозил, что уеду в Москву, так как у них нет бардов, которые поют антивоенные песни (а еще сами и затеяли!), то нас повезли по ухабам в какой-то очередной живописный городок, где есть как раз то, что мне нужно. Это оказался самодеятельный (небесталанный) спектакль, который скопировал насколько мог "Гамлета" Любимова, и герой напевает под гитару "Гул затих. Я вышел на подмостки" - только не в начале, как на Таганке, а в конце спектакля. Мало того, что я просмотрел всего "Гамлета" на болгарском языке, опять я остался с носом. Тут уж я во все стороны написал докладные и улетел в Москву - пока не найдут или не обучат кого-нибудь.
      13 октября. Снимал бардов в Москве.
      Во Французском посольстве состоялась передача-обмен письмами Эльзы Триоле и Лили Брик. Ксерокс писем Э.Т. отдали в Парижский архив, а ксерокс Л.Ю. получил наш ЦГАЛИ. Письма Э.Т., которые хранились у Л.Ю., мы с Инной перепечатывали несколько лет, и машинописные копии остались у нас.
      Теперь и в том и в другом архиве полная (сохранившаяся) переписка сестер. В посольстве было как-то неторжественно, обносили шампанским в стаканах! Потом устроили ужин вскладчину в Доме архитектора.
      В половине двенадцатого явилась Мариолина с Петром, которого она заманила-таки в Москву. Приехали они от Питирима, с которым Мариолина водит компанию. Петр славный. Мариолина навезла подарков целый мешок - и Питириму, и нам - и все оставила в левой машине! Хохочет и ужасается.
      В "Огоньке" брехня Влада Микоши про Вертова, типичное "сочинение" мемуаров, которые, как известно, пишутся, а не сочиняются.
      17-22 октября летали в ГДР по съемкам бардов. Снимали трех интересных людей в доме у Эккехарда Мааса, которого я откуда-то давно знаю. Дом его очень своеобразный, вроде параджановского, какие-то рыбацкие сети, пивные бочки... Он давно переводит Окуджаву и сам сочиняет и поет. Два других немца тоже оказались талантливыми и пели под аккордеон и фисгармонию. Не все же гитары!
      Из Западного Берлина приезжал повидаться Натан Федоровский, мы с ним долго обедали, он рассказывал, как Параджанов выступал в Мюнхене: "Жизнь мне испортили евреи". Тогда ползала, в том числе и друзья, что приехали с ним повидаться, поднялись и ушли. Мне об этом уже рассказали в Москве.
      Натан ужасно милый, интересный, добрый. Как жаль, что мы не можем видеться чаще.
      25 ноября. 14 ноября полетел в Софию с Риммой монтировать и снять двух бардов, которых они с грехом пополам наскребли. Взял с собою пишмашинку и в номере печатал дикторский текст, который пойдет за двумя фамилиями (в титрах и в бухгалтерии). Бебов не может связать двух слов и не понимает, что это такое. Он вообще впервые делает кино и все время ведет себя как зритель. Но я уже давно увяз в этой картине, и сейчас менять его бессмысленно, тем более что на моей стороне, как говорил Шкловский, только перо и бумага, а на его - армия и флот (болгарские).
      Обед нам доставляли в монтажную, и я почти ничего не ел, такая баланда. Оказалось, что за стеной находится тюрьма и, особенно не утруждаясь, нам оттуда и приносили тюремную похлебку. Елки-палки!
      По картине был военный худсовет (!), который ругал болгарских бардов и оператора Волкова, который, и правда, снял неинтересно и робко. Всё приняли, и в Москве уже назначено озвучание.
      Замечательная переписка В.Шаламова с Б.Пастернаком. Шаламов умен особенно.
      1 декабря с помпой прилетели Франсуа-Мари Банье и Дэвид Роксаваж. Привезли Инне целый чемодан туалетов от Ива Сен-Лорана, красоты необыкновенной. Остановились в отеле, но все дни проводили у нас. Инна их возила по городу, служила шофером, а я поваром и судомойкой.
      Франсуа-Мари - писатель и фотограф, поклонник Л.Ю., приятель Сен-Лорана и Горовица, Сильваны Мангано и Каролины Монакской, золотая молодежь (на пределе) Парижа. Его приятель Дэвид - английский лорд, студент, отец его пятится перед королевой с жезлом, когда она идет садиться на трон. Непыльная работка. Дэвид очаровательный, без комплексов, а Франсуа в духе Параджанова, истеричен. Но тем не менее мы очень весело колбасились неделю, пировали, приходили гости. Они поехали в Ленинград, мы их направили к Юре Красовскому, который говорит по-французски и великолепно знает город, дали "передачу" для Юры - водку, закуски, конфеты - чтобы было чем их угостить, и они вернулись в восторге. Много нас фотографировали. А их мы сосватали Валерию Плотникову, и он сделал великолепные фотографии.
      Проводили их с грустью 9 декабря.
      Рязанов вернулся из Америки с выступлений очень довольный и через три дня умчался в Каир. Но на третий день у него там сильно повысилось давление, и он срочно прилетел обратно.
      13 декабря. На малой сцене МХАТа (черт-те сколько ступеней, пока доберешься) смотрели "Эквус" П.Шеффера. Очень хорошо поставлено и оформлено. Играют по-разному, лучше всех младший Любшин. Пьеса замудрена редактурой Виталия Вульфа, почти как все его переводы. Исключение, пожалуй, "Сладкоголосая птица юности". Кстати, спектакль во МХАТе со Степановой гораздо интереснее, чем голливудский фильм с Лиз Тейлор.
      Потом еще "Круг" в театре Маяковского. Некогда запрещенная пьеса Моэма Оскар Уайльд для бедных. Артисты все хороши.
      "Контракт на убийство" Мрожека в ЦТСА. И пьеса талантливая, и поставлена по-хорошему театрально (А.Вилькин). Оба артиста - ансамбль (Ф.Чеханков и И.Ледогоров). Инициатор всего Федор.
      Из писем Эльзы Триоле, которые отбираю для издания:
      "Насчет поездок я поняла: следует ехать в одну страну зараз и ненадолго, чтобы не разбегались глаза, не портился желудок и не было возни с багажом".
      "Постоянное желание одиночества - благоразумная защита организма". (Тут, правда, одиночество вкупе с Арагоном, одиночество семьи. Ведь как много времени съедают ненужные люди, и чем дальше, тем больше.)
      "Все, что к нам попадает, немедленно пропадает в чудовищном ворохе бумаг, которые некуда даже рассовать".
      Это про нас.
      "Читаю новые книги, хорошие - в шкаф, плохие - в мешок. Как только мешок наполняется - вон!"
      Хорошая мысль. У нас вместо мешка - передняя.
      1989
      7 января. Звонила какая-то тетка из Тбилиси, что Параджанов просит простить его на два часа и прийти на премьеру в Дом кино. Инна ей сказала всё, что она о нем думает.
      - Это ему передать?
      - Непременно и дословно.
      Передали, но с гуся вода. Ибо через два дня звонок из Дома кино ПО ПРОСЬБЕ ПАРАДЖАНОВА, чтобы я... представил на премьере его и его картину. Я мог бы на этом поставить точку, но я ставлю три восклицательных знака!!!
      Смотрел "Воительницу" в Сатире. Поскольку очень люблю Лескова, то понравилось. Текст замечательный, и поставлено хорошо (Б.Львов-Анохин), и сценография изобретательная (А.Сергеев). Вера Васильева играет интересно, но в трагической части "не тянет" - ведь всю жизнь играла комедии.
      Смотрели "Три сестры" в постановке Петера Штайна. Реалистично-натуралистично, долго-долго. Станиславский был бы в восторге.
      В Доме кино очень хорошая картина "Защитник Седов" по рассказу Изольда Зверева. Сценарий написала его дочь Маша. Снято как кино тридцатых годов.
      12 февраля. Берлин - Гамбург - Берлин. В Берлине жил у Натана Федоровского в новой огромной квартире, благополучие и комфорт. И галерею он купил неподалеку, большая, красивая, в старинном доме. Был там вернисаж художницы Колетт, смешной тетки, похожей на Ахеджакову. Какие-то странные скульптуры, инсталляции и коллажи. Много композиций из телефонных аппаратов, перепачканных краской. Впечатление такое, что был ремонт, аппараты заляпали, снесли в одну комнату, свалили кое-как в кучу и позвали всех на вернисаж. И еще она любит композиции из клубней картофеля и кукол с маленькими электролампочками. И понял я, что мог бы прожить всю дальнейшую жизнь, не видя всего этого.
      Вернисаж многолюдный, шампанское, угощение.
      [С Петером Штайном встретился в набитом баре "Paris", поздно ночью. Был там с Натаном. Штайн очень веселый, разлюбезный, чем-то угощал. Я сказал, что видел "Трех сестер" в Москве, он радостно сообщил, что в 90-м снова приедет с ними в Москву. "Да, но тогда их должно быть уже четыре", - сказал я с надеждой. Эта нехитрая шутка так ему понравилась, что он подавился от смеха...]
      Потом ездил в Гамбург, где гостил у своего троюродного брата Германа Вебера (отцовская линия из Тифлиса). Очень мне понравилась вся семья, он юрист в университете, говорит по-русски, дети Борис и Зарик кончают школу, жена Геза очень немка, очень строгая и чистюля, со мною любезна и смеется. Мать Римсо, которая эмигрировала из Тифлиса в начале 20-х, живет в пансионате для престарелых. Я помню ее имя с глубокого детства, когда, понижая голос, говорили: "Эта дура Римсо". Оказалась не дура - несколько ее родных на Кавказе репрессировали, а здесь они вон как живут. Возили меня туда-сюда, очень славные.
      13 марта. 25 февраля вернулся из Берлина, а 27-го меня привезли с инфарктом в 52-ю больницу, где я и пишу - сегодня уже разрешили выходить в коридор. Много читаю - Набокова "Дар" второй раз - чтобы разобраться, но не разобрался. Не могу сосредоточиться. В "Новом русском слове" уничижительный некролог о Е.Суркове* "Двуликий", подписано Семен Марков. Инна думает, что это Сеня Черток. Он уехал в Израиль и оттуда сводит со всеми счеты и плюется из-за кордона.
      "Художник не тот, кто вдохновляется, а тот, кто вдохновляет" (Сальвадор Дали). Гм-м-м...
      Камю "Посторонний" - скучновато. "Чума" лучше. Вышел третий номер "Дружбы народов" с моими публикациями (картинки, вступление, "Из воспоминаний" Л.Ю., статья отца о письме Сталину). И очень интересные статьи Л. Лазарева и К. Симонова.
      Вышла наконец многострадальная книга Инночки "Бросившие вызов" - о молодых режиссерах японского кино. Она так долго выходила, что молодые успели одряхлеть, а некоторые даже и умерли от старости...
      Анатолий Найман "Рассказы об Ахматовой". Там, где он описывает ее и ее жизнь, - интересно. Но его рассуждения - мелкая философия на глубоких местах. Не удержалась от сплетен и А.А. (эпизод с Романом Якобсоном и Л.Ю.). Ничего этого не было и быть не могло.
      По ТВ игровой фильм Сокурова "Разжалованный". Даже если учесть, что я не полный дурак, то все равно ничего не понятно. Его же документальный фильм о войне "И ничего больше". Даже если учесть, что я в документальном кино тоже не совершенный профан, то не увидел в его работе ничего нового про войну, ни нового взгляда, ни своей концепции. Ничего, кроме претенциозности. Дутая фигура, не "мой" режиссер.
      31 марта. Сегодня хоронили Мариса Лиепу на Ваганьковском... Какой молодой - 53 года!
      Я помню его буквально с первого шага на сцене Большого, когда он там еще и не служил. Это было в 1955 году, я снимал там заключительный концерт декады латвийского искусства, Марис танцевал в голубом плаще с серебряными звездами, он был худенький и длинноногий. А познакомился я с ним у Плисецкой, он с группой балетных зашел за нею, и они ушли куда-то в гости. Был он очень хорошенький.
      Через какое-то время его пригласили в труппу театра Станиславского и Немировича-Данченко. Я видел его там в балете "Жанна д'Арк" с Элеонорой Власовой, он танцевал Лионеля, а несколько позже в "Корсаре", поставленном как-то невнятно. Мы в эти годы бывали друг у друга, он иногда после репетиции приезжал на такси к нам на Разгуляй, мы вместе обедали, он был веселый, шутил с моей мамой, уезжал на спектакль. Он держал диету и ел мясное или рыбу и много зеленого салата, который мама готовила в изобилии, когда он приходил. Он тогда снимал комнату в коммуналке у Никитских Ворот у какой-то старушки, которая ему и стряпала. Я был там у него пару раз, однажды он устроил шикарное суаре, пригласил Оксану Головню и Диму Радовского. Все было на золоте и серебре, венецианские бокалы, он уже тогда собирал антиквариат. Попросил нас расписаться на обоях, мы что-то написали, я рассказал о надписи Льва Толстого на книжке, которую недавно увидел у Любови Орловой, - "Дорогой Любочке от Льва Толстого". Он попросил, чтобы я тоже написал ему такое же. Я и написал на стене "Дорогой Любочке и Марису от Льва Толстого", все мы смеялись, молодые были и подшофе. Теперь этот дом снесли с лица земли.
      Совпало так, что летом 60-го года я отдыхал на Рижском взморье, а он жил у родителей в Риге. У него что-то болело (у балетных всегда что-нибудь болит), он лежал, и я его навестил. Дом был свой, отдельный, у него была комната на втором этаже, обставленная современной мебелью, что тогда обращало внимание. Замысловатая горка с множеством цветов. Вошла его сестра, совсем на него непохожая, она полила цветы, и они перекинулись несколькими словами по-латышски. Марис потом сказал: "Она сердится, что я не поливаю горшки. А я забываю". Потом позвали ужинать, Марис натянул шерстяные гетры, закутал поясницу, и мы спустились вниз. Мама была серьезная, а отец улыбчатый, и центром всего был Марис. Вскоре я увидел его на пляже, он жил в санатории и пригласил меня на вечер в "Лидо" - собралась шикарная компания его знакомых, он был элегантен, в бабочке. Он сам шил эти бабочки из галстуков, в Москве подарил мне одну под цвет светло-серого пиджака, очень красивую, я ее долго носил, даже сфотографирован с нею...
      Потом я был у него по поводу каких-то съемок в доме с окном на Поклонную гору. В те годы он делил отрезок жизненного пути с редакторшей телевидения, некрасивой и нелюбезной. Соседкой по квартире была певица, которая громко выводила рулады, что страшно раздражало Мариса. Теперь, к слову сказать, и Поклонную гору снесли с лица земли.
      Затем я помню уже шикарную квартиру в доме "Здравствуй, Вася", где он жил в покоях Екатерины Гельцер. Из прихожей арка с колоннами вела в большую залу метров пятидесяти, где на лепном потолке сохранились медальоны с инициалами балерины. В этой огромной комнате когда-то на возвышении стояла кровать Гельцер под балдахином, как трон. Здесь же был станок. Марис сохранил полуметровый кусок палки, прикрепленный к стене бронзовыми кронштейнами. Это реликвия. Обстановка антикварная. Когда я пришел, Марис сидел в кресле и художник Дувидов писал его портрет. Помню, пару раз звонил телефон и Марис с кем-то пререкался насчет репетиции.
      Потом была вот какая история. Я работал на альманахе "СССР сегодня" (для заграницы), и нужно было снять семью за новогодним ужином, с приходом Деда Мороза, с индейкой и проч. Я спросил Мариса, не согласится ли он на эту съемку - прелестные дети, красавица Маргарита, его мама, элегантная квартира и прочие атрибуты счастливой советской семьи. "Да, пожалуйста, и все мы останемся на пленке, дети потом будут смотреть, почему нет?" Мы договорились, что индейку мы принесем с собою и, пока будем готовиться к съемке, Инна на кухне ее зажарит; пригласили Деда Мороза с подарками; Марис позвал какую-то пару в гости, и вот мы приехали со всей нашей лохматой. Все не заладилось с самого начала и, хотя елка украшена и дети с бабушкой на месте, но Маргарита еще в театре, Мариса тоже нет. На кухне не работает духовка, и мы с ужасом смотрим на сырую индейку. Приходит хозяин, он чем-то раздражен, ему не до съемки(?!), Инна носится с бледной индейкой - может, зажарить у соседей? Нет, с соседями плохие отношения. Мариса просим сервировать стол, но он не знает, где у жены лежат красивые тарелки, лезет на антресоли. Наш осветитель носится по этажам, ищет, где подключиться, так как забыли вызвать монтера из ЖЭКа. Приходит Маргарита с подарком для Андриса, у него день рождения, крики восторга, Маргарита долго делает макияж, наконец надевает новое нарядное платье, оно оказывается велико - опять прокол! Все нервничают, и тут звонок в дверь вваливаются Дед Мороз со Снегурочкой и прибаутками, и дети счастливы, хотя Илзе немного испугана длинной бородой. Мы не снимаем, так как осветители не смогли подключить приборы. На кухне шепотом идет перепалка между хозяевами, что они сорвали нам съемку, но мы их успокаиваем, что это чепуха, к черту съемки! И вечер заканчивается заморскими напитками и вкусными закусками к восторгу осветителей и детей, которых никак не могли уложить спать.
      А счастливую советскую семью мы сняли через несколько дней в доме Бориса Брунова. Духовка там работала отлично.
      В театре Немировича Марис танцевал хорошо, но впечатления большого не производил, я думаю, что из-за некой провинциальности самих спектаклей. И только в Большом он обрел артистизм и исполнительскую элегантность. Я видел его во всех голубых ролях принцев "Лебединого", "Спящей", в "Раймонде", в "Жизели", где он был "в стиле" и хорошо танцевал. Он умело держал, был удобен в дуэтах, и балерины любили с ним танцевать. Одни считали, что он лучше как партнер, чем солист, другие так не думали.
      Его артистизм проявлялся в ролях Ферхада, Вронского и Каренина, в "Видении розы", которую он перенес на современную сцену, в телевизионном "Гамлете". Но коронной ролью стал Красс в "Спартаке" Григоровича, это было точное попадание в характер и суть Лиепы настолько, что он сместил акцент спектакля, сделав центральной фигуру Красса, по существу вторую роль балета. Я помню, как теплым апрельским вечером 1968 года он пришел с маленьким Андрисом на студию, и я ему прокрутил три раза материал, который мы сняли на премьере. Он внимательно смотрел на себя и что-то обдумывал. Так же он пришел с Андрисом, чтобы посмотреть съемку генералки "Легенды о любви", после чего стал делать другой грим. Не все балетные интересовались своими съемками, а такие просмотры я считаю проявлением требовательности к себе.
      28 марта 1982 года он последний раз вышел в "Спартаке". Время беспощадно по отношению к балетным артистам, еще беспощаднее руководство балета. "Вышла хорошая статья в "Советской культуре" о моем "Спартаке", - писал Марис в дневнике. - Автор Дашичева за это получила чуть ли не замечание. Оказывается, после моего "Спартака" директор театра послал в газету письмо: мол, газета не имела права писать хорошо. В общем, на члена своего коллектива директор в газету пишет. Где, в какой стране это происходит?" И таких горьких страниц полно в его дневниках. А в зале - триумф!
      Отлучение от театра было крайне мучительным. Но, как натура творческая, он продолжал сниматься, ставить, лепить, рисовать, ездил с творческими вечерами. Как-то незадолго до конца он позвонил мне из Свердловска и попросил, чтобы я подобрал кинопленку с его съемками. Видимо, думал о фильме. Но из этого - увы - ничего не получилось.
      Мне кажется, что он достиг в жизни многого - главные роли, премьеры, международные гастроли, триумфальный успех, слава, награды... И дети, которых он очень любил и которые отвечали ему взаимностью. Но в последние годы он был глубоко несчастен, и как рано он ушел! Правда, ему помогли уйти из театра, а тем самым и из жизни.
      9 мая. Вчера был Евгений Рейн, он летит в Бостон на юбилей Ахматовой (плюс Липкин, Лиснянская, Саакянц и еще кто-то). Эткинд просил послать ему с ним на кассете мой фильм об Ахматовой. Рейн показал на видео длинное интервью с Бродским, где тот много раз хорошо говорит о Рейне. Для меня Бродский говорит о поэзии слишком усложненно, а стихи замечательные. Что в поэте главное.
      Смотрели выставку Кандинского, понравились ранние работы. Интересная выставка Виктора Дувидова, хотя портреты не похожи. Видимо, не в этом суть, хотя я люблю узнавать. Рассказывают о портрете Стравинского, что написал Пикассо. Его хотели конфисковать таможенники, утверждая, что это военный план стратегических установок.
      Приходил Натан с друзьями; третьего дня снимались в "Зеленой лампе" с Феликсом Медведевым; праздновали выход публикации о Маяковском в журнале "Дружба народов", были Карцовы и Паперные; написал большое письмо Матусовскому; оформляю пенсию - собираю справки; по ТВ "Ася Клячина..." Кончаловского, абсолютно не устарела; дописал воспоминание о Райкине в какой-то сборник; составляю "Переписку" сестер, тону в бумагах, книгах и ничего не могу найти...
      Эльза Триоле в письме пишет словно бы обо мне: "Нужно вылезти из хлопот, телефонных звонков, постоянного исчезновения нужнейших писем, вещей, которые появляются на поверхности и снова исчезают под грудами бумаг; отделаться от угрызений: что-то не сделано, не отвечено, не прочитано, не написано..."
      17 мая. Сбежали на Икшу, замученные людьми. Я на бюллетене после инфаркта и санатория, потом уйду в отпуск и плавно перейду на пенсию... Очень хочется! Из Манчестера приехал Володя Вишняк, Инна его привезла на Икшу и цацкалась с ним, он не безумный, каким мы привыкли его видеть.
      Пресса все не может оставить в покое несчастных самоубийц, мало им живых. "Клевещите, клевещите, что-нибудь да останется", - писала наша любимая Берберова. Газеты пересматривают смерть Есенина, самоубийства, мол, не было, а его повесили. Так им хочется. Про М-го придумали очередную чушь. "Комсомолка" в статье за подписью С.Заворотнова и Т.Ворошиловой "Он стрелял в Троцкого" ничтоже сумняшеся приводит воспоминания Д. Сикейроса о его встрече вместе с М-м и Диего Риверой со Сталиным, на которой поэт был переводчиком. Факт этой встречи до мелочей описан Сикейросом. Ну хорошо, чего с него взять, с Сикейроса? Но любимая газета поэта должна была бы знать, что М-й никаким языком, кроме русского, не владел и в глаза Сталина не видел?
      Все передачи Съезда депутатов смотрели не отрываясь, ничего более интересного никогда не видели. Выводы довольно пессимистичные.
      20 июня. На Икше ослепительно, луг цветет, летают бабочки, встретил Соню Милькину, которая собирала букет, и она мне сказала, что Сережа Параджанов лежит в клинике Мясникова, у него очень плохо с легким. И заплакала.
      Володю Наумова он просил, чтобы я пришел к нему мириться и что он будет теперь ходить к нам только "в наручниках" и сидеть на кухне. "Ну, тогда Катаняны останутся без кастрюль", - заметил Володя. Он сказал также, что Сережа сбежал из больницы в Тбилиси, так как там умерла соседка и ему нужна ее комната. Так как же к нему прийти? Он скоро вернется. "Ну, подумал я, дело не так плохо, раз он занимается соседской комнатой. И пусть сидит хоть в кандалах у нас, лишь бы сидел..."
      27 июня. Невообразимое: Алла Демидова, звезда нашего театра, переехала в небольшую комнату кооператива на Икше, которую она ждала шесть лет. И не может купить какое-нибудь ложе - кровать или просто матрас. Нигде - ни в Москве, ни в области. Не может просто прийти в магазин (как в Эфиопии) и купить. Их просто-напросто нет. Представляю, как Лайза Миннелли тратит время и мозги на покупку (не покупку!) кровати. Она даже не поймет, что такое бывает на белом свете.
      Кора Церетели рассказала, как умирала сестра Параджанова Аня. Лежит она без сознания, Сережа ее тормошит: "Аня, Аня! Очнись. Я тебя ненавижу. Слышишь? Не-на-ви-жу! Не слышит. Какая досада".
      10 июля. Прочел "Ваганову" Красовской - хорошо написано и умно. Вчера заходил к Коле Фадеечеву, который живет рядом в поселке. Потрясающая плантация и цветы, а сам он как Гаргантюа. Нарвал у него петрушки и укропу. Сказал, что Майину племянницу Анечку Плисецкую приняли в Кировский.
      Соня сказала, что Сереже удалили одно легкое и он в реанимации. Обнаружили еще массу болезней, запущенных. Прилетели Светлана и Сурен. Но больше к нему никого не пускают.
      6 августа. Был у Сережи в больнице. Встретились как ни в чем не бывало, хотя он вначале плакал. Очень тяжело. Велел приходить каждый день.
      Замечательно "Дело моего отца" Камила Икрамова, вещь документальная, на страницах которой видны следы крови ушедших годов. Панамка - все, что осталось от человека, даже праха нет. Как сын плачет в крематории! Нечеловеческая страна...
      Вчера по ТВ видел прилет в Ленинград Натальи Макаровой. Она вышла из двери самолета, как вырвалась из клетки, страшно закричала "Мама!!!" и понеслась вниз по лестнице в развевающихся одеждах, просто кинулась сломя голову... Схватила мать, не могла оторваться. Это было потрясающе, я под огромным впечатлением. Так выстрадано, радостно, ничего вокруг не существовало... Не припомню столь эмоциональной встречи...
      У Рязанова на нервной почве от "Чонкина"* сел голос. С ним вытворяют...
      Двое русских эмигрантов разговаривают в Нью-Йорке:
      - Ты чувствуешь ностальгию по России?
      - Да что я - еврей, что ли?
      20 августа. Так упоительно на Икше гулять по лесу, собирать грибы - синее небо, спокойная вода, тихо-тихо. Но не тут-то было.
      Приехали Патрис Шеро и Паскаль Греггори, привезли "Гамлета" и будут играть во МХАТе. Мы поехали их встречать, устроили обед, Инна показывала им Москву. Шеро очень симпатичный и скромный. "Гамлет" нам понравился и имел успех у публики. Запомнилась Гертруда, потом появился какой-то круглый толстячок, которого я никогда не видел ни в каких "Гамлетах", оказалось, что этот персонаж всегда купировали, а Шеро - нет. И на блестящий пол сцены вдруг вышел огромный настоящий конь с Лаэртом в седле!
      На другой день, сменяя друг друга, приходили Натан Федоровский с братом Сашей, которого он перетащил в Берлин. У них здесь какие-то дела, которые то сверкают, то гаснут; вечером - немец Ганс, которого на самом деле звали Курт, но он откликался на Ганса. Приехал из Хельсинки от Кая Холмберга** и привез кофе, чай и копченые сосиски. И совсем уже поздно (у них ведь утро) явился Джон Мандельберг из Мельбурна, который все шьется с фильмом о Лиле Брик, говорил, что ведет переговоры с Ванессой Редгрейв и что в случае удачи - дело в шляпе. Но я уже остыл к этой затее, и мне надоели разговоры и Ванесса в шляпе или без. Где этот покой осеннего леса на Икше?
      21 августа. Летом мы с Людмилой Хитяевой живем рядом на даче и в жаркие дни ходим купаться. И я был удивлен, что Людмила лишь немного плещется у самого берега. У всех еще в памяти знаменитая сцена из "Тихого Дона" самоубийство Дарьи. Неужели она не умеет плавать?
      И вот однажды, возвращаясь с реки, мы разговорились:
      - Герасимов нашел меня случайно. Я шла по коридору "Мосфильма" в строгом пиджаке, гладко причесанная. Ничего во мне не напоминало персонажа из "Тихого Дона", над которым он тогда уже трудился. Мы знали, что в его группе набирают актеров, что на Григория Мелехова он взял Петра Глебова, хотя уже начал снимать другого актера. Глебов же играл офицера в эпизоде. Герасимов вошел в павильон, а они - офицеры - в перерыве там в карты играли. "Кто это сидит?" Он увидел эти глаза, эти брови: "Ну-ка, давай-давай, подойди, пожалуйста". Сделали ему гумозный нос с горбинкой - и пошло-поехало... А раньше был утвержден Саша Шворин - красавец двухметрового роста... Пете же тогда было сорок три года, а Григорию двадцать три, и Герасимов сделал так, что зрители верили, что ему именно столько. Поразительно он это умел!
      И вот - навстречу мне Герасимов: "Товарищ Хитяева? (так официально). Не хотели бы у меня сниматься в "Тихом Доне"?" Что может ответить провинциальная горьковская актриса? Правда, я уже снималась... но Герасимов, но "Тихий Дон"! Я сказала, что счастлива, "но я вам заранее говорю, что не знаю деревенской жизни, казацкого села. Я выросла в городе и вообще урбанистка". Меня он утвердил на глаз, безо всяких кинопроб. Я когда перечитала (уже знала, что Дарья), образ меня, естественно, захватил, но первым делом подумала: "Боже, она же там тонет, а я плавать не умею, как же буду тонуть? У меня водобоязнь, я страшная трусиха, с водой шутки плохи". И стала отказываться от роли. Но Герасимов меня уговорил. Я приехала в станицу, а он мне сразу: "Надо тело наращивать, моя дорогая, тело, тело! Что за крючок такой? (Будто он впервые меня видит.) Казачки - они знаешь какие? Посмотри вокруг". И тело мы набирали с Элиной Быстрицкой. Утром завтракали - стакан сметаны, ежедневно, я потом год видеть ее не могла, много белого хлеба, каши... Мы так раскормились, что мне одной порции борща уже было мало. И вскоре обросли мясом, и тут, и тут, стали такие крутые, что мои житейские платья на меня не налезали. Как писал Лесков в "Запечатленном ангеле": "Сама не рада, какая у меня по всем частям полнота пошла". А Сергей Аполлинариевич все требовал: "Тело! Тело!" - и добился нужного результата. Все восемь месяцев, пока снимались, мы ели-ели-ели. Помните, какие сильные руки у Аксиньи, когда она скалкой катает белье? А были слабые, изящные. А потом мы похудели, вошли в норму, Элина, например, сбросила двенадцать кило.
      Первая съемка - Дарья причитает над своим убитым мужем, я не знаю, что такое причитание, но настроение у меня радужное. И во время репетиции я почувствовала, что лечу в пропасть. Все собрались - что за Дарью утвердили, такую лихую, колоритную? А я вышла, как мышонок, зажатая - ничего не получается. Сергей Аполлинариевич говорит: "Ну ты, мать, знаешь ли, готовься". - "Я же вам с самого начала сказала, что ничего у меня не получится, ибо я городской житель и мне сложно все это изучать, все эти их обычаи, причитания". Но Герасимова голыми руками не возьмешь. Он пригласил немолодую казачку, и меня повезли на хутор, там умер один старичок лет девяноста. Входим в дом, вечерело, я вижу иконостас с лампадой, лежит покойник, а рядом три старушки. И спокойно творят молитву. Марья Петровна, казачка, говорит тихо: "Вот я тебе покажу, как это бывает, сейчас я их заведу". И прямо с ходу как закричала нараспев: "Ба-тюш-ка-да-на-ко-го-ты-нас-не-счаст-ных..." - и пошло. И они все подключились, друг за другом. И так это меня проняло, что я вслед за ними упала на колени, заломила руки и заплакала-запричитала: "Да-как-же-мы-без-те-бя-ос-та-нем-ся"... И через день была съемка, я ночь не спала, все вспоминала эту хату и это оплакивание. На репетиции я попросила не играть в полную силу, берегла слезы, а во время съемки как заревела, да как запричитала, да забилась - я уже знала, как это бывает. Но знать одно, а сыграть - другое. Сыграть - это уж зависело от меня. Сняли два дубля, и Сергей Аполлинариевич остался доволен. Наверно, убедился, что не промахнулся со мной. Вообще, я никогда у него не видела неверно найденных исполнителей.
      Накануне съемки мы оговаривали сцену, репетировали и, если не получалось у кого-либо - предположим, нас шесть персонажей, - он говорил: "Ладно, вечером будем есть пельмени". Он ими славился. Ну, мы все помогали лепить, этот одно, другой другое, и за ужином шла беседа на всякие темы, но Сергей Аполлинариевич время от времени как-то незаметно направлял разговор в нужное русло, и что-то непонятное мы выясняли, уточняли, потом опять как ни в чем не бывало говорили о постороннем, затем снова как бы репетировали. Все это он делал умело, тактично, тонко. И уже на съемочной площадке выяснялось, что какие-то неясности были вчера незаметно уточнены за дружеской беседой. Я такого подхода ни у кого больше не встречала, а у меня за спиной ведь более пятидесяти картин.
      Эпизод потопления. Я знала, что Герасимов мечтал снять эту сцену на середине Дона. Когда я слышала "середина Дона", я вся холодела: "А нельзя у бережка?" "Ни в коем случае, - отвечал Герасимов. - У берега мутная вода, а на середине прозрачная. Нет, только на середине. И так будет драматичнее, Дарья должна вызвать сочувствие!" И тут я созналась, что совершенно плавать не умею - даром что волжанка. Я как-то на Волге попала в водоворот, меня откачивали, и я боюсь воды страшно. Я вхожу, окунаюсь, - и скорее на берег. "Надо нанять дублершу, а на крупных планах уж я сама". - "Нет, милочка, эту сцену снимем с тобою, даже если тебя придется утопить. Подписала договор - изволь тонуть!" Но все же сжалился, и мне наняли двух тренеров - Юру и Володю. Через две недели, когда я уже научилась держаться на воде, поехали на лодке, ребята раскачали ее, все перевернулись, но я самостоятельно по-собачьи доплыла до берега - ни жива ни мертва. И страх прошел.
      Снимали вчистую, пришлось делать двенадцать дублей - то петух прокукарекал, то лодка вошла в кадр, то еще кого-то зацепили. Снимали с плота. Дубли без конца, жарища, и еще два дига на плоту светят прямо на меня. У меня глаза стали красные, как у кролика: я под воду, выплываю, на меня направляют диги, снова под воду и снова под диги. Я стала на себя не похожа. Делали перерывы. Потом - спиной ведь трудно уходить под воду, вода выбрасывает, сама не уйдешь. Юра и Володя меня тянули за ноги, сидя под водой. Я должна на мгновение вынырнуть из воды, крикнуть "Прощай, Дуняха" и - исчезнуть навсегда. Я выныривала, выплевывала воду, кричала "Прощай, Дуняха", и снова они меня за ноги вниз, уже "навеки". Дубль за дублем. А Сергей Аполлинариевич мне: "Ну что ты, как Нептун, пускаешь фонтан? Не можешь, что ли, не отплевываться? Вынырни, крикни "Прощай, Дуняха" и утони". "Сергей Аполлинариевич, покажите мне наконец, как это должно быть", - взмолилась я (не без злого умысла). Сергей Аполлинариевич нырнул, показал и полчаса отплевывался: "Ну, Людмила, ты с одним плевком просто делаешь гениально!"
      Не так давно мы с Глебовым ездили в Вешенскую на открытие памятника Григорию Мелехову. Когда я перерезала ленту и упало покрывало, все увидели Григория и Аксинью, застывших в бронзе. А передо мной снова возникли все эти съемки тогда на Дону, незабываемые дни общения с замечательным мастером и моими партнерами по фильму.
      22 августа. Была переводчица из Мюнхена Розмари Тице. Много говорила на двух языках. Она славная, но очень категоричная. Вечером пришел Федя Чеханков и две немки-аспирантки. Немки решили написать диссертацию об Эльзе Триоле. Но не говорят ни по-русски, ни по-французски, то есть на языках, на которых писала Эльза. Как же эти дуры думают ее читать? Тогда они сказали, что у них ничего не выйдет. И для этого им надо было ехать в Москву?
      Про Федю. Сначала его обокрали дома. Потом он забыл запереть дверь в машине, и у него украли сумку с автоправами и загранпаспорт с американской визой. Через три дня он полетел с тургруппой в Малайзию и Сингапур, и там у него украли все туристические деньги плюс доллары, которые он взял дополнительно. Завтра он летит в Вашингтон, оттуда в Нью-Йорк, в гости к Валерию.
      В "Огоньке" умная и горькая статья Элика, как ему поломали постановку "Чонкина". Войнович выглядит неприглядно, и я стал к нему относиться плохо.
      Фомина тоже вышла на пенсию, поэтому меланхолит, а я нет - работать и надоело, и тяжело, и неразбериха.
      [13 сентября. Съехали с Икши, хотя погода еще ослепительная. Но зовут городские хлопоты. Сегодня получил удостоверение "Персонального пенсионера республиканского значения". Прилетела Нина Берберова. Огромный бум. Был в Доме ученых на интереснейшем ее выступлении, когда она отвечала на глупые записки ученых.
      У нас дома она провела целый вечер, смотрела на видео мою "Ахматову", очень прониклась, сделала замечательную надпись на своей книге стихов. Она производит неповторимое впечатление. Поразительный интеллект. Потом, накануне ее отъезда, мы были у нее в отеле. Но о ней писать надо особо.]
      1 октября. "Крутой маршрут" в "Современнике". Замечательный спектакль - и актрисы, и Г. Волчек. И понял я, что такое "Театр начинается с вешалки" - уже в фойе чувствуется эпоха, портреты, старые газеты, песни тех времен...
      "Федра" Цветаевой на Таганке, сложно - все пьесы и поэмы Цветаевой сложны. Поставлено эстетски-современно (Виктюк). Алла, как всегда, хороша и интересна, особенно когда читала "Любовь". Мужчины орут так, что ничего не разобрать. Потом отмечали день рождения Аллы у нее в новой квартире с видом на Долгорукого.
      Сегодня приходила Мирочка Уборевич, мама отдала ей свои воспоминания о ее маме, Нине Уборевич, с которой дружила до ее ареста. "Когда нас с мамой после ареста отца, - рассказала Мира, - высылали из Москвы, одна только Галина Дмитриевна отважилась прийти к нам проститься. Я помню, как мы уложили в ее чемоданчик старинные фарфоровые чашки, чтобы она сохранила их до нашего возвращения. Я-то вернулась, а мама... Чашечки эти до сих пор напоминают мне о том страшном дне. (Я помню эту красивую сине-золотую посуду, которая стояла у нас в буфете, но мама не разрешала ею пользоваться.) Моя мама дала денег, продолжала Мира, - чтобы подруга сходила на Арбатский рынок и купила распустившиеся маки. "Зачем? Ведь они быстро опадут, я лучше куплю тюльпаны". - "Нет, только красные маки с черной сердцевиной!" И когда мы покинули квартиру и нас вели через двор, все смотрели на нас из окон и мама шла с красно-черным букетом, это был траур по мужу, и все это поняли".
      "Шиловский был начальником штаба Уборевича и был женат на Елене Сергеевне, будущей Булгаковой, у них было два сына. Один был женат на Дзидре (будущей Зюке Тур). Все мы жили в одном доме, дружили. В войну я попала в Ташкент, и меня приютила Елена Сергеевна. Там же была и Зюка, а Шиловский - ее муж - был на фронте, а Петя Тур появился уже потом.
      Оба сына Елены Сергеевны умерли молодыми - старший при ней, а младший после - от болезни почек. От почек умер и отчим их Булгаков. Сам же Шиловский в свое время был расстрелян. Какая тяжелая судьба была у нее!
      В Ташкенте мы с младшим ходили в больницу к Ахматовой с передачами от Елены Сергеевны. Она тяжело болела скарлатиной. Я тогда не знала, кто такая Ахматова.
      Петю Якира я знала с самого раннего детства. Его сломали в отрочестве, когда взяли впервые. Он вскоре вышел и стал стукачом. Рассказывал мне анекдоты о Сталине, и, когда меня посадили, он давал показания и мне впаяли еще недоносительство. И всегда он был стукачом, даже когда диссидентствовал. И сегодня все его считают диссидентом. Когда его выпустили после телевизионного покаяния, он несколько раз был у меня. Юлик Ким мне потом сказал, что он приходил каяться, но я этого не ощутила".
      6 октября. Сегодня был у Сережи в больнице. Внешне он не изменился, но внутренне - очень. Погас. Думает о своем, замолкает... Потом всплеск - и снова отключение. Устает. Я ужасно жалею его. Чем помочь? Он ничего не хочет. Болезнь настигла его на гребне успеха, когда он волен, богат и может ездить, но - не может!
      16 октября. "Слуга" Миндадзе - Абдрашитова, очень интересно. И артисты, и оператор, и композитор.
      "Пир во время чумы" на Таганке. Постановка искусственная - кресла на колесиках. Артисты неровны. Понравился Золотухин. Очень хороша Алла, прелестная улыбка в любовной сцене. Как мало она играет любовных ролей! Пуркуа? После спектакля говорил с Любимовым, который огорчился известием о Параджанове.
      13-го ужин в шведском посольстве в честь Бенгта. Были Светлана и Кома Ивановы, Рейн и Любимов. Любимов мне дал телефон Параджанова в санатории в горах под Сухуми.
      Элик в Брюсселе, Вульф в Сан-Диего, Федя в Нью-Йорке, Инна в Лондоне.
      20 октября. Мемуары Бежара* прочел с интересом, хотя две трети имен ничего мне не говорили. Но со страниц встал отзывчивый, добрый человек, абсолютно не похожий на свои свирепые дьявольские фотографии. Он изощрен и изыскан не только в хореографии, но и в своих мемуарах.
      "Шопен напоминает заход солнца на почтовых открытках. Он, не мудрствуя лукаво, заставляет вас сказать: "Как красиво!""
      "Мне ненавистны прямые линии, они скучны, как автострады. Не следует смешивать прямую линию со строгостью композиции".
      "Музыка отдает свое тело, хореограф - портной. Как одеть это скерцо, это адажио?"
      "Я - лоскутное одеяло. Я весь из маленьких кусочков, оторванных мною ото всех, кого жизнь поставила на моем пути".
      С огромным интересом читаю М.Белкину о Цветаевой. В Москве не смог купить "Скрещение судеб", Элик мне привез из Брюсселя. Странно, что, описывая Болшево, Маша ничего не пишет о причине их бегства из Парижа, о эфроновских гепеушных делах. Видно, еще не время? Но книга в остальном откровенная.
      5 ноября. Смотрели "Павел I" Мережковского в Театре Армии, постановка Хейфеца. Нам понравились и постановка, и Борисов с Плотниковым. А пьеса старомодная, и нехороши актрисы.
      Вернисаж Миши Кулакова, который привез картины из Италии. Шикарная выставка, есть вещи очень красивые.
      Вчера ходили к дочери Лентулова, на стенах висят картины ее отца. Огромные картины в огромной квартире. Но он не слишком "мой" художник.
      Вышла моя статья "Операция "Огонек"" в "Книжном обозрении" № 43 и статья Янгфельдта в "Огоньке". Прочитав Бенгта, многие бросят камни в Л.Ю. Вместо того чтобы промолчать о чем-то, о чем не время говорить, он публикует то, что она никогда не предала бы бумаге. Сама Л.Ю. кое-что из своего архива закрыла, как закрыла Цветаева до 2000 года, они знали, что делали, и это право каждого. "Я умею хранить свои тайны, но я умею хранить и чужие", - писала Берберова. Как видим, не каждому это дано.
      17 ноября. Масса воспоминаний вынырнула у меня из облаков памяти во время чтения книги Белкиной о Цветаевой. Житие ее в Москве после бегства из Парижа это моя эпоха во многом.
      На стр. 27 появляется Толя Тарасенков, я хорошо его помню, он дружил с Л.Ю. и отцом, и я часто его видел. Он переплетал книги в ситцы. Да и Машу Белкину, его жену, я помню молодой.
      Стр. 36. Граф А.А. Игнатьев. Я как-то относил ему книгу по поручению отца и помню переднюю темно-синего цвета с зеркалом в золотой раме. Дальше прихожей я не пошел, и ко мне вышла маленькая кокетливая женщина, жена Игнатьева Наталья Владимировна. Она курила сигарету в очень длинном мундштуке и произнесла несколько любезных слов. Я знал, что она была шансонеткой, танцевала в черных чулках, и мне, конечно, было интересно. Жили они в проезде Серова, вход с переулочка. Было это после войны.
      Стр. 105. Увлечение М.И. издателем "Геликона" Вишняком. Это дядя нашего Володи Вишняка, мужа Нины Герман, которого мы знаем сто лет (талантливый псих), который эмигрировал, но теперь приезжает.
      Стр. 120. Евгений Борисович Тагер. Я его знал, он приходил на дачу в Переделкино. А у них с женой Еленой Ефимовной я был по какому-то поручению перед войной, они жили в старом доме на Трубной, полутемная комната с массой сухих осенних листьев. Позже: рядом с женой он выглядел скромным, был любезный и улыбчатый, а она - крупная и томная, в шляпах с большими полями. Когда Л.Ю. болела, Тагерша звонила нам и громко рыдала в трубку, а мы с Инной содрогались.
      Стр. 219. Перевод М.И. соседствовал в каком-то издании с отрывками из романа П. Павленко "Шамиль". Для романа Павленко моя мама делала выписки из журналов и из книг той эпохи.
      Стр. 233. Из письма Мура Але 3 июня 41-го года: "Сейчас за окном почему-то идет подобие снега". Я так помню этот день, сохранилось и мое письмо маме в Севастополь (она там гастролировала), где я пишу о снеге. Выглянул утром в окно и увидел на земле и на дереве снег - а ведь июнь!
      Стр. 235. "Федор Александрович Леонтович, он целые дни на работе". М.И. предлагали жить в его квартире, она была бездомная. Это Федя Леонтович, он работал у нас оператором, снимал под водой, я с ним много раз общался. Но не знал, что он имел отношение к М.И.
      Стр. 263. Поэтесса и переводчица Татьяна Сикорская. В 1938 году я пошел с Н.В. Дорошевич в цирк, и с нами была ее приятельница Т. Сикорская. Мы сидели в первом ряду. Вышли дрессированные львы, старый лев лениво брел вдоль решетки, но, увидев Сикорскую, остановился, задрал ногу и пустил струю прямо на нее... Мы все долго не могли успокоиться от смеха и страха. И с тех пор стали ее звать Засикорская. Вот такое неблагородное с моей стороны воспоминание о женщине, которая пришла на помощь М.И.
      Стр. 272. В Чистополе против Цветаевой выступал Конст. Тренев (б...!). У нас есть открытка от Н.К. Треневой, его дочери, из Чистополя - маме. Значит, люди, с которыми мы общались в это время, сталкивались тогда же с М.И...
      Стр. 302. Стасик Нейгауз учился вместе с Муром. Мы со Стасиком были соседями в Переделкино, он помогал нам управляться с машиной. Умер он внезапно, молодым...
      Стр. 354. "Жургаз", где служила Аля. И мама там работала в 35-38 годах.
      Алеша Сеземан, друг Мура. Я его хорошо помню по студии. Он всегда работал с Ириной Эренбург, они вместе дублировали наши фильмы на французский. Он диктор, она - редактор, а с русского переводили оба. Он был высокий, седоватый, очень красивый. Мы часто разговаривали с ним, но я не знал ни о Муре, ни о М.И.
      Много, много знакомого в этой книге - и люди, и факты, и даты, и места...
      11 декабря. Веду борьбу против сплетен Карабчиевского. Мое письмо в "Театр" сняло несколько кретинских выдумок. Они во многом идут от Рузанны и самого Сергея, тщеславных провинциалов. Вот такими поклепами они отплатили Л.Ю. А на днях по ТВ сказали, что Параджанов показывал "альбом рисунков русских художников, завещанный ему Лилей Брик". Думаю, что это блокнот с рисунками Тышлера, который он стибрил у нас.
      Но под влиянием его окружения, главным образом Коры Церетели, он все же послал письмо в "Театр" с опровержением брехни Карабчиевского относительно причины самоубийства Л.Ю. Копию этого письма я отправил в архив Л.Ю. в ЦГАЛИ.
      Вышел том Слуцкого, замечательные стихи.
      Раиса Борисовна Лерт. В архиве отца была ее статья против инсинуаций "Огонька", очень убедительная, блестяще написанная. В то время ее невозможно было опубликовать. Я ее процитировал в своей статье "Операция "Огонек"". Кто она такая, откуда - мы не знали. И вдруг звонит ее сын, уже взрослый мужик Энгельгардт. Оказывается, она умерла всего в 85-м году! Она была старая журналистка, диссидентка, которая подвергалась преследованиям, - бесстрашная, талантливая личность. Ее публицистическая книга вышла нелегально за рубежом, пишет она замечательно. Ее полемика с Солженицыным уважительна, но неопровержима.
      26 декабря. 22-го открывали доску Аркадию Райкину на доме, где он жил и где я много раз бывал. А Рома умерла на днях.
      По ТВ концерт памяти фон Караяна. Все крупнейшие дирижеры. Никого во фраке, все в своем, и музыканты тоже.
      Уволился со студии. Все-таки сорок лет на одном месте! Но ни сожаления, ни радости сие событие в моей душе не вызвало. Видимо, там я исчерпал себя. Пора менять стойло, да поздно.
      Кошмарное голосование на 2-м Съезде народных депутатов за осуждение нашего сговора с Гитлером. Только на третий раз осудили, показав на весь мир, что у нас все еще полно сталинистов.
      Ужас в Румынии, вчера казнили-расправились с Чаушеску, как с Николаем II.
      1990
      [10 января. Новый год встречали дома, втроем. Под Новый год заболел у Элика Чонкин, ездили с дачи в ветбольницу, замучились. Но собаку спасли.]
      26 февраля. Мара Шамкорян, народная артистка Азербайджанской ССР, любимица бакинской публики, комедийная актриса. Недавно отпраздновала юбилей, сидела в белом платье на сцене, уставленной цветами.
      А через месяц бежала из Баку от этой самой азербайджанской публики, спасаясь от резни. Бежала в халате и тапочках, в сумке было немного денег и небольшие драгоценности, которые у нее отобрали азербайджанцы, прежде чем пустили на паром, отплывавший в Красноводск. В таком виде она добралась до Москвы, где ее приютили знакомые. В Баку осталась квартира и все сбережения, все пошло прахом. Об этом рассказал нам Виталий Вульф, я до этого не слышал о ней. Он сказал, что надо бы ей собрать одежду, ей не в чем выйти на улицу. Но никто этим не занялся, тогда мы взяли мамино нейлоновое зимнее пальто, меховую чалму Л.Ю., кофты, два зимних платья, шерстяные платки, перчатки, сумку и теплые сапоги. Все набили в большой саквояж, я вызвал такси и повез. Она оказалась среднего роста, в меру полновата, но все пришлось впору, даже сапоги подошли. Долго с ней разговаривали, она рассказала ужасные вещи. Теперь она ждет места в Дом ветеранов сцены, Ульянов обещал.
      Сегодня звонила, благодарила, сказала, что вышла на улицу и ездила в СТД, благо было в чем. Как это страшно под конец жизни остаться у разбитого корыта, которое разбили изверги...
      P.S. 1998. Мара вскоре попала в Дом ветеранов сцены, где провела свои последние годы. Иногда звонила оттуда, поздравляла с праздниками, хотя надо бы было наоборот. Но звонить к ней было сложно, и я иногда посылал открытки. В сущности, я видел ее раз в жизни! Один раз она сказала по телефону, что в доме плохо топят и ночью она, слава Богу, укрывается поверх тонкого одеяла пальто, которое я ей привез. Я воспользовался оказией и послал ей плед. Жалко стариков.
      Незадолго до смерти она позвонила и сказала, что хочет завещать меховую чалму Лили Брик музею Маяковского. Я просил ее этого не делать, так как музею это совершенно не нужно и они тут же выкинут ее. Она была обескуражена. Умерла Мара в 1997 году.
      [3 марта. Хотя и на пенсии, но работы!
      Комментарий к "Переписке сестер".
      Сдал статью о Л.Ю. для нового журнала "Он и она".
      Вышла в "Слове" № 1 первая часть моей публикации "Воспоминаний" Триоле, окончание будет в № 3.
      Сделал комментарий и отредактировал Бурлюка для того же "Слова" и отдал им (по их просьбе) кусок воспоминаний Вас. Абг.
      Приходили Родченки (в конце февраля) и американские галеристы, которые обнаружили у себя на выставке "Родченко" в Нью-Йорке... дочь Маяковского, 65 лет, Патрицию Томпсон, и его внука 41 года! Оказалось, что Элли Джонс умерла всего лишь пару лет назад. Дочь знала, чья она дочь, но мать просила не раскрывать ее тайны до ее смерти.
      Инна ходила на демократическую демонстрацию.
      Звонил из Парижа Франсуа-Мари в волнении от наших дел и не нужно ли прислать еды?
      Звонила Нина из Манчестера, тоже волновалась.]
      20 апреля. Саша Тарту - дизайнер выставок Ива Сен-Лорана. Он нас пригласил в "Савой", который только что шикарно отреставрировали. Зеркальный потолок в золотых завитушках, живые цветы, изысканная еда (продукты из Хельсинки). Но мы не могли ничего толком заказать, еда не лезла в горло - мы шли сюда по грязной улице, которая давно не убирается, в переходах полно нищих, возле "Детского мира" стоят изможденные, нуждающиеся люди, которые торгуют водкой, папиросами. А тут...
      Саша рассказал про Ива Сен-Лорана:
      - Недавно он ночью упал, ушибся, но все же заснул. Утром служанка обнаружила перелом руки и вызвала "неотложку". Так как было воскресенье, его отвезли в рядовую больницу и положили в общую палату. Ему сделали анализ крови и сказали, что если он не перестанет пить, то дело будет плохо. С ним там обходились ласково, но нелицеприятно. Все окружающие принимали в нем участие. И ему понравилась больница и соседи по палате. "Там с меня не взяли денег", сказал он, не зная, что у него есть страховка.
      Выйдя, он взялся за ум, стал воздержаннее, похудел, и живот спал, он стал прекрасно себя чувствовать. Он сейчас в отличной форме, сделал новую коллекцию - самую лучшую в сезоне.
      - Правду ли говорят о его депрессиях?
      - Увы, все слухи о его болезни верны. Алкоголь и наркотики - постоянные спутники его депрессий, которыми заканчивается каждая его коллекция. У него есть врач-психоаналитик, и его иногда помещают в специальную клинику. Подлечивают перед дефиле. Он постоянно жалуется, что коллекция не получается, что он иссяк. Но каждый раз после показа люди выходят пораженные.
      - Какие у него увлечения?
      - Работа. Еще собака. И любимая книга "Мадам Бовари", которую он читает перед сном еженощно. Он имеет в своем собрании первое издание романа с дарственной надписью Флобера Виктору Гюго.
      3 мая. Звонил Сереже в Ереван, где он лежит в госпитале. Говорил убитым голосом... Только "Вася" и "ох".
      21 апреля вечером после приема в посольстве заехала Алла Демидова с Антуаном Витезом. Нарядные, веселые. Он должен ставить с нею "Вишневый сад" в "Комеди Франсез". Она уже взяла у нас томик пьес Чехова в переводе Триоле.
      Мы его знаем лет пятнадцать и попросили Аллу приехать с ним, чтобы уточнить кое-какие вопросы по комментариям для "Переписки сестер". Он много помог - что, где, когда: ведь одно время он был литературным секретарем Арагона. Потом взял томик его стихов и показал, как Арагон читал стихи. Долго сидели, вспоминали. Утром Алла позвонила с комплиментами от Витеза - как, мол, мы бережем дух, память о двух этих домах.
      А вчера - звонок из Парижа. Антуан Витез умер в одночасье на репетиции...
      18 мая. Рязанов вернулся из Германии, где была ретроспекция и где его принимали на ура. В частности, они с Ниной были приглашены на виллу к сыну Риббентропа. Говорит, что вилла роскошная, не помню на берегу какой реки, очень вкусно кормили. Убранство элегантное, и всюду висят дорогие картины.
      - Небось ворованные?
      - Очень может быть.
      - О чем же ты разговаривал с сыном Риббентропа?
      - Не помню. Он чего-то спрашивал о кино.
      - Надеюсь, в доме повешенного ты не говорил о веревке?
      9 июня. Мне рассказала Ирина Львовна Иоффе, ученый-японовед: молоденькой ее замели как японскую шпионку. Однажды в Лефортово она проснулась на рассвете от крика: "Прощайте! Передайте Сталину, что Примаков невиновен!" Что-то в этом духе, в точности услышанного она не ручалась, но что это, идя на казнь, кричал Примаков, произнеся свою фамилию, она помнит ясно. Рассказала мне, когда к слову пришлось. Как страшно!
      21 июня. На моей памяти у нас никогда не ставили "Макбета" Верди. И вот приехала на два спектакля Английская Национальная опера. Я был потрясен и музыкой, и исполнением, и решением спектакля. Действие происходит в тридцатые годы, в эпоху тоталитаризма, с политическими убийствами, с сексотами... Фигуры напоминают нацистов и гепеушников. Леди Макбет пытается смыть кровь в ванной комнате, вся сцена в кафеле, никелированных кранах, зеркалах. Оркестр и исполнители выше всякой похвалы. (Постановщик Дэйвид Паунтни, леди Макбет Кристина Цисински.)
      Ходил бы еще, да театр уехал.
      "...Первая ария шла на кровати-балконе, под резким углом выступающей из покосившейся стены - мира ненаказуемой жестокости. Леди уходила из жизни в зияющей пустоте огромной ванной комнаты - части опостылевших пышных апартаментов, и символами ее бункерного безумия становилась рухнувшая полка над фарфоровой раковиной, обыкновенный щелчок выключателя.
      Тиран Макбет вершил убийства - и наверху, на кромке банальной серой стены, мы видели головы стражников - точь-в-точь, как у Варлама в "Покаянии" Абуладзе".
      Это из рецензии.
      27 июня. Живем на Икше. И, надевая сандалии, вспомнил Эфиопию. Сандалии не чистил уже года три, а они все блестят - так мне начистили их мальчишки на улице Аддис-Абебы. В них, начищенных, я уже два раза колесил по Эфиопии и сколько хожу здесь - они все блестят! Постарались маленькие чистильщики, а я еще упирался. Было это у ворот нашего госпиталя Красного Креста.
      Этот госпиталь - единственный наш за границей. Построили его после войны, и мы им все время козыряем. Наша, мол, помощь Эфиопии. Рядом стоят шведский, английский, еще чей-то госпитали Красного Креста - и все БЕСПЛАТНЫЕ. А наш нормальная платная поликлиника и больница. За каждый визит, за каждый укол плати. Когда мы снимали регистратуру, то старались, чтобы в кадр не попали кассовые аппараты - все равно вырежут. На приеме у педиатра я видел, как пришла молодая мать с дитятей, и наша советская врачиха сказала, что ребенку нужно двадцать уколов. Сколько это стоит? Столько-то. Услышав сумму, мать запеленала младенца и понуро ушла. Денег у нее на уколы не было. "Что же с дитем будет?" Врач пожала плечами, умывая руки (в прямом и переносном смысле): "Ребенок умрет. Но у них их много - одним больше, одним меньше..."
      В регистратуре щелкают аппараты, больные протягивают деньги в окошко... Огромный штат бухгалтерии: считают, сортируют, пакуют деньги, пишут отчетности и радуются доходам - будет премия!
      И диктор скажет: "Советская страна построила первый на африканском континенте госпиталь Красного Креста, адрес которого хорошо знают жители Эфиопии". О плате - молчок. Скажи я об этом, заказчик - советский Красный Крест - просто спустит меня с четвертого этажа, где у него просмотровый зал.
      1 июля. Почти прочитал толстенную книгу "Дневники Евгения Шварца". Мало о ком пишет хорошо. Про Козинцева метко: "Помесь мимозы и крапивы". И то же можно сказать (судя по его описанию людей) и про самого Шварца, только крапивы больше, чем мимозы. А по его сказкам никогда этого не скажешь...
      Читая Евг. Шварца, вспомнил гастроли, нет - декаду ленинградцев перед войной. Он пишет о дневном спектакле "Тень", который играл театр Акимова в Малом театре. Я был на этом спектакле, именно дневном, - господи, 50 лет назад! Помню, что мне очень понравилось, я много смеялся, и программа хранилась у меня долго, пропала в войну, когда эвакуировался.
      В ту же декаду откуда-то с верхотуры смотрел и "Ромео и Джульетту" с Улановой и Сергеевым. И не понравилось, ибо не понял ни музыки, ни хореографии - откуда же? Мой багаж был - "Лебединое", "Баядерка", "Щелкунчик" да "Три толстяка". Но поддался ажиотажу вокруг Улановой, написал ей письмо в Ленинград с просьбой автографа, послал газетное фото, а получил замечательное фото с надписью, которое тоже пропало...
      21 июля. 20 июля умер Параджанов. Пару месяцев назад его повезли на спецсамолете в Париж. Самолет оплатили французы, прислали за ним из Парижа в Ереван. Там ему стало полегче, но... Его доставили обратно в Ереван, и через три дня он скончался. Он был уже все время без сознания. Ему было шестьдесят шесть лет.
      25 июля. Когда мы были у Козинцева в гостях в Комарово, он рассказал об Эйзенштейне:
      На премьере "Александра Невского" к нему подходит Зархи и говорит: "Хотите знать мое откровенное мнение?" "Нет!" - моментально ответил С.М.
      Рина Зеленая рассказала: в санатории Раневская сидела за столом с каким-то занудой, который все время хаял еду. И суп жидкий, и котлеты несоленые, и компот несладкий. (Может, и вправду?) За завтраком брезгливо говорит:
      - Ну что это за яйца? Смех один. Вот в детстве, у моей мамочки - я помню таки были яйца!
      - А вы не путаете ее с папочкой? - осведомилась Раневская.
      27 октября. Был Юра Тюрин, который живет сейчас в США и вроде Шмакова секретарствует у Татьяны Яковлевой, дружит с нею.
      Рассказывал. Ей восемьдесят шесть. После перелома ходит с палочкой. Сейчас что-то с желудком. Много лет ее колют каким-то противоболевым наркотиком. И приучили. Все время просит колоть. Дежурят медсестры. Очень привередлива в еде, за год сменила несколько поваров, ест только то, что готовит Юра. Все время просит кулебяку. А Юра хорошо готовит. Как Шмаков. Странно, что двое моих знакомых выступают возле нее в одном и том же амплуа!
      Диктует ему воспоминания о Маяковском и каждый раз по-другому. (Сколько можно? один раз уже диктовала Гене!) Хорошая рассказчица, но на вопросы отвечает односложно и зажато. Ее версия - роман был платонический (смех один! достаточно заглянуть в записную книжку М-го 1928 года).
      Главу о ней, что написала Богуславская в книге "Знаменитые американки", она забраковала и запретила печатать в США. Просила передать привет "Васе и его милой жене".
      - Кому позвонить от вас в Москве?
      - Васе и Ерофееву.
      29 августа. Катя, племянница, рассказала: так как молока в Кратово купить летом было нельзя, она брала у какой-то женщины козье молоко для Саньки. Пришла расплачиваться, хозяйка денег не берет:
      - Зачем они мне? Я все равно на них ничего купить не могу. Давайте лучше продуктами.
      Катя говорит, что продуктов и у них нет, все приходится доставать и возить из города.
      - А машина у вас есть?
      Машины не было. Выяснилось, что авто требуется вот для чего: козе нужен козел, а он живет далеко и старый, дойти до козы не в состоянии. И нужна машина, чтобы его привезти к даме. Вот такая зажиточная страна, где козлов возят в лимузинах. Катя была в замешательстве, хотя легко себе представить едут "Жигули", а рядом с водителем сидит бородатый козел и блеет: "Не гони так, дорогой, я не выношу быстрой езды".
      [31 декабря. С 13 декабря по 24 был в Берлине. По делам книги о Л.Ю.*. Возились с иллюстрациями. Попросили добавить ее переписку с О.М. Бриком. Сделал, прокомментировал и отослал сегодня с оказией. Жил у Натана. Прекрасная огромная квартира. Очень славная Галя. Максим, их сын, ходил с одноклассниками петь на улице, собирали деньги в пользу детского дома на Урале. Набрали 7 000 марок. У Натана интересная экспозиция плакатов начала 20-х годов.]
      1991
      [3 февраля. Сегодня был посол Франции Фроман-Мэрис, рассказывал печальное - у его жены Габриэллы подозревают что-то плохое. Приглашал нас в Париж. Осенью он говорил с Лукьяновым, и тот дал понять, что спасти нас может только лидер типа... Пиночета!
      Вера Васильева ездила на гастроли в Орел и там, в разговоре с секретарем обкома, попросила помочь театру с досками - не из чего строить декорации. Он же ей ответил: "Я бы с удовольствием, но мне не из чего даже делать гробы!"]
      Претенциозное интервью Иосифа Бродского:
      "Герцен врет очень много. У меня есть один знакомый в Лондоне... Ну, знакомый - это не то слово. Сэр Исайя Берлин. У него студент был, который занялся Герценом и раскопал его переписку - я уж не помню с кем. Как раз самый момент приезда Герцена в Англию. И вот он пишет в Россию - туманы, то-се, пятое-десятое. И в каждом письме туманы, туманы, туманы... Так этот англичанин решил проверить лондонские газеты. И абсолютно никаких туманов! Федор Михайлович Достоевский тоже был, между прочим, чудовищный лжец, царство ему небесное. Я помню, как гуляя по Флоренции, набрел на дом, где он жил. Он оттуда посылал чудовищные письма домой - что вот, дескать, денег нет. А дом этот был напротив палаццо Питти. Простенько.
      Интервюьер: Как раз в те дни, когда Достоевский жаловался на страшную нужду и безденежье, он останавливался в лучших гостиницах, ел в лучших ресторанах и разъезжал в лучших экипажах?
      Б.: Вообще-то автору так и следует вести себя. Тут я автора нисколько не обвиняю. Тут он всегда прав. И он даже не лжец. В тех условиях, в какие автор поставлен обществом, он может себе это позволить. Непонятно еще, почему он не крадет, не убивает".
      Теперь объясните мне, почему, собственно, им простительно лгать? "В тех условиях"? А чем плохие были условия, если Достоевский жил шикарно, а врал, что нет денег? Герцен жаловался на туманы, а погода была прекрасная? Бродскому почему-то этого мало, и он недоумевает, почему они вдобавок не крали и не убивали.
      Вот С.П. его бы устроил, ибо и лгал, и крал. Бродскому это было бы понятно, судя по интервью?
      Ерунду городит. Как ерунду городит Смоктуновский, когда говорит свои слова, а не слова ролей, которые он играет гениально.
      Так и с Бродским. Ведь его стихи незабываемые:
      Мир больше не тот, что был
      прежде, когда в нем царили страх, абажур,
      фокстрот,
      кушетка и комбинация, соль острот.
      Кто думал, что их сотрет,
      как резинкой с бумаги усилья карандаша,
      время? Никто, ни одна душа.
      Однако время, шурша,
      сделало именно это...
      P.S. 1997. В "Литературке" 10 сентября 1997 беседа Бродского с Соломоном Волковым.
      "Волков: Многие из нас, кто на самом процессе Бродского не был, знакомы тем не менее с его ходом по стенографическим записям, сделанным в зале суда журналисткой Фридой Вигдоровой. Эти записи широко ходили в российском самиздате. (...) Я считаю эти записи выдающимся документом".
      Но с высоты славы и вседозволенности Бродский отвечает:
      "Вы, может быть, считаете, а я - нет".
      Или:
      "Единственное, что на меня тогда, помню, произвело впечатление, это выступления свидетелей защиты - Адмони, Эткинда. Потому что они говорили какие-то позитивные вещи в мой адрес. А я, признаться, хороших вещей о себе в жизни не слышал. И поэтому был даже всем этим немножко тронут. А во всем остальном это был полный зоопарк. И, поверьте, никакого впечатления все это на меня не произвело".
      (Бродский "немножко тронут", а люди, в те времена говоря о нем положительно, рисковали свободой.)
      Или:
      "Бродский: Оно (дело. - В.К.) было запущено в ход таким Лернером, царство ему небесное, поскольку он, по-моему, уже умер".
      Как трогательно-ханжески Бродский желает добра своему первому врагу, автору клеветнической статьи, с чего все началось! Противно и возмутительно.
      [3 марта. 27 февраля в Доме кино был вечер памяти Параджанова. И я выступал. Очень понравились студенты ГИТИСа, которые сделали необычайно трогательные этюды-пантомимы "В честь Параджанова". Такие чистые вещи можно делать о нем, не зная его лично...]
      16 марта. Из разговора с Бенгтом Янгфельдтом: "Роман Якобсон мне говорил, а ему сказала Эльза - почему Володя был...
      Бедный Владимир Владимирович! Этим бабам было мало его гениальности... И Якобсон, сплетник, повторяет то, что было сказано ему наверняка entre nous*. И Бенгт туда же. (А за ним и я.) Свято сбереженная сплетня. Надо стереть. И стер.
      18 марта. Вчера в пять утра звонок из Токио. Слышу, Инна вопит: "Нет, нет, не может быть! Я не верю. Ёко... Какой ужас, какой ужас!" Я прибегаю: "Что-то с Кавакита-сан?" - "Да нет, с ней все в порядке, Ёко звонит, что мне присудили приз Кавакита, но это же несправедливо, я ничего такого не сделала"...
      Словом, выясняется. Инне присудили Приз Кавакита, который дают "за вклад в развитие японского кино как искусства и за распространение японской культуры посредством кино". Его получили до нее Куросава, Мифунэ, Осима... И вот она должна лететь на церемонию вручения, ей присылают билет и берут на полное обеспечение. Но мне больших трудов стоило уговорить ее перестать рассказывать всем, что она недостойна этой премии, так как пишет ужасно, а японцы выбрали ее, ибо не читали ее книги, что премию следовало дать французу Максу Тессье, с которым она "баллотировалась", и тому подобную жеребятину. Я призвал на помощь Нелю Гаджинскую, и та с огромным темпераментом убедила ее, что она не такая кретинка, за которую пытается выдать себя.
      30 марта. Говорили с Зоей Фоминой.
      - Зоя, как ты думаешь, почему сегодня никто не говорит Элику о недостатках в его фильмах? Ну я молчу, чтобы его не огорчать, да и в готовом фильме уже ничего не исправить. А когда я давал советы по сценарию, он не прислушивался. Я и перестал.
      - Думаю, что дело не только в этом. Раньше, в молодые годы, когда мы работали вместе, мы были на равных и всё друг другу говорили. Я ему говорила все. А теперь он знаменитость, и окружающие смотрят на него снизу вверх. И не решаются. Кроме того, я тоже не хочу его огорчать, ведь столько сил он тратит, он показывает уже готовый фильм, когда изменить уже ничего нельзя. Раньше ведь я смотрела и пробы актеров и материал, и он очень прислушивался. Ты же помнишь. А теперь сам знаешь.
      1 апреля. Сегодня, в День смеха умерла Рина Зеленая. Очень я ее любил и скорблю. Послезавтра отпевание в Хамовнической церкви.
      12 апреля. Издание "Переписки сестер" в издательстве "Прогресс" отложено до 92-го года из-за разгильдяев, которые все время подводят - то отзывом (Ушаков), то вступлением (А. Вознесенский). Полтора года я прошу Андрея, он тянет, виляет, не подходит к телефону. Были бы живы Лиля и Эльза - он в один день, с поклоном, в зубах принес бы эссе на подносе. Уж как он кланялся им, как заискивал. Правда, и они делали для него все, что могли. А могли они многое. Он же не считает, что долг платежом красен. Наверно, и он пишет в дневнике (если ведет его): "Уж как мне осточертел этот Вася со своей перепиской!"
      16 апреля. В Японию Инна слетала триумфально, ее принимали по-королевски, была церемония в ее честь и банкет на 280 человек со знаменитостями, кинозвездами и послами. Вернулась она богатая, привезла модерн-телефон и по моей просьбе два пакета сухого картофельного пюре. На большее не хватило фантазии. Вот такой триумф.
      Меня наняли французы снимать выставку Бюффе, и я ездил на два дня на вернисаж в Эрмитаже, "шился" с Бюффе и Гарнье, но уже терпеть не могу снимать - даже для французов. Кроме всего прочего, Бюффе подарил мне автолитографию с нежной надписью. Картины его мне очень нравятся.
      Дома ничего утешительного, мама очень плоха, не встает, сознание угасает... Инна ее без меня поднимала, и ее скрючил такой радикулит, что она сегодня читала лекцию согнувшись.
      25 АПРЕЛЯ 1991. УМЕРЛА МАМА на рассвете, во сне. Она угасла: сначала стала медленнее ходить, потом с палочкой, потом держась за нас, потом не могла подниматься одна, выходила из комнаты только в туалет и к столу, потом уже не выходила, затем слегла, через несколько дней перестала есть, затем даже пить, впала в забытье. Говорила она даже в забытьи лишь два слова - Вася и Инна, затем только Вася и последние два дня только шевелила губами и мы понимали, что она произносит мое имя... Утешение (если оно есть) в том, что она не страдала и не ощущала ухода. "Легкой жизни просим мы у Бога, легкой смерти надо бы просить"*.
      Похоронили без хлопот, хотя нынче это почти неразрешимая проблема - нет досок и нет, следовательно, гробов!!! Потом поехали к нам, человек тридцать.
      Было ей восемьдесят семь лет, и мы благодарим Бога за данное ей долголетие. Врагов в жизни у нее не было, но несколько человек наносили ей обиды, некоторые очень сильные. Через несколько лет боль утихала, и она судила и говорила об этих людях без горечи или злости. Все, с кем она сталкивалась в своей долгой жизни, все ее любили и говорили о ней хорошо.
      15 мая. Разбираю мамин архив. Он у нее в порядке. Она написала воспоминания о М-м, которые в большей части были опубликованы во "Встречах с прошлым".
      P.S. 1998. Потом "Азорские острова"* будут опубликованы целиком и переведены на итальянский и частично на французский.
      В архиве хранилась пожелтевшая фотография 1943 года - привал комедиантов. Артисты фронтовой концертной бригады - и среди них моя мама - ночуют на сеновале. Позади два концерта на грузовике с откинутыми бортами, переезд, ужин в землянке... А рядом с фотографией лежит документ - разрешение цензуры. У руководителя бригады среди пропусков, удостоверений и справок оно - самое важное. Цензура была не только на печать, но и на пение. Даже на такое безобидное, как цыганский романс. В 30-40-е годы мама работала на эстраде, исполняла эти самые романсы. Так вот, прежде чем выйти на сцену и спеть нечто трогательно-печальное или зажигательно-веселое, она должна была получить "Разрешение к исполнению". А чтобы ей не вздумалось в конце романса спеть что-нибудь крамольное "из головы", так сказать, приплюсовать еще куплет, то штамп ставили впритык после последней строчки романса. Смотришь сейчас дикий этот документ, еще одно свидетельство страха и глупости, - только диву даешься... В самом деле, читаю эти самые что ни на есть мирные, вечные слова: "Я не люблю вас, я люблю другого...", "Чем покорил ты меня?", "Он уехал!", "Снился мне сад"... А подо всем этим штампы, подписи, будто ордер на арест, и печати круглые и квадратные:
      "Главное управление по контролю за репертуаром и зрелищами при Всесоюзной комиссии по делам искусств разрешает к исполнению произведения репертуара артистки Г. Катанян в пределах СССР сроком по 30 апр. 40 г. Твердый текст в количестве стр... пронумерован, прошнурован и зарегистрирован в Главном управлении за № 730 25 окт. 1939 г. Начальник главного управления по контролю за репертуаром и зрелищами".
      Подпись и гербовая печать!
      Без такого "Разрешения" исполнитель не имел права выйти на сцену. И куда бы ни приезжали артисты, его было нужно регистрировать - и в прифронтовом Белгороде, и в освобожденном Севастополе. А где же это делать среди руин? Не надо забывать, что всегда существовал политотдел, где зорко следили, чтоб (не дай Бог!) не спели чего-нибудь вместо "Увядших хризантем"... Кстати, трудно поверить - но "Очи черные" были запрещены, их начали исполнять только после оттепели.
      Итак, листаю прошнурованные листы, читаю тексты романсов, а под ними грозное: "ПРОВЕРЕНО ГУРК". Как недалеко от этого ГУРК пресловутое Постановление ЦК ВКП(б) о Прокофьеве и Шостаковиче!
      В своей автобиографии "Круговорот" Милош Форман рассказывает, как он работал телекомментатором в Праге в начале пятидесятых: "Техника была примитивной, и все передачи шли "живыми". Слова и картинки шли прямо в эфир, и коммунистическое правительство так боялось их спонтанности, что все тексты заранее должны были проверяться цензорами. Они называли себя Управлением по делам прессы и требовали заполнения определенных форм в двух экземплярах. Копия оставалась у них, и во время передачи кто-то пристально следил за тем, чтобы вы не отклонялись от одобренного текста.
      Мой шеф посоветовал мне сделать развлекательную программу, и я решил провести передачу с участием группы жонглеров. Я попросил написать их заранее все, что они будут говорить во время выступления.
      - Но мы просто жонглируем и ни слова не произносим.
      - Они ничего не говорят, - сообщил я шефу.
      - Меня это не касается. Мы должны что-то послать наверх.
      Я вернулся к жонглерам с формами УПДП и сказал, что они должны что-нибудь написать. Они вернули мне бумагу, улыбаясь до ушей. Вот что там было написано:
      "Эй! Ой! Уй! Ух! Ух! Гоп, гоп, гоп!"
      Спустя несколько дней оригинал пришел из цензуры со всеми нужными штампами".
      Так вот, приезжает фронтовая бригада в часть. Бойцы приводят себя в порядок, радуясь предстоящему концерту. Артисты где-то за перегородкой в тесноте переодеваются, а руководитель бригады спешит к политруку с бумагой. Тот, вздев очки, читает:
      Не пережить своей любви, нет...
      Проверено ГУРК.
      Нам встречаться чаще надо возле леса, у реки...
      Проверено ГУРК.
      Под окном стою я с гитарою...
      Проверено ГУРК.
      Опыталья д ропове, платуне, сав на куне.
      И это тоже Проверено ГУРК.
      Чем покорил ты меня? Я пред тобою без слов.
      Проверено ГУРК.
      Осень, кана, подавела хасиям, милаяса добывать!
      И это, разумеется, Проверено ГУРК!
      Как вспомнишь, так сердце трепещет, и тихо струится слеза!
      Вот и вправду.
      24 мая. В.Успенский про сына (внука Н.Брюханенко):
      - Приходит Володичка домой из школы раньше времени. Что случилось? "Отпустили", - отвечает. В неопределенной форме. Потом вызывают нас со Светланой в школу и выясняется. Дети шумели в классе, и учительница сказала: "Кому неинтересно, может уйти". Володичка - единственный - поднялся и ушел.
      Или еще: завуч приоткрыл дверь и заглянул в класс. Все встали, кроме Володички. Опять вызывают родителей. Те дома его песочат - почему он не встал?! "Но нам же сказали, что мы должны вставать, когда завуч входит в класс. А он только просунул голову!"
      31 мая. Светлана Параджанова-Щербатюк прислала интересное письмо о своем замужестве. Она умная и красивая женщина. С Суреном у нее трения. Он, видимо, унаследовал от отца худшие черты характера. Светлана прислала ландыши и сало.
      28 июня. Читаю "Серебряный век", сборник мемуаров. Лучше всех Л.Чуковская о Цветаевой.
      З.Гиппиус интересна в автобиографической части и оставляет равнодушным в философско-религиозной. Но ее очень увлекательно читать, так как в тексте виден ее ум, ее холодный блеск и литературный дар.
      Вл.Ходасевич очень зол, виден его характер в первую очередь. Интересно про Брюсова и Белого.
      Георгия Иванова читать невозможно - до того брехня. Непонятно, как сюда попала Вероника Полонская, какое отношение имеет Маяковский 30-го года к этой эпохе?
      25 июля. Теперь о нашем знакомстве с дочуркой Маяковского. Сначала мне позвонили из ее пресс-центра (ни более ни менее), и я долго с ними торговался - они захотели, чтобы с нею пришло еще пять человек да трое из Российского ТВ! Я отбрыкивался от всей этой американо-советской оравы очень решительно и твердо. "Сошлись" на ней с внуком и одним переводчиком плюс американский спонсор. А к концу визита разрешил прийти двум спонсорам - фото- и видеомастерам, это те галеристы, которые у нас уже были и через которых мы их нашли. Визит был оговорен на два часа, но просидели они все пять. Патриция часто всхлипывала, начал всхлипывать и главный спонсор. Патриция попросила "уложить его в постель", ибо он переутомлен, мы ему мерили давление, давали таблетки и уложили на кровать... И смех и грех. Но это все побочное.
      Она оказалась огромной теткой, похожей на младшую сестру М-го - Ольгу Владимировну. Типичная американка - ярко и пестро одетая, в огромных клипсах, резкий макияж. Роджер выше ее на голову, красивый, полный, умный, добродушный, хорошо воспитанный, очень любит мать и относится к ней внимательно и нежно. Они принесли огромную коробку печенья и стеклянное яблоко - символ Нью-Йорка. У меня перехватило горло, когда я ее увидел. Я передал ей копии писем Элли Джонс к В.М. и ее собственное фото в детстве. Привыкнув читать лекции, она произносила длиннющие монологи о феминистском движении в США с начала века до наших дней. Я чуть не выкинулся в окно. Про маму она ничего интересного и нового не рассказала. Ее концепция - Элли Джонс была главной женщиной В.М. и свить семейное гнездышко им помешала идеология. Она, конечно, ушиблена своим "отцовством" и тем шоу, которое развернулось вокруг нее. Роджер нам очень понравился.
      Патриция помогала закапывать часть праха своей матери в могилу М-го на Новодевичьем. Мыть руки потом не захотела: "пусть у меня под ногтями останется русская земля".
      Когда я узнал про это, то поначалу был в шоке. Но потом рассудил, что это справедливо, что Элли Джонс продлила род Маяковских, и с этой точки зрения все верно.
      Вчера звонила Вероника Полонская, давно с нею не разговаривали. Она рассказала, что на днях у нее была Патриция, которая ей понравилась. "Но она почему-то вела себя покровительственно со мною, словно я ее дочь", - сказала она со смехом. Смеется она хрипло.
      Месяц пролежала в больнице. История такая: журналист В.Скорятин напечатал несколько статей в "Журналисте", где опубликовал вновь найденные документы, связанные со смертью Маяковского. Документы интересные и серьезные, но выводы, которые он делает на их основании, нелепые и тенденциозные, притянутые за уши, - М-й, де, не покончил с собою, а был убит, и письмо поддельное. И поскольку Полонская была в его комнате за секунду до выстрела... Гнусная ерунда, но напечатана.
      Ничего этого Вероника не знала, и, когда ей позвонил незнакомый журналист Скорятин и сказал, что хочет навестить ее в день ее рождения и дать свои статьи о Маяковском, она его пригласила. Он приехал в Дом ветеранов сцены с цветами и конфетами, поздравил ее и, уходя, передал ей журналы. Перед сном она начала читать этот поклеп, ей стало дурно, заболело сердце, вызвали "неотложку", и она месяц лежала в госпитале.
      Поздравил, называется.
      10 августа. Выходит много интересных книг и публикаций, Инка читает все. На всех языках. У нас, кажется, опубликовали ВСЮ эмигрантскую литературу. На днях было часовое интервью с Буковским по ТВ, интереснейшая передача про Зиновьева и его Ибанск, который и раньше печатали, а вот стихи его я не слышал, и одно оказалось пронзительное до слез. Кончается так:
      Как вспомню - мороз продирает по коже,
      Но нет той картины родней и дороже.
      Такое же потрясение, как от недавно прочитанного стихотворения Набокова, где в конце:
      Россия, звезды, ночь расстрела,
      И весь в черемухе овраг!
      [23 августа. В субботу 17 августа мы с Инной приехали с дачи, так как нужно было встретиться с приятельницей из Венгрии, и в понедельник днем собирались обратно на дачу. В 7 часов утра 19-го нас разбудил телефон, знакомая крикнула: "Военный переворот!" - и мы включили радио, которое не выключали несколько ночей и дней. По ТВ и по радио передавали сообщения хунты, дикторы были мрачные, запинались, не поднимали глаз, а в перерыве танцевали "Лебединое озеро". Это когда вся страна в оцепенении прильнула к телевизорам. Объявлен комендантский час. С Кутузовского слышен шум танков. Все знакомые в тревоге звонят друг другу. Инна помчалась набирать бензин - ей казалось, что надо будет бежать (куда?), а бак пустой. На проспекте она сразу наткнулась на колонну танков и ехала параллельно с ними. Проезжая мимо Белого дома, она увидела Ельцина, который стоял на бронетранспортере и что-то говорил перед немногочисленной (пока) толпой. Зажатая потоком машин, она остановиться не смогла и поехала дальше, заливаясь слезами. С трудом она вернулась, вокруг Белого дома уже строились баррикады.
      Я вышел на улицу - ведь этот ныне знаменитый Белый дом находится напротив нашего дома через реку и виден с балкона. Я увидел возле парламента огромную толпу людей. Народ стоял от набережной вверх по ступеням, до входа. Они стояли лицом к зданию, это была их (и нас всех) надежда, все чего-то ждали от Ельцина, знать, что он жив и защитит нас от этого ужаса. Это было ожидание помощи от правительства, с которым мы за всю нашу историю впервые оказались по одну сторону баррикад! Этот народ, полуголодный, полунищий, в ожидании холодной зимы - впервые сплотился, чтобы удержать ту малую свободу, последнее, что у него осталось. Из быдла мы превращались в людей.
      А потом уже все люди стояли спиной к Белому дому, чтобы защитить собой его. Но тогда все смотрели на окна парламента, как смотрят на алтарь, вымаливая - "чашу эту мимо пронеси..." Забыть это не смогу.
      Люди тащили плиты, бочки, прутья - это громоздили баррикады, рядом разобрали каменный мостик, и кто-то сказал, что теперь "булыжник - оружие интеллигенции". Появились листовки с текстом Ельцина.
      Пошел сильный ливень, но толпа не дрогнула. На мосту стояли танки, но на них уже были флаги РСФСР. Радиостанция "ЭХО МОСКВЫ" стала вести передачи прямо из Белого дома, и мы услышали призыв Ельцина прийти к зданию и защитить законное правительство. А по ТВ шла сплошная брехня - во всей стране работала только первая программа и танцевали лебеди. Из "Эха" мы узнали, что какие-то войска перешли на сторону Ельцина, но что другие танки идут в сторону Белого дома.
      Элик отдыхал где-то на Волге, там "Эхо" не слышно, и он в полном неведении звонил мне, и мы ему передавали по телефону то, что говорили "СВОБОДА" и "ЭХО".
      Телефон дома звонил не умолкая.
      На следующий день мы с Инной двинулись к Белому дому, где состоялся митинг. Я никогда не видел в натуре такое количество народу. И вместе со всеми скандировал "Ель-цин", "Хунту долой", "По-зор"!
      На следующий день мы с Инной наделали бутербродов, сварили кофе в нескольких термосах и, погрузив все в каталку, двинулись к Белому дому. Мамаша и папаша Кураж. Там уже все были перекормлены и напоены. Строго нас спрашивали: "Кофе настоящий или растворимый?" и, услышав, что "настоящий", разрешали наливать.
      25 августа. Вчера город хоронил трех молодых людей, погибших в дни путча. Мы пошли к зданию СЭВа и увидели процессию, которая нас потрясла - и многочисленностью, и порядком, и интеллигентными лицами людей, и тем, что мостовая была покрыта цветами. И российское знамя, которое несли растянутое на целый квартал. Каждый час этих дней и ночей был не похож ни на один час окаянных семидесяти прошедших лет. Двух русских молодых людей отпевали в церкви на кладбище, а Илью Кричевского хоронили по еврейскому обряду - играл скрипач, раввин читал кадиш, и похоронили их рядом, одновременно. Потом люди шли с цветами, группами и в одиночку. Меня особенно поражали эти одинокие мужчины и старушки.
      То, что мы дожили до того, что видим, как опечатали здание ЦК КПСС, арестовали Крючкова и опечатали КГБ, свалили Дзержинского...
      В эти дни мне все время вспоминались строки из Ахматовского "Реквиема":
      Нет, и не под чуждым небосводом,
      И не под защитой чуждых крыл,
      Я была тогда с моим народом,
      Там, где мой народ, к несчастью, был.
      Остальное известно из газет.]
      26 августа. В израильской газете прочел конъюнктурную статью Семена Чертока о Маяковском. Насчет Сеньки Чертока я специалист. Это христопродавец чтобы не искать новых слов. Я его знаю лет тридцать, он был желтый кинорепортер, печатался через пень-колоду, стал работать с Мишей Долинским, и дела пошли лучше. Инна его устраивала в аспирантуру, нажила неприятностей, но все-таки мы его жалели как неудачника и в общем относились к нему хорошо, он бывал у нас дома на старой квартире. Потом эмигрировал, и вскоре мы прочли опубликованные им мемуары Полонской с путаным и во многом подлым предисловием. Всякие гнусности по отношению к отцу, а в каких-то газетенках и по отношению к Маяковскому и его окружению - с массой домыслов.
      Когда Алла Демидова летела в Израиль, я к ней зашел что-то передать, и зашла туда какая-то тетка тоже с письмом и сказала: "Если увидите Сеню Чертока, то передайте от меня поцелуй". А я добавил: "А от меня плюньте ему в рожу!" Алла и довела это до его сведения, встретив. Он стал распинаться в любви к нам, мол, он впал по приезде в эйфорию, потерял контроль над собой, писал не то, что думал, и т.п. Вот теперь нам все его пакости приходится читать - и не только нам...
      5 декабря. В октябре летали в Берлин и Франкфурт на книжную ярмарку, где были презентации моей книги о Л.Ю.Б. Издали ее замечательно, она имеет большой успех, хорошую прессу и продается хорошо, даже думают о повторном тираже. Презентация в Берлине была шумная и многолюдная, устроили ее в галерее Натана Федоровского. Мы жили у него, время провели замечательно, видели массу знакомых, там ведь Юля с семьей, Иннина племянница. Я себя чувствовал сносно, а Инночка мучилась давлением. Видно, там климат ей не очень, так как в Москве стало лучше.
      В Москве 11 ноября отпраздновали дома СТОЛЕТИЕ Л.Ю.Б., было много народу и очень шумно. В прессе про нее то гадости, то хорошо. Как говорила мама: "Постель Лили интересует весь Советский Союз". СССР нет, но интерес остался.
      Вышла репринтом переписка М-го и Л.Б., сделанная в 80-м году в Швеции Бенгтом Янгфельдтом. Ныне докатилась до нас.
      Издательство "РИК" (М.Швыдкой) взяло печатать мою рукопись "Страсти по Параджанову", 120 стр. с массой картинок, выход в 1993 году, к 1 марта должен сдать отделанный текст. На выставке в Доме художника экспонировали коллаж, который сделал Я! - "Мир Параджанова", очень красивый. Так что я теперь не только знаменитый немецкий писатель, но и знаменитый художник!
      Федя Чеханков сыграл премьеру "Условия диктует леди", крутой психологический детектив, поставленный по его инициативе. Он играет хорошо, прекрасно выглядит. В Большом "Баядерка" - бабушкин комод, даже если и учесть разговоры, что это нарочно так и сделано. Газеты кукуют, что это "победа", только непонятно, кого победили - баядерку или публику? Похоже, что всех. А Эйфман привез "Терезу Ракен" и Россини, очень изобретательно по хореографии, но такая бедность в костюмах и кордебалете! Что он может поделать?
      1992
      17 января. В конце декабря 91-го полетели в Стокгольм в гости к Янгфельдтам. До этого прочли в каком-то гороскопе, что эти числа неблагоприятны для путешествий. Но поскольку мы в гороскопы не верим и билеты и визы уже на руках... Первое, что сказал нам Бенгт в аэропорту - у Габи ветрянка и если мы ею не болели, то можем заразиться и нужно поворачивать оглобли. Но мы ею болели. В дальнейшем все предвещало жизнь в андерсеновской сказке: всюду елки, ангелочки, детишки на коньках, рождественские подарки... Но на следующий же день, едва мы вернулись после прогулки по Стокгольму, Ляля нам сказала, что звонили из Таллина, машина сшибла Леву и Сару*, они в больнице. Состояние их неизвестно. У Инны - никогда не забуду - кровь отлила от лица, и она вся обмякла у меня на глазах. Через день она улетела в Таллин. Машина налетела на них, когда они переходили улицу по пешеходной дорожке, основной удар приняла на себя Сара, прикрыв собою Леву. Он отделался ушибами и ссадинами, а Сара лежит без сознания. Приехали Юля и Гена из Берлина, Давидку оставили на Тину. Из Москвы приехала Леля. Все собрались вокруг Левы, Сара - в больнице на искусственном дыхании, без сознания. Я каждый день звонил, за что Бенгту заплатил сто долларов.
      Таким образом, Новый 1992 год встречали с Инной порознь.
      [Ляля Янгфельдт рассказала мне в Стокгольме такую историю:
      - Я хочу позвать на Новый год Надю Осборн, ей, правда, под восемьдесят, но она очень живая и замечательная женщина. По происхождению она русская, ее отец был в Белой армии. Его с женой расстреляли красные, и девочка осталась с нянькой. Ей было три года, когда нянька надела ей на шею ладанку с ее именем и фамилией и отдала незнакомым людям, уезжающим в Константинополь. Так она попала в эмиграцию, во Франции отыскались дальние родственники, которые приютили и воспитали ее. Какое-то время она жила у Бунина, он приобщал ее к русской литературе. Она была красива и вышла замуж за француза, он был богатый коммерсант, и жили они в Брюсселе. Во время Второй мировой войны оба помогали Сопротивлению. Мужа расстреляли, а ее бросили в лагерь Равенсбрюк, откуда она вышла, потеряв все зубы. Ее мальчика забрали в гитлерюгенд, и лишь после войны они воссоединились. Сегодня он видный экономист, работает в Петербурге от шведской компании, влюблен в Россию.
      Надя вторично вышла замуж, у нее дочь живет в Италии, внуки. Она овдовела, но все же в третий раз вышла замуж, так как по-прежнему была умна и хороша. И третий муж умер. А в прошлом году умер ее зять, с которым она была очень дружна. Он был глава меховой фирмы, "поставщик двора" короля Швеции. Она живет в центре Стокгольма, в просторной квартире, дети ей помогают. Она большая поклонница России, часто ездит в Москву, до сих пор скучает. У нее там масса знакомых. И мы ее очень любим.
      - А как она попала в Швецию?
      - Ее вызволил из лагеря Красный Крест Швеции и привез сюда. Она здесь осела, много лет работала метрдотелем...
      - Стоп! Я ее знаю!
      - Ты? Каким образом?
      - В шестидесятом году я был в Стокгольме и помню русскую даму-метрдотеля это ведь редкость. Мы жили неделю в "Мальмене", и каждый день она нас приветливо встречала в ресторане. Запомнил я ее потому, что она была русская высокая, с тонкой талией, в строгом английском костюме с бабочкой. Говорила она хриплым басом. Она была в чем-то загадочной: русская? эмигрантка? перебежчица? женщина с прошлым! Ей понравился Галич, тогда он еще не написал своих песен, а прекрасно пел Вертинского. И она просила его петь еще и еще. Утром, после завтрака, когда рояль был свободен. И Саша много и с удовольствием пел. Так было ежедневно.
      Тогда мы впервые увидели пластмассовые соломки, они стояли пестрым букетом в стакане.
      - Можно мне взять с собою соломки?
      - Пожалуйста, но не все.
      Вот запала мне эта пустяковая фраза на тридцать лет! И не сама по себе, а вместе с женщиной, с которой мне предстояло встретить 1992 год в Стокгольме!
      Вошла высокая немолодая дама, красиво причесанная, в синем норковом жилете. Я сразу ее узнал, и мы тут же разговорились. В ней для меня оказалось много общего с Татьяной Яковлевой и Ниной Берберовой. Осанка, голос, манера держаться и вести разговор. Она сразу вспомнила Галича, и как он пел, и нашу группу кинематографистов - ведь мы были первые туристы из Москвы, а для нее Россия...
      Она хорошо пила водку, с аппетитом ела, смеялась шуткам. Попутно выяснилось, что у нас с нею в Москве есть общие знакомые (надо же!). Приезжая, она каждый раз останавливается у своего знакомого Стаса Каракаша, а я часто виделся с его матерью, она много лет аккомпанировала Тамаре Ханум. Затем Надя стала рассказывать о своих друзьях Маршаках, потомках Якова - сына поэта. Господи! Я же с Яшей учился в одном классе, это был умный и красивый мальчик. Мы иногда ходили на каток, и один раз я был у него на дне рождения в той самой квартире на улице Чкалова, где бывает Надя. Яша умер в сороковых годах от туберкулеза, совсем молодым.
      Затем выяснилось, что во время путча Надя была в Москве, жила у Каракаша на Кутузовском проспекте и в тот же день, что и мы с Инной, пошла со знакомыми к Белому дому кормить защитников! Она даже заплакала, вспомнив об этом и узнав к тому же, что мы с нею бок о бок... И попросила у Бенгта виски со льдом, чтобы успокоиться.
      Вообще с виски у нее было все в порядке - когда кончилось шампанское, то ей тут же налили виски, и утром, едва проснувшись, она первым делом потребовала его же. Я не успевал накладывать лед.
      Расстались мы как закадычные друзья. Она заверила, что будет теперь стремиться в Москву с удвоенной силой, ибо очень хочет прийти к нам в гости.
      Затем поверх синего норкового жилета надела коричневую норковую шубу и накинула шарф с белыми норковыми хвостами.
      - Настоящая норкоманка, - заметил я. Она хрипло засмеялась, мы с нею расцеловались, и она укатила - моя новая подруга. Теперь жду ее в Москве.]
      6 января я прилетел в Таллин, и мы стали жить втроем у Левы между небом и землей - Сара все еще была без сознания (Юля, Гена и Леля уехали). Врачи сказали, что если даже она очнется, то умрет от страшных болей - внутри у нее все сломано и разбито.
      Таллин производит страшное впечатление - в квартирах холод, хлеб по талонам, пустые магазины...
      На 17-й день Сарочка скончалась, не приходя в сознание. Мы были с Левой в то утро. Он сказал Инне: "Хорошо, что ты здесь". Все, как всегда, свалилось на Инну - утешения, хозяйство, похороны... Юля прилетела из Германии, Миша из Израиля, родные Сары из Москвы. После похорон все разъехались, и Лева остался один в огромной холодной четырехкомнатной квартире. Из-за глухоты он не слышит телефона. Сейчас к нему поселилась Рина, родственница-студентка. Уезжать к детям он не хочет.
      19 января. Дочь Луначарского Ирина Анатольевна приехала впервые в Англию. Ехала с сыном на машине из аэропорта и, проезжая мимо Тауэра, воскликнула: "Увидеть Тауэр - и умереть!" Буквально через секунду на них налетел автобус, она насмерть! Сын остался жив. Было ей за семьдесят лет.
      23 января. Приехала Мариолина на презентацию своей книги, переведенной на русский: "Царская семья - история убийства". Раскопала много неизвестного. Я стал ее звать Гробокопательница, и она охотно откликается. Книга хорошо написана, и многие фото опубликованы впервые. По поводу презентации была серия пиров во время чумы. Прием в посольстве, а на следующий день Мариолина пришла ко мне (Инна еще в Таллине) на файв-о-клок с послом Фердинандом и его женой Анн-Мари. Его отец известный художник, и сам он хорошо разбирается в живописи. Сидели говорили.
      В Таллине купил и прочел записки Зинаиды Шаховской - с большим интересом. Вот выписка оттуда:
      "Память не чужда творчеству. Она может украсить или очернить прошлое, часто непроизвольно, как присуще всякому искусству. И еще случается, что память становится, наоборот, послушна воле того, кто ею пользуется для того, чтобы преувеличить свое значение и связь с этим прошлым. Вот отчего мемуары об одних и тех же людях и событиях так разнообразны и часто противоречивы.
      В области воспоминаний достоверности нет. Это не паспорт, не полицейский рапорт, оттого в них можно встретить не только внутренний облик тех, о ком они написаны, но и личность самого автора воспоминаний. Да и то сказать, каждый из нас в общении с одним человеком совсем не таков, каков он в общении с прочими. Различные у нас притягивания и отталкивания. Даже любовь не есть самый верный ключ к познанию, она может ослеплять не меньше ненависти.
      Часто близкие к знаменитостям люди по своему эмоциональному желанию представить их потомству в самых светлых красках впадают в "агиографию", тогда как враги и завистники знаменитых людей стараются их очернить и хватаются за все, что было в тех смешного и темного.
      Литературоведам приходится с этим считаться: "У каждого своя правда", по Пиранделло. Правда же писателя, поэта, художника - это его творчество".
      Вот какая цитатища. Относительно последней фразы я не согласен: можно такого натворить, вспоминая...
      17 февраля. Вчера смотрели "Служанок" Жана Жене в постановке Виктюка. Сначала ошарашивает и вроде бы все не к месту. А потом все к месту, включаешься, принимаешь режиссуру и приходишь в восторг. Прекрасные костюмы Аллы Коженковой, и замечательно двигаются актеры.
      23 марта. Вчера был у Рахили Михайловны, которой недавно исполнилось девяносто! Милая, мудрая, светлая голова. Только что похоронила Асафа Мессерера, любимейшего брата, которого боготворила, а он - ее. Ведь это она его, уже взрослого мальчика, привела в училище и настояла, чтобы он занялся балетом.
      24 марта. Вчера в СТД просмотр фильма о Мари
      се Лиепе "Свет его звезды" режиссера В. Орехова. Я "люблю", когда так дают название - непонятно о ком и о чем. О космонавте? Картина полупрофессиональна. Если не знать Мариса, то непонятно даже, какие партии он танцевал - ни один номер не показан внятно, все время режиссерские всплески и восклицания. Картина о балетном артисте без танцев.
      Интересны передачи Рязанова о своих актрисах "Восемь девок - один я". Хороши все, кроме Фрейндлих и Догилевой. С первой - пустая болтовня, вторая неумна и неинтересна. Но Элик нас обругал, что Алиса не понравилась. Ну что ж...
      1 апреля. Я бы хотел, чтобы это оказалось первоапрельской шуткой, но это не пародия, а на полном серьезе, даже наподобие пафоса. Виктор Соснора когда-то был молодым поэтом, и его стихи нравились Л.Ю.Б. Она его всячески привечала и протежировала. И другие говорили о нем, что он талантлив. Я никогда не увлекался его стихами, находил их вычурными и бездушными. И тогда, когда он работал на заводе слесарем и писал, и позже, когда его приняли в Союз писателей. Для меня это ничего не изменило. В "Звезде" № 11 за 1991 год читаю очередной его выкрутас:
      ПАМЯТИ ЛИЛИ БРИК
      Не бил барабан пред лукавым полком,
      не мы Вашу плоть хоронили.
      Чужие по духу в семейный альбом,
      в семейный апломб опустили.
      Чужие по духу во все времена
      закапали Вас, закопали.
      Мы клятвой не сняли свои стремена,
      все в тех же шеломах скакали.
      Нам тризна - с трезубцем! Бесслезны сердца
      торжественного караула.
      О, спите в кристаллах, святая сестра,
      в венце легендарного гула!
      "Чужие по духу" - В.А.Катанян, который развеял прах жены. Надо бы, конечно, чтобы этим занялся Соснора, который скачет все в тех же шеломах. Куда именно? Куда хочет, туда и скачет, что хочет, то и пишет - не считаясь, что человек-то был реальный!
      12 апреля. Посмотрел наконец "Ашика-Кериба" Сережи. Красиво и интересно. Любой кадр - картина. "Сурамская крепость" менее декоративна. Несмотря на отсутствие роли - Софико Чиаурели значительна. Красива, изящна, драматична. Запоминается. А герой полная дубина (Юра Мгоян). Сергей взял его за красоту. Но тело некрасивое, а лицо портят головные уборы. Делает он все поразительно неуклюже и примитивно. Надо было снимать красивого АКТЕРА, а Сережа взял соседа-уголовника из личных соображений.
      Но кино не похоже ни на чье. Я вижу здесь влияние "Царя Эдипа" Пазолини. Именно влияние, но никак не подражание. Это исключено.
      Смотрел "Чувствительный милиционер" Киры Муратовой. Претенциозная и несмешная комедия, словно студия Довженко эпохи застоя. Магия имени: все валят в зал, а посреди сеанса - из зала.
      20 мая. Первого мая мы с Инной были приглашены к итальянскому послу на ланч. Кроме нас был еще немецкий посол, больше никого. В небольшой столовой стоит круглый стол с вертящейся серединой, как в Куоккале у Репина. Анн-Мари крутила ручку, и подъезжало блюдо или приправа, чтобы не тянуться. Впрочем, это не очень было нужно, так как обносили слуги. Жевать, правда, пришлось самим... Кофе пили в зимнем саду, кажется, там и убили Мирбаха. Беседовали о книгах и картинах, г-н Блех, немец, с любопытством рассматривал мою немецкую книгу, которую я ранее подарил Фердинанду.
      Через несколько дней мы пригласили г-на Блеха с женой к нам на чай. Жена его все время хохотала. А с ним было интересно - он раньше был послом в Японии, и у них там с Инной даже оказались общие знакомые. Очень ему понравились какие-то орешки, и он спросил, где мы их покупаем. Я сказал - в Берлине. И фрау захохотала.
      24 июня. Живем на Икше. Сегодня гуляли с Аллой Демидовой, она вернулась из Греции, где играла "Медею" в постановке Любимова. Там был фестиваль "Медей".
      "Как ни странно, спектакль имел успех - мне ведь он не нравится. Не нравится режиссура, не нравится Боровский. А обо мне писали незаслуженно хвалебно. Правда, во дворце, где шел спектакль, он выглядел лучше, чем на Таганке: зал отделан карельской березой и на этом светло-желтом фоне наша красная установка с турникетами и алюминием выиграла.
      Я играла больная, с температурой. Любимов заставляет нас кричать с первой минуты, это невыносимо. И я, вопреки ему, стала играть нормально, и это получилось гораздо лучше. Только последний спектакль я, накачанная Любимовым, опять кричала как безумная, понимая, что делаю что-то ужасное, но остановиться не могла. Юрий Петрович сказал, что это был лучший спектакль. Все газеты написали - худший.
      Меня поразили греки - ежедневно полный зал интеллигентной публики. Кстати, сегодня мы на Таганке сборов уже не делаем и из-за пустых залов отменяем спектакли. Билеты у нас недорогие, но репертуар весь старый.
      В одном интервью я сказала, что больше не буду работать с Любимовым, но просила об этом не писать. А переводчица передала ему. Теперь меня пригласил греческий режиссер Терзопулос играть в пьесе Мюллера "Квартет". Это пьеса на двоих, он и она, временами она перевоплощается в него, а он в нее и обратно, вещь психологическая. Я видела ее без перевода, мне понравилось, и я согласилась. А когда мне в Москве ее перевели - я растерялась. Там все время употребляют мат и вообще говорят непотребности..."
      Сейчас Алла летит в Швейцарию, там в русском клубе у нее будет вечер, где она будет читать "Поэму без героя" со своими комментариями. Это замечательно интересно - она нам читала здесь, на Икше.
      20 августа. Из газеты: "В пятницу трагически умер московский писатель, автор известного романа "Воскресение Маяковского" Юрий Карабчиевский. Юрия Аркадьевича нашли в постели мертвым. Он покончил с собою, приняв яд. В предсмертной записке Ю. Карабчиевский оставил только несколько фраз родным и близким. Это были слова любви и просьба о прощении".
      О мертвых или хорошо или ничего. Ю.Карабчиевский не придерживался этой мудрости и написал о самоубийствах Маяковского (и его предсмертном письме) и Л. Брик с достаточной долей неправды. У меня есть теория - с тяжелой руки Вознесенского, назвавшего Л.Ю. "Пиковой дамой советской литературы" - Л.Ю., как пиковая дама, проявляет свою недоброжелательность к тем, кто ей причинял или продолжает (посмертно) причинять зло...
      23 августа. С большим интересом смотрели "Зимнюю вишню" по сценарию В. Валуцкого, постановка И. Масленникова. Очень понравилась Сафонова.
      P.S. 1998. Позднее видели ее во французском фильме по рассказу Н. Берберовой "Аккомпаниаторша". Фильм слабый, но она очень хороша.
      Выписки:
      "Не думал я над тем, что говорю,
      И с легкостью слова бросал на ветер" (Высоцкий)
      "И жизнь твоя теперь Тифлиса сновиденье" (Б.Ахмадулина)
      "Банальная болтовня пророка с простаком" (Набоков)
      6 ноября. 30 октября в галерее у Натана Федоровского в Берлине открылась выставка "Мир Лили Брик". Еще накануне полный хаос, но на вернисаже было все, как надо. В четырех больших залах экспонировалась коллекция картин Л.Б., первоиздания Маяковского, старые фотографии, любовные записки, документы. Мы настояли, чтобы сделали витрину с личными вещами Л.Ю. - очки, перчатки, сумка и т.п. и на манекен надели платье от Ива Сен-Лорана с украшениями. И эти личные вещи тоже вызвали большой интерес. Еще раньше, в середине октября, у нас дома все запаковали, пришел специальный рабочий, привезли фанерные ящики, материалы, и явился таможенник. Ящики стояли на лестничной площадке, паковали в комнате, и таможня была в передней. Там сидел чиновник, все осматривал и подписывал, вещи клали в ящики. Перед началом процедуры милые соседи украли крышку от ящика - приглянулась фанера. Хорошо, что в ящик ничего не успели погрузить! Пришлось ехать в мастерскую, делать новую крышку. Но в остальном ни при перевозке, ни при экспозиции ничего не пропало и не было повреждено. Повезли в запломбированном трейлере через несколько стран.
      Мы волновались. На второй день после открытия немецкие артисты, приглашенные Натаном, читали Маяковского "Я" и любовную лирику. Молодежь уселась на полу и слушала внимательнейшим образом. Народу была уйма. Выпустили богато иллюстрированный каталог с моей статьей. Немецкая пресса отозвалась хорошо, рецензий было много, показывало ТВ, сняли мое интервью. Все это, конечно, стараниями энтузиаста Натана. Как я понял, материально он ничего не выиграл, но он обожает Маяковского, Родченко и русский авангард.
      P.S. 1997. Выставка продолжалась два месяца, и все время ходил народ и приезжали из других стран и городов. Экспонаты вернулись в Москву 14.2.93.
      15 декабря. 7-10 декабря виделись с Майей в Париже. Были у нее в отеле, что снимает для нее Карден. Остались специально еще на неделю, чтобы посмотреть ее в новом балете "Безумная из Шайо". "Безумная из Шайо" пришла в голову Пьеру Кардену, он всех и соединил - М.П. плюс Лили Дени плюс Джиджи. Джиджи, кажется, югослав, учился у нас. Музыку Щедрина из готовых записей сколлажировал он же. В результате лучше всего оказались Майя и Щедрин, хуже всего постановка. Это неталантливо и заумно, к балету (даже модерн) не имеет отношения. Даже когда в музыке явно звучат танцевальные ритмы, балетмейстер разводит манную кашу на воде без соли. У М.П. пять больших номеров, поставленные без затей, но ее мастерством превращенные в красивые миниатюры. Что, в сущности, балета не спасает: "балет" он только потому, что там не разговаривают.
      Она выглядит прекрасно. Платье? "Я читал, что Карден делает тебе костюмы?" - "Карден увидел эту черную репетиционную хламиду и воскликнул: "Так и будет!" Вот я и выхожу в этом - тут рваное, тут ободрано, тут испачкано - черт-те что". В конце она появляется в репетиционном купальнике, фигура замечательная. За весь спектакль (около часа) она раза три становится на пуанты и один раз делает шене на пальцах. Больше ничего не напоминает о классическом балете. Это балет поз, рук, содержания и художественных импульсов. В общем, ни одного старого движения или отыгранных поз. Кроме игры рук все новое. Но интересное ли?
      1993
      13 января. Новый год встречали у Рязанова на Пахре, была Таня Запасник и Шура Ширвиндт с Татой. Ночевали в новом домике, который Элик выстроил в углу участка для сторожа, а получилось двухэтажное комфортабельнейшее шале, уютное - хоть короля принимай. А он принимал нас с Ширвиндтами.
      Все газеты пишут о смерти Нуреева. Я помню, как он впервые приехал с выпускниками-вагановцами в Москву и в зале Чайковского танцевал вариацию из "Корсара". Это было гениально, пораженный зал взбесился, и он бисировал два раза, то есть станцевал три раза. Так бисирует только Плисецкая. Наш режиссер Зоя Тулубьева снимала тогда фильм "Душой исполненный полет", и я пошел со съемочной группой. А на следующий день днем были досъемки, доснимали и его. Несколько раз репетировали, он все делал в полную силу, и мы изнемогали от восторга. Съемка затянулась, все хотели жрать и бегали в буфет. Когда подошла моя очередь, я увидел Нуреева, который заглядывал за стойку - что там есть? То ли очередь большая, то ли денег не было, то ли не понравился выбор, то ли он опаздывал, но он повернулся и ушел. Я, купив две липкие плюшки, пошел с ним рядом и одну протянул ему: "Берите, не стесняйтесь, вам же еще танцевать". Он взял, сказал спасибо и широко улыбнулся. Пока мы шли, я спросил, что он еще танцует, он ответил, что готовит партию Альберта. Вот и все. Эти дурацкие липкие плюшки, после которых пришлось облизывать пальцы, запали в голову только потому, что одну из них я дал молоденькому танцору, который с первых движений запомнился на всю жизнь. Талант сразу виден. Так же с первого взгляда запомнилась мне навсегда Нонна Мордюкова на первом студенческом показе и Инна Чурикова в "Огне..." Потом, уже в Америке, я видел Нуреева в гала-концерте в "Метрополитен", он танцевал "Пьеро" на музыку Шенберга. А в театре Джофри на Бродвее я смотрел "Петрушку". Это было очень хорошо - и он, и вся труппа. И совсем недавно Майя говорила о нем в Париже, как он ужасно болен. А теперь все кончено.
      8 марта. В феврале вернулись из Берлина, откуда отправляли выставку. Оттуда звонил Майе в Мюнхен, говорили о том о сем. На мой вопрос "Что у тебя происходит?" она даже не сказала, что умерла Рахиль Михайловна. Какой монстр! В Берлине смотрели "Фатальная" Луи Маля. Сильная любовная драма. И ленфильмовскую картину, где Натан продюсер - "Над темной водой" (реж. Д. Месхиев). Беспомощная ерунда. Будто бы про шестидесятников, но из картины это никак не явствует.
      По приезде заклубились с Мариолиной и Аллой. Вскоре прилетел Натан и обедал у нас с Сергеем Соловьевым. Мы его вообще знали, но за столом встретились впервой, с ним интересно разговаривать. Рассказывал, что хочет на ТВ ставить "Анну Каренину", а в Малом "Дядю Ваню", очень образно и комично рассказывал об обстановке и актерах Малого.
      По ТВ "Неделя высокой моды" из Парижа. Лучше всех Сен-Лоран и Диор. Красивые человеческие вещи. Но вообще понятия "модно" нет: бесчисленные кутюрье неуемной фантазией добились своего. Модно все - короткое, длинное, узкое, широкое, закрытое, голое и все цвета решительно.
      24 марта. Сегодня был у Мирочки Уборевич. Она очень славная. Дала мне читать свои тюремные воспоминания. История их такова. Лиля Юрьевна уговаривала ее их написать. Мирочка все отнекивалась, говорила, что не умеет. Л.Ю. ей сказала: "А ты пиши письма - одно, второе, третье. Тебе будет легче, если ты будешь знать, что это прочтет определенный адресат". И Мирочка стала писать письма Елене Сергеевне Булгаковой и отправляла их, они любили друг друга. Потом эти письма напечатали.
      О.М. БРИК:
      Правда искусства в его откровенной искусственности.
      О том, что видел, - врет изумительно верно.
      На днях Веня Смехов подарил свою книгу "Таганка. Записки заключенного". Она интересна документализмом. Пишет он витиевато, из страницы хочется сделать абзац. Но литературно хорошо, полно метких выражений и сравнений:
      С больной головы на Петра Петровича
      Безбытный человек
      Не способен даже сгореть от стыда
      Кулуарные глупости
      и т.д.
      30 марта. М.В.Миронова рассказывает, что когда она служила в Харькове, то у примадонны спросили: "Что такое каскадная дива?" - "Ну, это когда артистка пулей вылетает на сцену, уся в брильянтах!"
      Я написал в Америку письмо Патриции Томпсон, дочери Маяковского:
      "Дорогая Элен-Патриция!
      У меня к Вам есть одно дело. В Москве готовится к печати сборник воспоминаний женщин о В.В.Маяковском. Там воспоминания Марии Бурлюк, Лили Брик, Вероники Полонской, моей мамы и других. Естественно, нам хочется, чтобы там были напечатаны воспоминания Вашей матери Элли Джонс. Конечно, это будет небольшой отрывок, часть Вашей будущей книги, одна-две фотографии. Нам хотелось бы взять тот фрагмент, что был опубликован в последнем номере журнала "Эхо планеты". Он хорошо написан, искренне и дает представление об отношениях двух любящих людей. Должен Вам написать, дорогая Патриция, что этот сборник делается бесплатно всеми его участниками. Как Вы, вероятно, увидели, Россия сейчас бедна и не в состоянии оплачивать многие вещи. Составители, комментаторы, редакторы работают бесплатно, из любви к Маяковскому и желания выпустить сборник к юбилею. На гонорар рассчитывать нельзя. Я очень жду от Вас ответа. Без Вашего согласия на публикацию мы не будем действовать. Уверен, что такая вещь создаст рекламу Вашей будущей книге.
      Инна и я шлем Вам и всей Вашей семье свою любовь, Роджеру, его жене и внуку.
      С уважением В.Катанян
      Москва 8 апреля 93".
      P.S. Как я и думал, ответа никакого не последовало. Вообще, она странная женщина. Во время своего второго посещения Москвы она была в ЦГАЛИ. Узнав, что там хранятся письма ее матери Элли Джонс Маяковскому, она попросила их ей показать и перевести. На что Наталья Борисовна Волкова ей ответила: "Дорогая госпожа Томпсон, у вас есть все копии этих писем, которые в свое время вручил вам Василий Васильевич. Перевод их сейчас займет несколько часов, а вы нам сказали, что визит ваш ограничен часом и время подходит к концу. Скажите, вы их у себя в Нью-Йорке не перевели? Ведь ничего другого, кроме того, что вам дал Катанян, не существует".
      "Нет, - ответила Патриция. - В Америке очень трудно найти русского переводчика". Все онемели. Мы, узнав, тоже: за два года не поинтересоваться содержанием любовных писем ее матери к отцу! И объяснить это трудностью найти русскоязычного в Америке? Ну и ну!
      10 апреля. Книга "Страсти по Параджанову" остановилась на пороге типографии из-за нищеты издательства, нужны миллионы на печать, которые я безуспешно пытаюсь найти. Говорят: "Ищите спонсора!" Но я знаю только одного Чарлза СпОнсОра Чаплина... Но все же Шура Атанесян дает миллион, Натан Федоровский миллион, с мира по миллиону - бедному на книжку, но нужного набрать не могу. Невезение продолжает преследовать Сережу и после жизни.
      10 мая. На всех парах приближается юбилей Маяковского, разбрызгивая вокруг сплетни и дрязги. Пошлятина плюс хлестаковщина в интервью Дувакина, просто дух захватывает от глупого хвастунишки Маяковского, каким он выглядит у него. То ли еще будет, когда опубликуют дальнейшие его записи - ведь он записывал старых маразматиков, которые с радостью врали и путали. Я отказался дать интервью в "Московский комсомолец" из-за того, что они напечатали вранье "Мозг Маяковского". Вчера там вышла подборка, неплохая, с красивой молодой Патрицией. Кстати - она приехала со своей вольницей: 25 американцев, будет что-то в ИМЛИ и в Музее. Я стараюсь держаться в стороне, мы служим Владимиру Владимировичу по-своему, без заседаний и конференций. За мою статью о Татьяне со впервые появившейся ее фотографией (в свое время подаренной мне) в "Литературке" заплатили 1200 р. Я прямо из кассы - к киоску, и денег хватило только на кило помидор - вот цена красивой женщины в наше время...
      [12 июля. Были японцы, жевали, как всегда. Какая симпатичная Ёко-сан, сколько уж лет мы ее знаем! У г-жи Кавакита умерла единственная дочь, ужасно. А сама она лежит в больнице, рак, какой ужасный конец такой блистательной биографии!
      А в доме для престарелых в Америке кончает свои дни Нина Берберова - мы получили письмо от ее ученика.
      Замечательно интересные мемуары Валентины Ходасевич, масса знакомых имен и фактов. Например, она пишет, как в 38-м году они с Улановой и др. отдыхали на Селигере, на пляже возле дачи Алексея Толстого. Мы с Натальей Дорошевич тоже лежали на этом же пляже у подножия дачи, и я отлично помню - ежедневно веселую компанию и среди них Уланову и Толстого, которые тогда были знаменитости. Подумать только, что Уланова в то время была молодой балериной!]
      25 июля. В "Литературке" анкета о Маяковском. Лучше всех Чичибабин и Евтушенко. Последний замечательно точно сказал в телефильме и прекрасно читал стихи. Поэт о поэте сказал и достойно, и уважительно. А Вознесенский - как сплетник и пошляк. Кстати, если всмотреться в его видеому на обложке "Огонька" - выходит, что поэт добился популярности самоубийством. Безнравственность или неуважение? Все вместе.
      3 сентября. В "Мемуарах" Вертинского самое интересное - это его письма жене из провинции о гастролях. Антикомфортное, убогое существование, такой большой Артист - и такие лишения. Видно, что не жадный, но все время забота о деньгах для семьи. Часто в письмах: "У на У" - уборная на улице.
      18 сентября. Мой "Параджанов" лежит плотно, нет денег - там цветные иллюстрации. Правда, его схватил альманах "Киносценарий", там объявлен Год Параджанова, и они будут печатать его из номера в номер. "Печататься нужно всюду, где печатают, даже на афишной тумбе" (Ахматова).
      21 сентября. Сегодня на Икшу вернулась Зара Долуханова из Франции, где ей вручали какой-то орден. Она давала мастер-класс и потом была в жюри на конкурсе певцов. Нея Зоркая ее увидела и сразу с вопросом:
      - Зара Александровна, дорогая, ну как?
      - Ах, Нея Марковна, ужасно: огурцы плохо взошли, а вот кабачки...
      Она страстная огородница.
      Приехала Леля, у нее сгорела дача, они еле спаслись, но все вещи погибли. Она жила несколько дней, ходили по грибы, и когда она что-то рассказывала, то каждую фразу заканчивала словами: "И все это сгорело".
      Приехал Веня Смехов с Галей, он ставит по всему миру. Рассказывал о Таганке - она кончилась на тридцатом сезоне. Мне жаль, я любил этот театр, там были замечательные спектакли. На моей памяти закрыли театры Мейерхольда, Таирова, МХАТ Второй. А Таганка сама покончила с собой.
      Газеты опубликовали письмо Юрия Любимова труппе театра на Таганке:
      "Господа артисты,
      репетируя с вами долгие годы, я часто делал много вариантов, чтобы найти оптимальный. Но мне никогда не пришел бы в голову вариант бывших сотрудников театра на Таганке - захват театра главарем с сотрудниками (артистами я их назвать не могу) при содействии временных, случайных депутатов! Этот вариант превзошел все мои ожидания. Нарушив мой контракт и все формы приличия, они фактически закрыли наш театр. Бездумное решение властей, которым все известно, позволило этим людям с упоением наслаждаться победой. Существование с ними под одной крышей нашего дома я считаю невозможным. Мы должны прекратить работу в Москве. Я выполню все обязательства, связанные с гастролями.
      Директор и художественный руководитель
      Театра на Таганке
      Юрий Любимов.
      Афины 30.08.93".
      24 сентября. Рязанова пригласили взять интервью у Ельцина. Он согласился, но просил не назначать съемку на 18-е, так как на этот день он дал согласие на выступление в Таллине. Звонят и именно на 18-е назначают съемку, президент, мол, назвал сам это время.
      - А вы ему сказали, что я выступаю в Таллине?!
      Чего-то врут.
      - Я ведь вас предупреждал заранее. Ну так вот, передайте Борису Николаевичу, что я не могу обмануть русскоязычную публику, которая купила билеты на просмотр и встречу. Их и так там притесняют, и я не хочу их обманывать. Надеюсь, президент меня поймет.
      И повесил трубку. Но подстраховался - через Лесневскую сообщили Наине Иосифовне, и президент все понял и перенес интервью.
      Смотрели театр Пины Бауш. Представление называлось "Контактхоф". Замечательно, интересно, ни на что не похоже. В антракте сказали, что на улице танки. Мы взволновались, часть народу ушла. На улице тревожно.
      10 октября. Страшный шорох утренних газет:
      "3 октября милиционеров расшвыряли как котят
      сначала на Крымском мосту, потом у Белого дома.
      В 16.35 Руцкой призвал штурмовать мэрию".
      4 октября мы вскочили от залпа, который дали по Белому дому напротив. В квартире все содрогалось, и было страшно. Мы осторожно открыли занавеску, и в этот момент снаряд попал в верхний этаж гостиницы "Международная", что напротив нас, вспыхнуло пламя, посыпались куски... Любопытные, что стояли на нашем берегу, попадали в кусты и разбежались. К Белому дому шли танки. Мы от греха подальше (намного ли дальше?) перешли в комнату, что выходит во двор, а не на реку. Включили телевизор и стали на экране смотреть, что происходит перед нашими окнами. Ведь камеры Си-эн-эн установили на "Украине" и на нашем доме! Когда мы видели, что танк разворачивает орудие в сторону Белого дома, я кричал: "Затыкай уши! Сейчас долбанет!" И выстрел мы ВИДЕЛИ на экране, а СЛЫШАЛИ его своими ушами, оттуда - из-за стен, и дом содрогался, и посуда дребезжала, и мы, прижавшись друг к дружке, цепенели от ужаса. Было так страшно смотреть, как снаряд попадает в Белый дом и из окон вырывается пламя. В перерывах между залпами мы собрали документы в сумки, готовые бежать - но куда? Ясно, что во двор и оттуда в сторону Кутузовского. Но медлили. В это время по телеку мы увидели, что по мосту идут наши парламентарии на переговоры в Белый дом к Верховному совету. Стрельба затихла с двух сторон. Вроде бы перемирие. И я собрался в кухню, что выходит окнами в сторону Белого дома. У меня с вечера был замочен горох для супа, и я вознамерился поставить его вариться - пока "как пахарь, битва отдыхает". Инна закричала: "Ты обезумел, какое перемирие, как можно верить Руцкому, они начнут палить, попадут в окно, и ты взлетишь со своим горохом к чертовой бабушке!" Но я, пригибаясь, "перебежками, перебежками", зажег газ и поставил кастрюлю на плиту. А когда мы увидели на экране, что из Белого дома выходит длинная шеренга побежденных депутатов и пушки перестали стрелять, то немного пришли в себя и похлебали горохового супа, который я забыл посолить от волнения. Но это была беда поправимая.
      Зная, что мы живем напротив Белого дома, нам звонило много народу из разных стран - ведь эти залпы видели во всем мире, и друзья волновались. Из Израиля, Франции, Швеции, Англии, Георгий из Тбилиси, Светлана из Киева... По ТВ ночью выступало много достойных людей. Элик говорил хорошо и взволнованно, а ребята из бывшего "Взгляда" - развязно и глупо.
      Днем говорил с Майей, которая прилетела на свой бенефис и попала в самую кашу. Она сказала, что ни минуты не спала, не отрывалась от телевизора. "Но утром я не смогла проехать к театру, чтобы позаниматься, - из-за баррикад. И не смогла пройти пешком, нет каких-то пропусков. Если так будет и завтра, то не знаю, смогу ли я выйти на сцену, не тренируясь несколько дней?.."
      Объявили комендантский час, и это оказалось хорошо - всех можно застать по телефону после 23-х. Например, Натана.
      Говорил с Майей по поводу девятилетней японки, которая по ТВ танцевала вариацию из второго акта "Лебединого":
      - Поразительно. Можешь мне поверить: в балете нет ничего труднее этой вариации, а она станцевала ее в девять лет!
      - Ты заметила, какая у нее большая голова?
      - Как у всех японцев. Может быть, поэтому у них так много мозгов и они так многого добились?
      Вспомнил: 3 октября, накануне пальбы, были с Инной у Татьяны Лещенко-Сухомлиной, она просила, чтобы мы заехали к ней за вторым томом ее воспоминаний, которые только-только вышли. Я ее знаю с 1944 года. Сейчас это симпатичная девяностолетняя дама, с прекрасной памятью. Так вот, когда мы уходили от нее, по радио уже передавали тревожные известия об обстановке возле Белого дома. И Татьяна Ивановна сказала: "Васенька, вы же сейчас будете идти мимо, возвращаясь домой, и увидите, что там происходит. Позвоните мне. Если танки стоят на мосту, то скажите: "Котлеты уже готовы", а если обстановка не страшная, то: "Борщ еще не сварился". Не перепутаете?" Мы не перепутали и сказали, что котлеты уже готовы и мы их вскоре собираемся есть...
      Умерла Нина Берберова, и мы скорбим. Она была очень умная и интересная. Замечательно писала, я все время ее перечитываю - и "Курсив...", и "Железную женщину". Я познакомился с нею в Париже через Шмакова, а Инна была у нее в Принстоне.
      Нина была у нас в Москве, и мы с нею переписывались.
      14 октября. Мой двоюродный внучатый племянник Саня, которому 8 лет, пишет мне письма на машинке и в конце: "Скорее отвечайте!" Сегодня я получил от него машинопись:
      СТИХИ МОСКОВСКОГО МЕТРОПОЛИТЕНА
      На станции "Улица 1905 года"
      В театре идет лишь одна ода.
      На станции "Водный стадион"
      Ходит толпами ОМОН.
      На станции "Тверская"
      Живут люди племени майя.
      На станции "Белорусская"
      Стоит армия русская.
      На станции "Кузнецкий мост"
      Хороший милицейский пост.
      На станции "Проспект Мира"
      Не живет моя бабушка Ира.
      На станции "Лихоборы"
      Все время шастают воры,
      Которые любят лишь помидоры,
      Но не любят про них разговоры.
      На станции "Фили"
      Сегодня двор не мели,
      А у меня кошелек увели.
      "Осторожно! Двери закрываются".
      Следующая станция забыл, как называется.
      16 октября. В издательстве "Дружба народов" вышли наконец "Современницы о Маяковском" - сборник женских воспоминаний о поэте, который предложили мне составить и прокомментировать. И иллюстрации подобрал тоже я. Долго издавали. Все говорят, что лучше всего написаны мемуары мамы, а ведь там и Лиля Брик, и Эльза Триоле, и Маруся Бурлюк, и...
      18 ОКТЯБРЯ - 30 НОЯБРЯ, БЕРЛИН - МЮНХЕН
      28 октября 1993 г. МЮНХЕН.
      С утра в издательство "dtv", где получил экземпляр моей немецкой книги "Напиши мне стихи", репринт берлинского издания. Напечатана на лучшей бумаге, но в мягкой обложке.
      Потом зашел за Майей и пошли с нею в Хореографическую академию, где ей "разрешают" заниматься в классе один час в день. Это вместо того чтобы пригласить ее давать класс балетным, дураки. "Вовсе не дураки, - заметила М. Руководство балета и школы не привлекают меня к работе из ревности, чтобы самим не выглядеть слабее. Вот сейчас здесь ставят "Дон Кихота", казалось бы сам Бог велел мне заниматься с солистами. Им это даже было бы выгодно - не нужно оплачивать билеты, отель. Но... руководство охраняет себя от ненужных сравнений. Пригласили какую-то посредственность, которая никого не задевает".
      Во время занятия выглядит она восхитительно, все делает красиво, артистично, как тридцать лет назад. Если бы она на своем юбилее поставила станок на сцене и так же занималась, как передо мной одним, то успех был бы необычайный...
      Классы в академии огромные, красивые, сплошь в зеркалах на колесах, которые можно поставить в любое положение. Полы из светлого пластика. "Это так украшает сцену. У нас много лет не стелили, говорили - пластик горит. Как будто деревянный пол сцены не горит. А ведь это и красиво, и не скользко, и туфли не рвутся. На досках - моментально превращаются в лохмотья".
      Из ее разговоров:
      - Чайковский не прочел о себе ни одной хвалебной рецензии, а Губайдулина ни одной ругательной. Она же очень непрофессиональна, ее невозможно слушать. Ее слушают, ибо боятся сказать, что плохо, - решат, что не понимают.
      - Кто сейчас вместо Асафа дает класс?
      - Ягудин. И все у него такие же раскоряки, как он сам. Ведь мы, балетные, обезьянки - подражаем педагогам. Я, Райка и Катя всегда прыгаем с такими руками (показала), как прыгала Гердт. А правильно так (показала), как учила Ваганова. Но уже были приучены Елизаветой Павловной. Ваганова не вышучивала, не ругала, как Гердт, а говорила, как надо сделать. И все получалось. Она, конечно, и подъелдыкнуть умела. Одна станцевала на уроке вариацию, улыбалась, сверкала, а Ваганова говорит: "Ну, станцевала зубками, теперь станцуй ножками".
      О Лифаре отозвалась как об умнице, а о Кшесинской сказала - интриганка. Как я понял из косвенных вопросов, в Испании Майя не справилась и ее съели. "Впредь буду умнее".
      Майя пишет мемуары, читала главу про дедушку, интересно и похоже на мое детство в коммуналке. Возвращаться в Москву не собирается, в Мюнхене ей хорошо. Король Испании пожаловал ей почетное гражданство. "Понимаешь, у нас двойное гражданство. Немецкое очень удобное - не надо никаких виз, чтобы летать по миру. А у нас - сам знаешь, кровью умоешься, пока вылетишь".
      Родион кончает партитуру "Лолиты", будут ставить в Стокгольме.
      Виделся с В.Сечиным, который в свое время бежал из страны, а теперь приезжает в Москву и его даже приглашают ставить спектакли. Он повел меня развлекать в знаменитую мюнхенскую пивную. Баварцы в коротких штанишках играют марши, публика подпевает и раскачивается. Вот так, накачавшись пива, они и поперли под эти марши на СССР...
      6 ноября. 3 ноября Нину Скуйбину оперировали три с половиной часа. Обнаружили много плохого, сильно запущенного. На следующий день она сказала, что, видно, она большая грешница, раз ее так ужасно наказывает Бог. Мы не считаем ее грешницей: ужасная смерть первого мужа, одинокая жизнь, воспитание сына, трудный тайный роман с Эликом и счастье, которое она ему принесла. А теперь мученья, которые ее ждут.
      Что-то будет?
      9 ноября. Сегодня искали по всему городу и с трудом нашли редкое лекарство для Нины, но потом сказали, что оно не понадобится. Элик вне себя от отчаяния. Вчера выступал на панихиде Верейского, завтра похороны Карлена*, сегодня снимает Ельцина в Кремле. И каждый день - больница!
      Еще раз прочел разговор Волков - Бродский об Ахматовой, который когда-то читал. Сколько сплетен! И оба это как бы приветствуют.
      "Волков: Мне кажется, А.А. иногда была совсем не прочь посплетничать.
      Бродский: Конечно, конечно".
      А от себя добавлю - "Увы, еще как!" Два раза я знаю точно. Поэтам не везло в личной жизни фатально: А.А. с мужьями и особенно с Гаршиным, Цветаевой с романами, Пастернаку с женами, М-му, Пушкину... Кто-то сказал: "Назовите мне поэта, которого верная жена подвигла бы на создание поэмы"...
      Ноябрь 1993 г. Умер Феллини. С ним для меня ушла целая эпоха. Меня сразу же потрясла "La Stradа"** сорок лет назад, и с тех пор все эти годы мы ждали его следующий фильм и никогда не были обмануты. Много лет я был под впечатлением "Кабирии", знал ее наизусть, показал отрывки в своем фильме "Звезды встречаются в Москве", когда никто еще у нас не видел эту картину и начальство чинило мне препятствия... Но потом я несколько охладел к ней и все большее и неизменное место заняла "La Strada". Мне кажется, что выше этого в кинематографе ничего не создано.
      "Где он подсмотрел, - писал Бежар, - что смычок, изгибающийся на скрипичной струне, так женственен и пластичен, что вызывает желание? Откуда он знает, что желтый цвет перетекает в коричневый с чуть-чуть размытой нежностью? С такой же усталая балерина пытается раствориться в партнере. Откуда это умение перекраивать материю по-своему? Ясно, что он это где-то подсмотрел. Но - где? В каких Божественных Пенатах?
      Его талант стал могучим в один прекрасный момент, когда на его голову обрушилась Гармония. Ее сбросили с небес для Феллини так же, как когда-то для Моцарта. И они сразу же постигли ее, им предначертанную и им предназначенную".
      7 декабря. Позвонила Инне одна искусствоведка, приехала из Чебоксар. Она увидела по ТВ в передаче Рязанова о Лиле Брик на стене нашей квартиры портрет работы Константина Коровина и страшно взволновалась, хотя он лишь промелькнул в панораме и не назывался. На картине изображена молодая женщина в тени листьев, сквозь которые падают на нее солнечные блики. Кто такая? Говорили, что это любимая модель Коровина - Муся. Этот портрет отец Инны в конце десятых купил у семьи Шаляпина в Петрограде. Искусствоведка попросила о свидании и когда пришла, то рассказала такую историю:
      "На портрете изображена ученица Коровина, которую он неоднократно писал. Она потом стала тоже живописцем, ее зовут Мария Мыслина. Я занималась ее творчеством, писала о ней и хорошо ее знала. Она всю жизнь хранила блеклую фотографию этого портрета и сокрушалась, что не знает его судьбы - цел ли он, где его искать, куда делся? Мы часто с нею о нем говорили. Мыслина с мужем были репрессированы, а последние годы она жила в Москве и умерла в семидесятых годах. Ее дом был в двух шагах от вас, на Новинском бульваре. Если бы она знала! На стене у нее висело пожухлое фото, но она не дожила до того дня, когда могла бы узнать судьбу своего портрета. Еще раз взглянуть на него..."
      * * *
      Не могу не добавить: недавно приходит моя добрая знакомая, которой я рассказываю историю портрета. "Боже, это же Муська Мыслина. Она сидела вместе с мамой в лагере. А потом написала мой портрет, когда мне было лет семь, и он висит до сих пор над маминой кроватью", - восклицает она. Вот вам очередное "Скрещение судеб"! - И.Г.
      16 декабря. Очень понравился спектакль Марка Розовского "Триумфальная площадь" - о Мейерхольде. С Сергеем Десницким, который очень хорош.
      Был юбилей Ильи Гутмана, 75. Я рассказывал о съемках с ним на Сахалине в 1953 году. Было много теплых выступлений, а Юрий Никулин, его друг, рассказал анекдот: "Трогается автобус с места, а его пытается догнать толстенький смешной пассажир, арбуз купил. Он бежит, уронил арбуз, подобрал половинки, опять бежит, весь взмок. Автобус уже тихонечко катится под горку, он все догоняет, какая-то пассажирка кричит ему в окно: "Ой, мы просто описались со смеху, глядя на вас, ха-ха-ха..." А он отвечает на ходу: "А вы сейчас обкакаетесь, когда узнаете, что я водитель вашего автобуса..."
      1994
      13 января. Новый год встречали у Эльдара на даче - кроме нас были Шура Ширвиндт с женой и Таня Запасник, наша общая приятельница. Особого веселья не было, так как Нина перенесла операцию и в доме грустно.
      Вчера прошла по ТВ наша передача о Параджанове - "Человек-праздник". Мы все говорили о нем пять часов - Элик, Инна, я, Наумов, Ахмадулина, Демидова, Атанесян, Гарик Параджанов, Плотников, Кайдановский. Мой сценарий, ведущий Рязанов. Говорят, получилось красиво и весело, что уже немало. Сделали 40 минут, но было много отзывов и хотят смонтировать ТРИ передачи.
      18 января. Намедни смотрели Петера Штайна "Орестею", спектакль идет ВОСЕМЬ(!) часов с двумя антрактами. Это была генеральная, поэтому буфет не работал. Мы взяли с собой бутерброды, соки, я хотел захватить подстилку - как на пикник... Спектакль нам ОЧЕНЬ понравился, замечательно придумано и поставлено, есть прекрасные актеры, и кровь льется рекой.
      Смотрели две интересные картины в кино - "Индокитай" с Катрин Денев и про убийство Кеннеди, обе высшего класса.
      Я пишу на компьютере про Л.Ю., для души, а не для пропитания. Кстати, "о пропитании" - за мое эссе о Тамаре Ханум в газете мне заплатили две тысячи семьсот рублей - аккурат столько стоит поллитра или кило апельсинов! Я купил поллитра. Вот какие у нас гонорары и цены. Хошь стой - хошь падай. Но мы все еще не падаем.
      16 февраля. У нас открылся ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ Музей частных собраний, его еще Зильберштейн задумал и боролся за него. Удивительно, что в наши дни, когда все только разрушается, тут создали. Реконструировали прекрасное здание, но главное, что теперь в любое время можно прийти и ВСЕГДА увидеть залы Тышлера, Штеренберга, Родченко и других, других.
      В подтверждение моей версии, что между Пушкиным и Параджановым можно провести много параллелей. Набоков о Пушкине: "Вот он в деревенской усадьбе... взъерошенный, марающий стихи на серой бумаге (в которую оборачивали свечи), жующий яблоко..."
      Как-то в пятидесятых годах в Киеве, когда я останавливался у Параджанова, я купил к ужину немного колбасы, которую мне завернули в грубую серую бумагу. Вскипятили чайник, сели ужинать. И вот, перефразируя Набокова: "Параджанов взъерошенный, рисующий голову Париса на серой бумаге (в которую заворачивали колбасу), жующий бутерброд". Рисунок получился замечательный, и Сережа его сохранил. На бумаге до сих пор видно жирное пятно от колбасы. Один человек на всем свете знает сегодня про этот сальный след. А "Парис" экспонируется в музее в драгоценной раме, и его возили уже в двадцать стран на выставки, страхуя в тысячи долларов.
      У Параджанова есть восхитительный небольшой глиняный барельеф "Тайная вечеря". Сделал он его в лагере. Там Христос сидит в окружении шести апостолов.
      - Тебе что, глины не хватило? Почему только шестеро?
      Ответ обескураживающий:
      - Знаешь, у голубых так бывает...
      1 марта. Мое семидесятилетие растянулось на неделю: 21-го были Федя, Виталий, Алла, Неля (Витя болен) с Машей, Вова, Инна и Леля Генсы, Успенский... Все нормально разместились и ели в три горла - пир горой шесть с половиной часов. Утром Зина все убрала, и мы выдержали. Было очень симпатично. Но Элик заболел, и Нина была в отчаянии, она очень хотела выехать из своей деревни, она там никого не видит и мечтала посидеть с друзьями. Элик ужасно мучительно грипповал, и только сегодня температура упала. Он еле ползает.
      26-го были родственники, десять человек плюс мы. Тоже сидели шесть часов, вполне мило, но не то чтобы весело до упаду. Был обед с массой закусок селедки, пироги с капустой, с грибами, сациви, лобио, копченое мясо, язык, тертая свекла, что-то еще... Пили водку, шампанское, соки. Потом был вкуснейший грибной суп, сваренный мною, затем куриные отбивные, пили чай с итальянским тортом и массой шоколадных конфет. Поскольку Зина на следующий день не планировалась, то все пятьдесят с лишним тарелок провернула посудомойка (в несколько раз), с которой Инна наконец примирилась.
      На следующий день обедали Леля и Федя. В среду были с работы коллеги, принесли адрес и что-то еще, долго сидели. А Элик, который из-за этого уехал раньше из Берлина, так и не был. Нина слаба, от всего устает. Они не знают, на кого оставить дачу и как в таком случае уехать?
      [13 марта - 3 апреля. Были в Израиле. Иерусалим - самый интересный город из тех, что я когда-либо видел. Есть города красивее, а Иерусалим - самый интересный. 20-го, вернувшись с прогулки по Тель-Авиву, узнали, что умер Натан. Он повесился накануне. У него была тяжелая депрессия. Осталась Галя без языка, без профессии и Макс, который только оканчивает школу. 42 года молодой, красивый, умный, добрый, щедрый, победительный... Нас и так омрачала мысль о Нине, а тут еще и это несчастье...]
      8 апреля. Вообще, несмотря ни на что, - в Москве театральный бум, масса выставок, гастролеры, скандалы с Таганкой... По количеству казино мы стоим на втором месте после Лас-Вегаса, зато нет ни одного такси, уникальный город без такси. Оригиналы. Но колбаса, о неизбежности которой говорили большевики последние 70 лет, - свершилась! Ее полно. И всего остального!
      Несколько дней у нас гостила девочка из Парижа, Сарочка Гринбаум, 16 лет, ее прислали подучиться русскому языку, и первое слово, которое она выучила: "Ужас!" Нам звонят по телефону, мы берем трубку и на сообщения восклицаем: "Ужас!" И она все время слышит это слово, раз двадцать в день и - выучила (по-моему, единственное). С этим и улетела. Но вообще ей очень понравилось в Москве.
      27 апреля. Про смерть такой личности, как Натан, обычно гадают - спид или мафия? Не то и не другое. Болезнь мозга, неизлечимая. Мы ужасно горюем. И про Нину страшно думать, так же как про Нелю.
      Приезжает масса народу и все идут к нам, начиная с Никиты Лобанова. Долго сидел и рассказывал о фантастическом каталоге его коллекции, который он заканчивает, и расспрашивал о Наде Леже. Газеты полны скандала с архивом Харджиева*.
      12 июня. Нину мы похоронили 2 июня. Смерть была долгой и нелегкой. Она никого, кроме нас, не пускала, мы жили у них на Пахре четыре недели. В последнюю неделю она дала понять, что хочет остаться с Эликом и Колей. Она ужасно страдала, достала лекарство, чтобы прекратить мучения, но не смогла его проглотить. И в последний вечер сделала сама себе укол, простившись с сыном и мужем. Эльдар держится нормально, но измучен неимоверно. Нина была очень мудрая женщина, широкой души. Мы очень любили ее и горюем. Она и Натан - два больших наших горя. Панихида была в Доме кино, похороны на Новодевичьем. Народу было очень много. Ее любили и искренне оплакивали. Жена Ельцина Наина Иосифовна симпатизировала Нине, она последние дни звонила ей, была на панихиде, плакала. Потом приехала к Эльдару, когда мы отмечали на Пахре девять дней. Мы сидели рядом с нею, и она нам очень понравилась: по-настоящему умная, скромная, с чувством юмора, общительная. Привезла домашний пирог с рыбой, которую утром поймал президент с внуком. Очень вкусный пирог.
      1 июля. Театр Руставели из Тбилиси привез нам три новых спектакля, среди них замечательного "Человека из Сезуана", поставлено, как "Ричард III" или "Меловой круг". Сердце радуется и обливается слезами - голодные артисты, норма хлеба блокадная, свет два часа в день... Но все такие же талантливые и красивые. Здесь их кормили бесплатно в столовой СТД, напротив Вахтанговского театра, где они играли.
      Смотрели "Список Шиндлера", который на нас произвел огромное впечатление. Подлинностью истории. Фильм не без промахов, но на них не обращаешь внимания. Финал - до слез.
      Алла Демидова ездит по миру. Вчера по ТВ был фильм "Бесы" Таланкина, где Алла играет хромоножку. Сам фильм - катастрофа, актеры ужасны, но Алла играет замечательно, одна за всех.
      [17 июля. На чемпионате мира по футболу три великих тенора пели в Лос-Анджелесе. Замечательно. И пели "Дорогой длинною" Бориса Фомина. Этот композитор, мамин учитель, аккомпаниатор и приятель, с которым она работала с 1937 года, в 1938-м был арестован, потом выпущен с отбитыми печенками. Песни его были запрещены и лишь после 1953 года мало-помалу разрешены, в том числе и "Дорогой длинною". В зиму 41/42 у него родился сын, и мама приютила их у нас на Разгуляе, так как была печка, а у них дома не топили. Мальчик спал в "кресле Маяковского". Жили туго, холодно, впроголодь, Фомина не исполняли, маленький ребенок, отец недавно из тюрьмы...
      Это все я вспомнил, когда смотрел трех великих теноров, которые пели на весь мир ранее запрещенный романс полунищего композитора. Неисповедимы пути...]
      Нас сотрясли два юбилея. 60 лет Жванецкого праздновали с невиданной помпой, его не сравнивали разве что с Иисусом (а могли бы в ажиотаже). Но с Моцартом - это мы слышали своими ушами. Передачи были очень славные, и мы много смеялись.
      70 лет Окуджаве - это был всенародный праздник, все время писали о нем, без конца пели. Элик сделал с ним замечательную передачу, Булат там такой скромный, умный - действительно интеллигентный. В новом театре на Трубной отмечали юбилей, а на площади, сколько хватало глаз, стояла толпа и смотрела установленные гигантские телевизоры. А когда его вывели на балкон, вся площадь запела "Франсуа Вийона"... И это уже плюс второе поколение!
      Проездом на Кипр была у нас Светлана Параджанова, которая все еще красивая. Она очень славная. В Киеве выпустили сборник его писем из тюрьмы (в том числе и нам) - в переводе на украинский! Мы даже не можем прочесть.
      [28 июля. Смотрел "Момент истины" с Шеварднадзе. Он производит симпатичное впечатление. Ведь своей властью он помиловал Параджанова. Все (почти) "Моменты истины" интересны персонажами, а Караулов раздражает своим прокурорским тоном и глупым видом. Хотя он далеко не глуп, раз заманивает таких интересных и знаменитых людей и заставляет их разговаривать. Нравится, что он делает, а не как.]
      29 августа. Умер Смоктуновский. Очень мне его жаль, хотя он и боролся против нашего вселения на Икшу. Даже суд был, где мы находились по разные стороны баррикад. Но и потом мы продолжали быть в добрых отношениях. Я очень любил его - замечательного и неповторимого Артиста - и никогда не путал его с председателем правления дачного кооператива.
      Вчера встретил на Икше Суламифь Михайловну, выразил ей соболезнование.
      - Спасибо. Он вас, Вася, любил.
      - Я знаю.
      А я не стеснялся говорить ему, что он гениален. Не на панихиде, а при жизни. Еще давно, у Товстоногова, после "Идиота" я пришел к нему за кулисы, потрясенный. И потом, после "Иудушки". И недавно, на премьере "Возможной встречи". Он был такой радостный. И вдруг...
      Вскоре после того, как Смоктуновского не стало, мы встретились на опушке леса с Георгием Жженовым, у которого дача неподалеку от нашего дома на Икше. Естественно, что разговор зашел об Иннокентии Михайловиче, которого Жженов знал дольше, чем кто-либо из нас.
      - С сорок восьмого года. Меня после второй посадки определили в ссылку в Красноярский край и сказали, чтобы я сам искал себе работу. Я оформился у кума и подался в Норильск, там был какой-никакой театр. Добрые люди помогли, и вот там я встретился с Кешей, он уже работал в театре. Мы подружились очень быстро, как бывает в молодости.
      - А сколько он там уже работал?
      - По-моему, с сорок седьмого года. Он туда смылся из Красноярска, у него там матушка жила. В Красноярск он попал после плена, из которого чудом бежал и чудом избежал репрессий, обычных на родине после плена. Но все-таки он опасался и подался в Норильск в надежде, что не тронут, ибо туда ссылали. Многие ссыльные избежали второй посадки именно в Норильске, их считали возможным не арестовывать вновь, поскольку они и так были уже в Норильске. Мы с Кешей думали, что именно это обстоятельство и уберегло его после плена. Отношения наши были весьма сердечные и вполне ироничные...
      - Кстати, кто был старше?
      - Я, на десять лет.
      - Ироничны, наверно, были вы к нему - и потому, что у него не было профессионального образования, и потому, что он был моложе?
      - Ну, в какой-то степени. Но он мне сразу же показался способным человеком, ведь мы много разговаривали, мы дружили. У нас был восьмиквартирный дом - общежитие театра. Там жил я, ссыльная морда, мне дали комнату, и Кеша все время пасся у меня, а где жил он - даже не знаю. Снимал то один угол, то другой. В хорошую погоду мы гуляли в парке, а несколько раз он меня провожал отмечаться к начальнику и ждал у крыльца. В такие часы он всегда бывал грустный, понимал, что такое могло быть и с ним. В театре платили гроши, и Кеша пару раз увольнялся, уходил бухгалтером на кирпичный завод, в бухгалтерию или в отдел снабжения. Кстати, там Андрей Старостин был главным бухгалтером, тоже ссыльный. Он над ним шефствовал, помогал ему. Так что не скажу, что Кеша сильно увлекался театром и был фанатиком. Но все же хоть и уходил, однако возвращался на сцену.
      - Вы не помните, какие роли он там играл?
      - В какой-то комедии плаща и шпаги он играл второго любовника, комедийного, а я серьезного. В "Живом портрете" (кажется, Моретто) я одного дона играл, он - другого. И в "Хозяйке гостиницы" смешно играл, по-настоящему смешно.
      - А театр большой был?
      - Мест пятьсот-шестьсот. Играли мы по восемнадцать, а то и больше премьер в год. Все это заставляло работать очень активно и очень быстро. Актеры там были достаточно известные в актерской среде - Константин Никаноров или, скажем, Урусова. Несмотря на преклонный возраст, она сейчас сыграла у Львова-Анохина в "Письмах Асперна".
      - Она была вольнонаемная или...
      - Ссыльная. Урусова, кажется, была дворянка. Так компания была смешанная и вольняшки, и ссыльные. Скажем, играли мы "Три богатыря": Добрыня Никитич, Илья Муромец - Никаноров, ссыльная морда, и я, Алеша Попович, - тоже. Царевна и боярышни - тоже ссыльные женщины, а какой-нибудь боярин за семнадцатой колонной - вольняшка. Вот такой был "МХАТ".
      - А о чем вы с Иннокентием Михайловичем говорили?
      - Разве вспомнить? Почти полвека прошло. В пятьдесят третьем году как-то сидим мы у меня в комнате за столом, перед нами зубровка стоит, и ведем мы разговоры "за жизнь". Я ему говорю: "Кеш, ну я сын врага народа и сам ссыльный, а ты какого черта тут сидишь? Уже кончились времена, когда надо было бояться, Сталин откинул копыта - уезжай отсюда. Ты молодой, способный, я тебе дам рекомендацию". И написал письмо Райкину, мы с ним вместе учились в Ленинграде, только он был на курс старше. А Кеша говорит, что у него нет денег. Я дал ему пятнадцать тысяч и говорю, что научу, как надо заработать: "Купи такой-то увеличитель, штатив, остальное я тебе дам. Научишься снимать и быстро заработаешь деньги на поездку". Я тогда фотографией зарабатывал.
      - И Смоктуновский начал снимать?
      - Да, и через две недели приносит мне долг. Смеется. И уехал с моим письмом. Аркадий Исаакович был где-то на гастролях. Они встретились, и Райкин пообещал взять его к себе в труппу, но по возвращении в Ленинград. А Кеша пока что очутился в Сталинграде. Там была Гиацинтова с театром, ей он чем-то понравился, и она пригласила его в Москву. А он уже женился и написал мне в Норильск "женился, в восторге и все прочее" и вложил фото ее, но не позитив, а негатив, поленился, черт, печатать. А я долго полоскал его в своей лаборатории, прежде чем проступило ее лицо. Брак их был недолговечным, и, когда я потом говорил с ним о сталинградской жизни, он рассказал, что много там пил. Но я уверен, что он сочинял, никогда он не "пил", сто грамм выдавал за литр. Просто ему нравилось так говорить.
      - А что с Гиацинтовой?
      - Она сдержала свое слово, но в театре были какие-то трудности, и он там выступал на разовых, ночевал в костюмерной. К нему в театре благоволили, особенно девушки, пригревали его, бездомного, старались протежировать. Так бывало во всех городах.
      - Он пользовался успехом?
      - Да, да. Такой был ироничный, легкий, ни к чему не обязывающий. Но я про этот московский период мало знаю, мы стали общаться, когда он перебрался в Питер, я ведь там работал. Кеша стал сниматься в "Солдатах". В это время Товстоногов приступил к "Идиоту" и репетировал он с Петей Крымовым, прекрасно репетировал. А у Крымова начался запой чуть ли не за несколько дней до генеральной, и Товстоногов его уволил. И редактор с "Ленфильма" Светлана Пономаренко сказала ему о Кеше. Он его попробовал, и тот ему сразу понравился. Я рассказываю схематично, но Кеша состоялся в Мышкине и стал "звездой". Я, помню, его спрашивал: "Как тебе играется?" - "Хорошо". - "А почему?" - "Знаешь почему? Я разговариваю тихо, а они все громко. И они меня слушают, прислушиваются".
      Потом года через полтора я его спросил снова: "Как тебе играется?" "Плохо". - "Почему?" - "Они стали тоже тихо разговаривать".
      В последние годы в Москве мы с Кешей почти не встречались, жизнь такая суматошная, масса работы, у каждого свои интересы. Он посмотрит меня по телевизору или я увижу его - и то не всегда позвоним. Книга выйдет - забудем друг другу подарить. Вот здесь, на Икше, еще иногда встречались - я гуляю с внучкой, он идет с купанья или с Суламифью Михайловной возвращаются из деревни, куда ходили за молоком. Радостно встретимся, немного пройдемся по тропинке - и все!
      30 августа. Отшумел конкурс "Майя", судя по гала - большое нечто. В Мариинку не пустили, танцевали в Александринке. Шуму и ненависти было много.
      Вышла книга "Я, Майя Плисецкая". По существу: все правдиво, не наврано. Кое-где напутано (что простительно) и кое-что насплетничано. Жаль, что мало написано об искусстве балета, артистах, партнерах. Это то, о чем она рассказывает блестяще, точно и неожиданно. Я не разочарован, ибо другого и не ожидал, но все остальные несут ее по-черному. И мне противостоять им трудно. От многолетнего общения с Катей она восприняла ее стиль деревенского разговора. Я слышу эту корявую интонацию и в самом тексте, и в прямой речи Шелепина, Шагала, Лили Брик или Мориса Бежара. В газете пока один маленький отклик - письмо сына Кириленко, что он никогда охотой не занимался и в Африке не был, и он требует опровержения. Дядя Нодик (Александр Михайлович Мессерер) написал ей ужасное письмо и подписался за всех ушедших родственников. Она не произносит нигде слово "еврей" и даже Шуру Ройтберг*, свою долголетнюю поклонницу, превратила в Красногорову.
      По поводу новелки про Рахиль Михайловну такой разговор:
      - Васик, мне тут сказали, что ты написал про меня статью...
      - Я про тебя ничего не писал.
      - А в "Вечернем клубе"?
      - Так это не про тебя, а про маму и Азарика. (Если есть упоминание ее имени, то она считает, что про нее. И Азарик сегодня уравнен с Григоровичем, что ее и взбесило.)
      - Ну ладно, про мать. Зачем же ты переписываешь из моей книги?
      - Это было написано давно, о твоей книге не было и помину, лежит в газете уже год, и опубликовали только сейчас. И я записал этот рассказ со слов Рахили Михайловны.
      - Как же можно верить девяностолетней маразматичке?
      - Ну, Маечка, она мне это рассказывала, когда ей было семьдесят, как нам сейчас.
      Пауза.
      - И вообще, такой дурной тон - написала кровью письмо...
      - Так она рассказала. А чем же писать? Ты же знаешь, что за хранение карандаша грозил карцер и мотали срок...
      - И все путаешь про родственников - Елизавету звали Елизанда, Александра Амидопирин (я не помню, как Майя их на самом деле называла. - В.К.)...
      - Ах, Маечка, я их называю так, как их звала Рахиль Михайловна и все остальные, а не по паспорту. Кстати, мама читала этот рассказ и кое-что уточнила, что я и исправил, но этого не трогала.
      - Так ты веришь ей или мне?
      Это вместо того, чтобы позвонить и сказать: "Спасибо тебе, что написал добрые слова о маме!"
      Через день звонит, мнется - ждет комплиментов о книге. Ну, я, слаб человек, покривил душой и сказал то, что она хотела услышать. И, всем наподдав и оплевав, улетела.
      В книге она со всеми свела счеты, всем дала по мозгам, массу напутала, не разрешив редактору прикоснуться ни к одной букве. Это и чувствуется. Нам было читать интересно, ибо мы свидетели почти всего, что она рассказывает. О Л.Ю. она пишет довольно много, хорошо, но холодно и, в общем, без должного пиетета. Не соблюдает дистанцию. В одном месте не удержалась и насплетничала про Агранова. Это подло по отношению к Л.Ю., ибо она всегда это отрицала. Майя могла бы не тиражировать сплетню, ибо видела от Л.Ю. только хорошее. Странно, что многие друзья Л.Ю., которые к ней действительно хорошо относились и любили ее искренне, после ее смерти начинают кусать мертвого льва (Майя, Андрей, Соснора).
      И еще глупость - она все время пишет "Я пошла к Брикам", "У Бриков в этот вечер..." и т.п. Бриков! О.М. уже давно не было, когда она познакомилась с Л.Ю. Просто не понимает, что пишет. "Я была у Бриков", - пишет она, вернувшись от Лили Юрьевны и Василия Абгаровича.
      6-20 сентября. Нас с Инной, Софико Чиаурели и Кору Церетели с Левой Григоряном пригласили с коллекцией Параджанова в Амстердам. Все, что он выкидывал в мусорную корзину, а я вынимал и разглаживал утюгом, его письма из тюрьмы, что я бережно хранил, и прочее теперь страхуют в тысячи долларов и выставляют в европейских музеях! 90 процентов экспонатов было наших. Для Софико Сережа собственноручно написал и нарисовал сценарий "Страдания святой Шушаник", ей посвященный. Рисунки и заставки восхитительные. Она дала его в экспозицию. И разные вещи Коры. Два дня возились, развешивали, надписывали и т.п. Для тюремного стенда я попросил найти метр колючей проволоки. Привезли новый огромный моток в заводской упаковке! Можно было огородить концлагерь. Откуда это у них, в этой кукольной стране? Вернисаж назначен на 7 часов, мы приходим нарядные и видим аварийную машину, насосы отсасывают воду, суетятся рабочие, полиция... Конечно, раз это связано с Параджановым, то прорвало трубу, которую никогда не прорывало, и затопило зал... Я закричал: "До конца не убирайте, это будет похоже на его жилище, где лило с потолка, стены были в разводах и висели эти его неповторимые работы!" Ведь и Анна Маньяни запрещала на своих фото ретушировать морщины: "Они дались мне слишком дорогой ценой!" говорила она. Так и прошло открытие в обстановке несколько хаотичной, но веселой и непосредственной, вполне в духе Сергея.
      Выставка висела в Киномузее Амстердама несколько месяцев, а мы пробыли в Голландии две недели - и на том спасибо!
      17 сентября. Из Амстердама поехали в Брюссель и были в гостях у Мары и Зенты, двух старых дам - знакомых Инны. Я впервые увидел воочию живописный портрет Инны, который красуется на самом видном месте в мастерской Мары Возлинской. У нас дома есть цветная фотография этого портрета, так что для меня не было никакой неожиданности, но огромный портрет в натуре произвел большое впечатление. Остальные работы Возлинской "так себе", есть несколько хороших акварелей и три-четыре живописных портрета.
      Вокруг портрета такая история. В 30-х годах в Риге жила семья, папа-мама и две дочки - Мара и Зента. Девушки поехали учиться на Запад, и в 1939 году Мара приехала на каникулы повидаться с родителями. Тут и случилась наша оккупация Латвии, и граница захлопнулась, как мышеловка. Советская власть выслала ее с матерью в Сибирь. Началась Отечественная война. Лишь после смерти Сталина Мара вернулась в Прибалтику и стала зарабатывать живописью. В 1958 году она написала портрет Инны, но та не могла его купить у художницы, будучи бедным библиотекарем. Зента жила в Брюсселе, и Мара хотела уехать к ней, но об этом в пятидесятых не могло быть и речи - власти крепко держали ее за шиворот. Хотя, если трезво рассудить - что за потеря для страны, коли она уехала бы? Но власти рассуждали не трезво, и все попытки Мары были тщетны.
      Тогда у себя в Брюсселе Зента пробилась на прием к бельгийской королеве Елизавете, которая собиралась в Москву на конкурс Чайковского, и очень просила ее помочь. Ее Величество обратилась к Ворошилову, который был тогда нашим президентом. И Мару выпустили, когда не выпускали никого! И даже разрешили вывезти свои работы. Перед отъездом Мара снова предложила Инне купить портрет, но та по-прежнему сидела без денег. И портрет уехал в Брюссель. Сегодня Мара пишет, устраивает выставки, продает картины, но этот портрет не продает, ибо по ее словам - он каждый раз является украшением экспозиции. Судя по тому, что мы видели, так оно и есть.
      Сестры живут в одном доме, на разных этажах. Мара плохо слышит, она шумная и с претензиями. Зента, старшая, овдовела. Она мне очень понравилась симпатичная, уютная и добрая старая еврейка.
      Ноябрь. Мы совершенно сказочно три недели прокувыркались в Италии. В Венеции жили в палаццо на Гран-канале у Мариолины, она же графиня Мардзотто, которую мы хорошо знаем по Москве уже лет двадцать. Она славная баба с внешностью Софи Лорен, веселая и умная - славистка. А ее муж глава швейного концерна, в первой десятке богатейших людей Италии. Дома лакеи в белых перчатках, которые "обносят" за столом, садовник, который расставляет букеты, горничные, повара, которые постоянно ссорятся друг с другом и выводят из себя Мариолину. По субботам граф охотился, и мы ездили на загородную виллу есть умерщвленных им фазанов с артишоками. К обеду мы переодевались, были приглашены местный адвокат с женой, доктор с женой и мы - заезжие иностранцы. Как у Флобера.
      Кроме Венеции, мы были в Вероне, Пизе, Падуе, Флоренции и в Риме. В воскресенье на переполненной площади перед Сан-Петро мы слушали Папу Римского, молитву, которую повторяла за ним вся площадь. Это произвело на нас колоссальное впечатление.
      В музее Ватикана пятнадцать лет расчищали фреску Микеланджело "Страшный суд", я ее видел в 60-м году, но теперь это совершенно новое, живое и яркое произведение, которое поражает. Очищенный от патины, Иисус Христос обликом стал похож на Натана Федоровского.
      Ноябрь. Элик не пришел в себя, но в романе с одной дамой. Он говорит, что не в силах жить один, он не умеет этого, он погибает от тоски и одиночества, что всю жизнь с ним рядом была женщина - сначала одна, потом другая - и жить одному ему невыносимо. Так это и есть. Мы еще не видели эту женщину. Но он переменился, и мы рады за него. Он пока не афиширует этого, чтобы не травмировать окружающих мещан и ханжей. Со временем же все встанет на свои места, это дело естественное - "природа не любит пустот", как сказал поэт. И мертвым нельзя изменить...
      Познакомились с новой пассией Элика - Эммой. Произвела на нас хорошее впечатление и понравилась. Он очень влюблен - жизнь подарила ему еще одну радость взамен огромного горя.
      Декабрь. У меня вышла книга "Страсти по Параджанову", изданная в виде альбома с сотней цветных иллюстраций и сотней черно-белых фотографий. Отпечатанная в Любляне, она производит сногсшибательное впечатление. Стоит 50 долларов, по нашим ценам - дорого, но на презентации все, что было, расхватали моментально.
      Галочка Федоровская написала мне, что нашла дома конверт с надписью "Галке", где лежал клочок от ленты, на которой Натан повесился. Я думал о том клочке ленты. И понял - существует народное поверье, что веревка повешенного приносит счастье. Недаром все стараются раздобыть хоть клочок, кусочек. И Натан как бы сказал ей этим - "счастливо оставаться. Удачи в оставшейся тебе жизни". Может быть, это было сделано интуитивно и он не знал о поверье, но наверняка нечто высшее, необъяснимое водило его рукою в данном случае... А может быть, и знал!
      1995
      Новый год встречали у нас с Генсами, приезжал из Таллина Лева, гостил несколько дней. В саму новогоднюю ночь - ужасная бомбежка Грозного. Разрушенные дома, убитые, бездомные - стоит старик на фоне развалин и говорит: вот итог моей жизни - семья погибла под обломками, я бездомный, мне семьдесят восемь лет. У меня просто сердце схватило. А по ТВ разнузданные передачи, позорище.
      14 января. Если раньше писали в стол, то нынче я чего-то пишу в компьютер, иногда что-то предлагают напечатать, но по мелочам, и денег это никаких не приносит. Время от времени продаем через аукцион старые книги, которые мы не читали и, главное, никогда не будем читать, но хватает этого ненадолго. Наши две пенсии уходят только на: квартиру, свет, дачу, гараж, работницу. Все остальное нужно брать из воздуха. Но жаловаться - грех, берем.
      Элик чувствует себя неважно, обмен веществ, другие недомогания... Много ездит с выступлениями. Если бы не Эмма, он загнулся бы. Нам она нравится (но главное, что она нравится ему). Она с легким характером, контактная, образованная - пытается отучить Элика от его любимых блатных песен и водит в консерваторию, ибо она хорошо знает классику. Когда я на другой день спрашиваю Рязанова, как вчера был фа-диез, он меня ставит на место - "это был до-диез, балда!" Возможно. Позавчера мы были у них на даче, сегодня они приезжали к нам - были Мариолина, Алла Демидова, еще люди - мы с ног сбились, но были всем рады.
      Читая газеты и глядя ТВ - ужасаемся. Кто-то правильно заметил, что "следует опасаться умных людей, лишенных здравого смысла". Мы же окружены ими.
      8 февраля. Непонятно, как идут дела с "Перепиской сестер" у Галлимара*? Насколько я помню, она должна была выйти в конце 1993 года, но - ее нет. Когда же? И вообще, реально ли? Сколько переведено? Меня это все волнует, ибо согласно договору, заключенному мною с Галлимаром-младшим, без моей подписи корректура недействительна и я обязан просмотреть комментарий (с этической точки зрения), касающийся лиц в России, которые живы, - дабы избежать неприятностей с их стороны. Когда же это может состояться? Все риторические вопросы.
      Занимается этим делом Леон Робель, талантливый переводчик, профессор, наш давний знакомый. Но ответственности у него ни на грош, он из тех, что тянут, не отвечают, скрываются и подводят. Письма Эльзы полны сетований по поводу его необязательности, и теперь он достался в наследство нам. Не отвечает на письма, а когда мы звоним, говорит неопределенности.
      21 февраля. Были друзья на обеде, какое счастье, что с Эликом Эмма.
      16 марта. Из кино - хороший фильм "Пьеса для пассажира" Абдрашитова, а по ТВ было много страшного. Очень интересны "Известия" и "Вечерний клуб", где я, как известно, кум королю.
      Инна месяц сидела "на игле" - шила потрясающую покрышку из лохмотьев бархата, и, пока она шила, я здорово насобачился готовить, дабы не умереть с голоду.
      Вышло пять(!) томов антологии анекдота, толстенных. Я пролистал два тома, не улыбнувшись. А вот анекдот не оттуда, а из суровой жизни: "В проходной Большого театра сидит дежурная, из бывших балетных, вся в кудельках, вяжет. Подходит молодой человек:
      - Можно Олю из кордебалета?
      - Оля сегодня не занята.
      - А Катя из кордебалета?
      - Она уже ушла.
      - А Веру из балета можно позвать?
      - Вера тоже уже ушла.
      - Гм... Что же делать?
      Она смотрит на него поверх очков:
      - Трахайте хор!"
      27 мая. Странная судьба - Эльза и я. При жизни почти не общались, не разговаривали на серьезные темы. Так, 2-3 слова в письмах к Л.Ю. Когда меня не выпускали во Францию, Л.Ю. попросила ее пригласить меня, это решило бы дело. Но она отказала - занята, устала. Знала бы Эльза, что после ее смерти лишь я один в России не даю о ней забыть, буду писать про нее, публиковать и здесь, и даже в Израиле, консультировать, перепечатывать и комментировать ее письма... Если бы ей это сказали, она бы очень удивилась... А во-вторых, и в-третьих... Во всяком случае, ее личность вызывает у меня глубокое уважение.
      19 июня. Несколько слов относительно воспоминаний. Ох уж эти воспоминания соратников, неутомимо поддерживающие огонь в костре неуемного тщеславия! И хотя уже ушли из жизни некоторые из тех, кто зажег спичку под кучкой мусора из сплетен, угли продолжают тлеть и на их тусклый огонек собираются любители желтых сенсаций - раздуть, не дать угаснуть костру! Ведь так приятно сплетничать про знаменитостей! И хорошо платят, и печатают безо всякого ненужного редактирования.
      Открываю я толстый глянцевый журнал "СТАС", вполне бульварный по своей сути, весь какой-то тусовочный, и читаю статью, как говорят, порядочного киноведа Марка Кушнировича. Судите сами: он пишет, что рассказывал ему (пойди - проверь, ведь ныне покойный) Григорий Александров: ""За все время, что мы были с Эйзенштейном вместе - а мы были ближайшими друзьями более десяти лет я ни разу не видел его х..." Я невольно переспросил: "То есть как? Вы же бывали вместе в бане? Купались в море? И вообще..." Он повторил: "Были. Купались. Устраивали пикники, где часто раздевались догола, но я ни разу за все это время не видел его х...". Заметив мою растерянность и недоумение, он слегка улыбнулся и добавил: "Нет-нет, "он" был, конечно, но я его не видел". (...) Верю Александрову (хотя трудно найти более сомнительный источник информации), сам не могу доказательно объяснить почему, но верю".
      Этот "порядочный" киновед не стесняется влезть в интимную область уважаемого режиссера с трагической судьбой и привести свой разговор - был ли он? - с человеком, которого все знающие его кинематографисты называли не иначе как Хлестаковым. Клевещите, клевещите - что-нибудь да останется. Принцип очень старый. Возмущенный брехней, в обиде за Эйзенштейна, я сел писать письмо в редакцию. Компьютер под моими руками излучал гнев и сарказм. И в это время позвонил телефон:
      - Василий Васильевич? С вами говорят из журнала "Стас".
      Я просто задохнулся. "Ну, - думаю, - сейчас я вам покажу!"
      - Мы готовим материал о Рязанове и хотим заказать вам статью о нем.
      - Вы? Мне! Статью?!
      Молодой мужской голос несколько растерянно продолжает:
      - Да-а-а. А что?
      - Видите ли. Я, в отличие от Александрова, дружу с Рязановым не десять лет, как он с Эйзенштейном, а все пятьдесят четыре года. И за все это время я ни разу не видел его х.., так что боюсь, моя статья вас не устроит. Ведь ваш журнал интересуется, главным образом, был или не был х... у того или иного режиссера, и я не смогу соответствовать уровню "Стаса".
      На конце провода послышался стук. Трубка, верно, упала. Потом:
      - Я звоню господину Катаняну?
      - Да-да, вы не ошиблись.
      И я произношу длинную тираду о безнравственности журнала, его желтизне и невежественных редакторах.
      - Что же мне сказать главному? - тихо спрашивает молодой человек.
      - Скажите, что в воскресенье я увижу Рязанова и если он мне покажет свой х.., как выражается ваш журнал, то я статью сделаю, если же нет - извините.
      - Когда же вам позвонить? - это убитым голосом.
      - В понедельник!!!
      Вскоре выяснилось, что звонил только что поступивший в редакцию молодой сотрудник, который не видел журнала про Эйзенштейна и был ни сном ни духом. Мне об этом рассказал человек, которому хотели заказать статью о Рязанове, но он рекомендовал меня и дал мой телефон. Молодой человек был в шоке и говорил, что, судя по всему, попал к сумасшедшему эротоману, который его и разыграл.
      Еще раз смотрел "Ургу..." Михалкова, очень талантливо и мило моему сердцу из-за Монголии. И еще интересно "Солнце неспящих" Баблуани. Все же среди ужасного потока бездарной чернухи выходят фильмы настоящие.
      В январе-феврале были: Чавдар Драгоичев, мой болгарский приятель, видный хирург. Корреспондент "Франс-пресс" Патрик Каменка, из Чечни в Париж. Валерий Зарубин, Лев Шилов, Соломон Шустер, Леня Махнач, Володя Успенский, Смеховы.
      "Киносценарий" затеял печатать "Сережу" отдельным изданием, но оказалось, что у меня договор с издательством "Четыре искусства" на три года, и все лопнуло. Жюль Ренар писал: "Литература не кормит, к счастью, я непрожорлив". Про меня.
      У Нащокина понравилась выставка Плавинского.
      По ТВ "Квартет" Демидовой - Певцова. Отвратительно снято, хуже, чем в театре, ничего не понять. Алла толста, плохой грим - словом, плюнули в вечность.
      Очень понравились Маквала Касрашвили и Соткилава в "Бале-маскараде". Хорошо она поет, движется, выглядит. В "Тоске" она тоже хороша, но все остальное - вампука.
      Ужасно все с Федоровскими. Макс бросил школу, Галя, безъязычная, мечется. На днях позвонила - Макс хочет ехать в Москву и убить Алику. Им сказали (хороши сволочи), что Смехов написал сценарий "Моя жизнь с галеристом" и снимается Алика в главной роли. Я позвонил Смехову - конечно, злые сплетни. А Федоровские живут в неспадаемом напряжении. 19 марта - годовщина смерти Натана. Съемка со Смеховым у нас дома для его маловнятного сериала "Мой театр". Он говорит: "Л.Ю. была очень общительна, всегда спрашивала: "Какие новости? какие сплетни?"" "Э, нет, - говорю я, - Л.Ю. ненавидела сплетни и никогда ими не интересовалась. Она не могла так спросить". В передаче так и осталось. Вообще передача вышла удачной и всем нравится. В 7 часов по ТВ в "Час пик" видел Листьева с наркологом, а в 23 ТВ сообщило, что его только что убили в подъезде.
      На следующий день все передачи отменили и показывали его портрет под траурную музыку. Я слышал: "Сколько ребят погибло в Чечне, их не показывают, а тут целый день..."
      "Моя жизнь" М.Шагала - скука. Правда, написано в 22-м году, но тем не менее. А автобиография И.Бродского - очень хорошая проза. Шагал выпендривается, а этот - нет.
      Снимался на "Чашке чая" у Зямы Гердта с Лидией Либединской. Потом она была у нас, очень нам понравилась. (Показали в июне 95-го, неплохо.)
      Смотрел два фильма по сценариям Брагинского - "Воровка" и "Московские каникулы". Несмешные сказочки.
      Восемьдесят лет Рихтеру. Смотрел передачу по ТВ. Но только он начинает играть, как ведущий начинает говорить громко и много, а музыку-то и не слышно. Вспомнил: когда на первом конкурсе Чайковского дали премию Вану Клиберну, Генрих Нейгауз сказал: "Временами он поднимается до Рихтера". Временами!
      16 марта. В Большом театре - своя Чечня, и Жизель идет войной против Фауста на глазах у всей публики, и следующий этап междуусобицы - это какать на пюпитр дирижера и сикать с пятого яруса в партер. Чего мы и ждем со дня на день.
      27 мая. С 23 апреля по 20 мая были в Германии. На кладбище памятник Натану интересный, делал Толя Белкин - разбитое окно. Ничего утешительного. Та интересная, насыщенная, шикарная жизнь, что была при Натане, - кончилась. И Берлин без Натана нам опостылел. Правда, смотрели огромную и красивую выставку Марлен Дитрих, с кадрами, платьями, документами - очень интересно.
      В Мюнхене у Юли все в порядке. Ездили в один из замков Людвига Баварского, неописуемой красоты и несуразности. Оттуда открывается самый красивый пейзаж, что я видел в своей жизни. И всего в 100 км от Юли. В Мюнхене для меня открытие - музей Кандинского и всей группы "Голубых всадников".
      Июнь. По ТВ интересная серия Рязанова "Русские жены французских гениев". Пока что видел Верни, интересно. Потом Эльза Триоле, к которой я дал большинство материалов. Вышло серьезно и достойно, если не считать сплетника Сен-Бри, которого Элик вяло опровергал, на радость РЕН-ТВ, которое любит желтизну, говнюки.
      Прочитал три последних романа Юрия Трифонова. Он пишет замечательно и будто про меня и моих знакомых. Все так узнаваемо и так талантливо. Каким молодым он умер (55 лет)! В начале пятидесятых мы с ним несколько раз играли в ма-джонг, он жил на Масловке. Его женой была певица Нелина, которая рано умерла, еще при нем.
      С интересом прочел последний роман Нагибина "Теща" (кажется). И "В конце туннеля".
      Вышла очень хвалебная рецензия Львова-Анохина на моего "Параджанова". Он всегда пишет талантливо. Очень здорово написал к юбилею Улановой.
      В Германии мне дали книгу С.Сухопарова о Крученых, им составленную. Вот на таких подвижниках и держится земля русская. Живет в Херсоне, работы нет, семья, но интересуется русским авангардом, все собирает и с трудом публикует. Издать Крученых помогли немцы. Есть в книге воспоминания интересные, а есть злобные (Асеев).
      Наконец-то издали Давида Бурлюка. Не чересчур интересно. Он всю жизнь мечтал, чтобы его опубликовали у нас - и слава Богу. Живы ли его сыновья?
      Через полгода после смерти Владика Бахнова в "Литературке" опубликовали несколько его стихов.
      Сюжет, что всем известен издавна,
      Мы повторяем неспроста,
      Иуде деньги были выданы
      За то, что выдал он Христа.
      Горят над городом фонарики.
      Спокоен и нетороплив,
      Идет домой Иуда, на руки
      Сребреники получив.
      Звенят монеты, сердце радуя,
      Цветут библейские акации,
      Пришел домой он, а по радио
      Передают о девальвации.
      И этим мы сказать хотим,
      Что с точки зренья современности
      Иудам больше, чем другим,
      Страшны переоценки ценностей.
      Смотрели в ЦТСА "Ваша сестра и пленница", интересная пьеса Разумовской. Замечательно, но мало играет Ф.Чеханков, его душат в середине первого акта. Весь второй акт на сцене Л.Касаткина в роли Елизаветы. Мастерство, техника, эксцентрика, блеск и неожиданность. Поставлено тускло. Платья Коженковой прекрасные.
      "Федотов" Шкловского. Как неинтересно, совсем на него не похоже.
      21 июня. Живем на Икше, жара. Каждый час смотрим кошмар в Буденновске. Сегодня Дума решила сменить правительство (тем самым миротворца Черномырдина), оставив бездарных вояк Грачева и Ерина. Какие дураки и преступники нами всю жизнь правят!
      Был юбилей "Вечернего клуба", праздновали в цирке. Мне вручили диплом кавалера "Вечернего клуба", коим я являюсь.
      Два раза смотрели "Облако-рай" Н. Досталя, замечательно. Но почему-то картина прошла незаметно.
      На Икше, если не повесить табличку "Просим не беспокоить", обязательно кто-то приходит, открывает рот и забывает его закрыть в течение двух часов.
      7 июля. Отшумел Буденновск, истрепав нам нервы и унеся столько жизней! Приезжал Федя, и мы сильно отравились белорусской сметаной, которую он купил по дороге к нам.
      "Мечты идиота" Пичула, которые все ругают, нам скорее понравились сюрреализм на тему "Золотого теленка". Понравился "Макаров", хоть и чернуха. "Подмосковные вечера" (Леди Макбет) Тодоровского-мл. - махровая дилетантщина. "Лимита" Евстигнеева-мл. - бездарная, спекулятивная претенциозность. А еще возмущаются, что прокат не берет.
      "Форест Гамп" американский - замечательно. А "Криминальное чтиво" Тарантино смотрится неослабеваемо и так же неослабеваемо забывается.
      29 июля. Ездили в город во время Кинофеста, принимали японцев - их все меньше и меньше. Фестиваль вырождается - почему бы его не закрыть, тем более что он никак не рентабелен. Смотрели "Параджанов, последний коллаж". Армяно-французское. Полуслучайная его знакомая актриса проходит через весь фильм, неинтересно рассказывая. Но неизвестные, вырезанные авторские куски "Саят-Новы" - поразительной красоты. Ужасен лагерь, где сидел Сергей. Его впервые показали.
      Сегодня его (справедливо) сделали пристяжным к Эйзенштейну и Довженко. В воздушных шарах на закрытии он попал в число лучших ста режиссеров мира. Мне понравилось закрытие, поставленное С. Соловьевым.
      Записано со слов Паперного во время встречи с Вознесенским в Переделкино: "Лиля была не без подлянки". - "???" - "Она предавала Маяковского. Позвонила мне после "Лонжюмо" и сказала, что там есть строфы лучше, чем у М-го в "Ленине"". - "Ну, это она хотела вам, молодому, сделать приятное. И, вероятно, она так считала. Какая же в этом подлянка?"
      30 августа. Газета "ВК" опубликовала отрывки дневников Нагибина, которые он писал сугубо для себя. Но незадолго до смерти дал их издать - вот тебе и "для себя". Злой, талантливый и завистливый. Особенно несправедливо про Галича. Сужу по опубликованным отрывкам.
      Вышел альманах "Остроуховский дом в Трубниковском", 1000 экземпляров. Там моя публикация Бурлюков о М-м, мамины полные мемуары о нем, папин рассказ. Затеяли альманах "Икша" по инициативе Наташи Карасик. Мы с Инной дали материалы, я сделал интервью с Жженовым, Хитяевой, Швейцером.
      3 сентября. Плюс 25. Миша Швейцер рассказал. Он с Рыбаковым и Бунеевым готовился к первому своему фильму (в те послевоенные годы еще на моей памяти молодым давали снимать кино по двое-трое). Так вот, они дали прочитать сценарий Эйзенштейну. Он сказал: "В "Анне Карениной" треугольник, и там героиня кидается под паровоз. У вас тоже треугольник, но ваша героиня кидается не под, а НА паровоз".
      Соломон Шустер полетел на открытие выставки "Москва-Берлин" и в одночасье умер в отеле. Нам его очень жаль, мы в последнее время стали с ним общаться.
      15 сентября. Моя книга о С.П. получила 4 первых приза за оформление. Редакция очень рада, был банкет.
      У Рязанова вышли "Неподведенные итоги" дополненные, прекрасно изданные. Читаю новые главы. Смущает меня литературный стиль - очень уж многословный.
      Драка в Думе. Думаки избили священника и женщину. Беспредел.
      Виталий Вульф (Сократ мне друг, но истина дороже) делает передачи о реальных людях с такой долей брехни! Про Евстигнеева - сплошные неточности, а ведь дело касается смерти артиста! И все претенциозно. У Рязанова в ТВ "Русский француз" сильное смещение акцента. Он рассказывает о художнике Ю. Анненкове, но его картины показывают всего ничего. А все внимание на разговор с коллекционером Рене Герра и показ его дома. А где же художник?
      Этим летом ТВ плохое, совсем нет настоящей музыки.
      18 сентября. Замечательная антология "Строфы века" Евтушенко. Интересные, точные, емкие, локальные аннотации. Выбор хорош, много открытий.
      Каждый раз, когда показывают "Обломова" Михалкова, я смотрю - так мне нравится.
      7 октября. Вечер памяти Андроникова. Очень интересно выступали Берестов и главный редактор "Крокодила". Остальные общо, что скучно. После вечера стою я на троллейбусной остановке, часов в 8. Останавливаются "Жигули", и выходит оттуда человек лет 40, бородатый кавказец. Он заметил меня и затормозил. Подходит ко мне:
      - Вас. Вас., я хочу вам сказать, что Параджанов перед смертью просил меня вернуть вам автолитографию Леже, которую он у вас украл, а я ее купил у него. Я спросил у Атанесяна ваш адрес, но он мне не дал (пулеметная очередь мата в его адрес).
      - Но вы могли бы найти мой телефон в справочнике.
      - Но вообще-то я был у вас дома с Параджановым два раза, вы меня не узнаете? Я был без бороды.
      - С бородой вы были или без - это не играет роли. Раз Сережа велел вам вернуть украденную у меня вещь, вы можете это сделать и теперь.
      - Нет, не могу, я ее продал со всей своей коллекцией Леже, хотя я его очень люблю (чувствуется!) - мне надо было покупать квартиру. Я читал вашу книгу (ах, вы еще и любитель литературы?), зачем вы написали о Сереже, что он оскорбил вашу семью? Ведь он был просто клептоман.
      - Клептомания свойственна женщинам, и они падки на блестящие предметы, а наш друг был просто воришка.
      - Все равно, не надо было этого писать (он лучше знает, что надо писать, что нет). Ведь если бы Атанесян дал тогда ваш телефон (снова пулеметная очередь из матерщины)...
      Тут подошел троллейбус, бородач бросился в "Жигули", чтобы освободить место на остановке, и... скрылся навсегда. Очередная мистерия, связанная с Параджановым: ведь этот бородач специально остановил машину, увидев меня. Для чего? Чтобы сказать, что он продал украденное у меня? Чтобы обматерить Атанесяна? Или сказать, каким раскаявшимся умер Сергей, велев ему отдать похищенное, а этот жулик этого не сделал? Не знаю.
      16 ноября. Предвыборный канкан и художественная жизнь бьют ключом, в Большом поставили "Хованщину", восстановив все купюры, и спектакль теперь кончается, когда метро уже закрыто. Скука смертная. Дирижирует Ростропович, оркестр и знаменитый хор второго акта звучат прекрасно. Но артисты плохие, Марфу пригласили из Петербурга, среди своих не смогли наскрести. Миманс вампука, художник ужасен.
      Марк Захаров поставил прекрасный спектакль "Королевские игры" по пьесе Горина - и актеры, и художник, и режиссура высшего класса. Хорош Лазарев-младший и дебютантка красавица Мордвинова.
      Потом было у нас смешное мероприятие - приехала Мариолина и - поскольку она теперь владелица фирмы "Хуго Босс" во всем мире - устроили презентацию магазина "Босс" в Москве. Посреди вешалок с пиджаками на прилавках стояли медные кастрюли из ресторана "Метрополь", и все пили и ели деволяи и шашлычки. Сама одежда - чудовищная: пальто, которые продавались в Воронеже в 50-х годах и то в отделе уцененных товаров, но - мода, и стоит это бешеных денег. А послезавтра Рязанов устраивает на даче презентацию бильярдной (купил бильярд). На самом деле просто день рождения, но теперь чуть что - презентация. Я посоветовал позвать священника, чтобы освятить. Теперь все освящают, безумцы, и казино, и Думу. А Инну уговариваю устроить столетний юбилей бабушкиного одеяла...
      28 ноября. Гала в Большом в честь 70-летия Майи. Потрясающий успех. Но, как всегда, через борьбу и зависть окружающих.
      В. Васильев в одном лагере с М., вместе их уволили, вместе боролись против Григоровича. Казалось бы, с его стороны ей ждать полной поддержки. Он же предложил ей спектакль В ЕЕ ЧЕСТЬ, а сама она должна была бы сидеть, сжавшись, в ложе. Она это отвергла и предложила концерт с ее участием. Радуйся, что у тебя в театре будет такое прекрасное шоу с лучшей на тот день балериной мира.
      Он с Максимовой, Улановой и непричесанной Семеновой сидел в директорской ложе. Как они реагировали? Аплодировали и улыбались. А за кулисами даже не подошли ни с одним словом. О, успех не прощают. Особенно такой.
      Действительно, ТАКОГО триумфа я не видел за полвека ни разу в этом театре.
      "Сны" Куросавы замечательные. Особенно военная новелла.
      Приходил Виталий Вульф, принес две свои книги "Переписку Эрдмана и Степановой", очень интересную, и "Портреты звезд" - небрежную, вторичную, водянистую.
      "Поле битвы после победы принадлежит мародерам" Радзинского у Плучека. Постановка Житинкина с Гурченко и Ширвиндтом. Ой, как плохо.
      "Карамазовы и ад" в "Современнике". Полупонятно, в чем дело, но блестяще играют Кваша, Глузский, Е. Миронов, А. Леонтьев.
      14 декабря. Вечер Плисецкой по ТВ совершенно не передает атмосферу триумфа, который был в театре. Антре смазано - она появилась точно под музыку в глубине сцены, весь зал вскочил и орал минут десять, а на ТВ она выползла откуда-то сбоку и тут же начала танцевать какая-то пара... А с "Лебедем"? После первого раза была овация и крики минут двадцать(!), ее засыпали цветами, и только тогда последовал бис. А на экране вышло, что она ТУТ ЖЕ повторила для тех, кто не разглядел... Конончук - режиссер - дура. Но Майя, естественно, юбилеем очень довольна. А в Петербурге было еще шикарнее, и передачу там сделали лучше.
      1996
      2 февраля. Все станции передают про смерть Бродского. Любовь к отеческим гробам. Теперь его гроб выдают за отеческий.
      Я с Бродским встречался пару раз - один раз ужинали втроем со Шмаковым в Нью-Йорке, второй раз на суаре у Татьяны там же, и он подвез меня на машине до дому. Мне нравилось, как он читал, его своеобразная интонация, а стихи - не все, но многие.
      Когда в Москву приезжал Стравинский, Л.Ю. и отец были на его концерте и виделись там с ним и его женой Судейкиной-Стравинской. Вера Артуровна вспомнила стихи, которые ей написал отец в альбом году в 18-м в Тифлисе, и они долго разговаривали, но прийти в гости не смогли, так как были страшно заняты. А теперь в Америке вышел факсимильный этот альбом, вроде "Чукоккалы". Головицер мне его привез, очень интересные там вещи - Судейкин, Григорьев, Вечерка... И папины стихи, воспроизведенные факсимиле.
      11 февраля. Стравинский был знаком со знаменитым тореадором, который попросил у него билеты на ближайший концерт. Должны были играть новую, сложную музыку. Стравинский говорит: "Знаете, дорогой тореро, я вам не рекомендую идти на этот концерт, там я буду играть сложную, во многом непонятную музыку. Лучше я вас приглашу на следующей неделе, вам понравится больше". "Дорогой маэстро, - сказал тореро, - когда я на корриде - а там собирается пятнадцать тысяч зрителей - ПРОСТО убиваю быка, то это понимают полторы тысячи зрителей, остальные равнодушны. Но когда я побеждаю быка гениально, это понимают все пятнадцать тысяч!"
      Рассказал это Володя Успенский. Вообще все, что он говорит, всегда интересно и значительно. Правда, я не со всем согласен и часто не все понимаю. Был он у нас вчера со Шмелевыми на блинах. Оставил свои воспоминания о Лотмане, с которым дружил. Там совершенно поразительная его гипотеза об императоре Александре и Николае*.
      18 февраля. Как-то до войны мы ездили с Наташей Дорошевич в какой-то небольшой магазин за Сокольниками, где продавались комиссионные вещи. Все заграничные и очень дешево. Наташа там купила чемодан с ремнями. И я слышал, что она сказала маме - вещи конфискованные. Сейчас, читая книгу об аресте Бабеля, прочел, что был магазин конфискованных вещей для работников НКВД. Видно, что не только для них. Книга Поварцова** документальная. История допросов и все последующее сильно похожи на страшную историю моего дяди Вани.
      24 февраля. Элик расписался с Эммой, и все довольны, в том числе и мы. Он попросил меня быть свидетелем, но я сказал: "Я уже два раза был у тебя свидетелем - и ты знаешь, чем это кончалось". Свидетелем был Шура Ширвиндт. После загса был свадебный обед на Пахре.
      3 марта. Во Дворце съездов аргентинская труппа "Страсть и танго". Нам так понравилось, что мы ходили два раза! Ногами выделывают фиоритуры, как колоратурное сопрано - голосом.
      [8 апреля. Зяма Гердт рассказывает о разговоре Руфи Марковны Ромы и Зины Плучек:
      "Рома: Мы на днях видели новый спектакль Товстоногова, очень интересно.
      Зина: Так Гога весь второй акт сделал по идее Плучека, просто заимствовал - и все!
      Рома: Зина, пойдемте на выставку, там очень интересные эскизы Маневича к...
      Зина: Да знаю я Маневича, он все подсмотрел у Вали и выдал за свое!
      Рома (несколько смущенно): Мы с Аркашей были на "Матушке Кураж" с Еленой Вайгель...
      Зина: Она взяла эту манеру агрессивной простоты у Плучека, он давно уже учит так своих актеров!
      Рома (совсем подавленно): Вчера мы видели по ТВ "Кармен-сюиту" с Плисецкой - до чего здорово!
      Зина (помолчав): А ведь вы, Ромочка, недобрая!"]
      13 мая. "Медея" с Демидовой в постановке Терзопулоса (в рамках Чеховского фестиваля). Во всяком случае - интересно. И коротко. (Хотя, когда Довженко спросили: "Сколько должно быть дикторского текста?" - он ответил, что хорошего должно быть много, а плохого - мало...) Пьеса Мюллера - Еврипида - моно. Хорошая сценография и костюмы. Алла красива, но полновата. Интервью она дает все время очень мне непонятные.
      "Пиковая дама" у Вахтангова в постановке Фоменко. Нам очень понравилась интересно придумано и поставлено. Мне не понравилось лишь одно место - сцена в спальне графини. А последняя картина - в игорном доме - поставлена блестяще, до сердцебиения... Князев-Германн не произвел впечатления. И очень хороша Есипенко-Лиза. Мы ее видели в роли Вероники Полонской в ТВ фильме, где она тоже была хороша. Но особенно обидно с графиней. Ее играет Максакова, то молодую, то старуху. Ахматова говорила про Л.Д.Менделееву, что никогда не видела актрису, менее приспособленную к игре на сцене. У меня такая же история с Максаковой. Я все время представлял на ее месте Мансурову - уверен, что это было бы гениально.
      Вышла толстенная биография Набокова (автор - Борис Носик), без блеска, но с прекрасными фотографиями. Написано скучно, интересные факты, но образ писателя сильно неприятен. Правда, я и раньше не обольщался, хотя романы его читаю с восторгом.
      Среди художников только бездарные были обаятельными людьми. Талантливые живут творчеством и потому сами по себе неинтересны. Подлинно великий поэт оказывается самым прозаическим человеком, а второстепенные обворожительны. Чем слабее их стихи, тем эффектнее наружность и манеры. Если человек выпустил книгу плохих сонетов, можно заранее сказать, что он неотразим. Кажется, это сказал сам Набоков. А я повторяю.
      [27 мая. Было рождение Вульфа. Ему отлично отремонтировали квартиру. Угощение очень вкусное. Он потрясающе показывает Елизавету Гердт и прочих. Федя тоже показывал остроумно Зельдина. Были Брагарник, Неелова, Григорович с Бессмертновой, при виде которых мы с Федей почувствовали некоторую неловкость - все же мы из другого лагеря и выступали в печати против Григоровича. Но обе стороны сделали вид...]
      Будни, будни... Мы живем по-пенсионному, чему очень рады - встаем когда хотим и делаем что хотим. А теперь и можем ездить куда хотим, но не ездим, ибо не хотим, ибо любим только Икшу. Инна слетала на 12 дней в Израиль, повидалась с Мишкой и его семьей и еще кучей родных и друзей, ничего не смотрела, только общалась с милыми сердцу. И вернулась усталая. Два дня полеживала, читала газеты, а сегодня поднялась, сделала сациви и яйца, фаршированные авокадо, завтра идем в театр, а потом со знакомыми приедем к нам, первый день Пасхи и давно не виделись. Кстати, об авокадо - в нашем доме была булочная, ее расширили и открыли магазин, где можно купить все буквально, включая авокадо, где оно и было куплено. А на другом углу нашего же дома - китайский ресторан, мы иногда там берем еду домой, но готовить любим сами. А неподалеку открыты магазины Кристиана Диора, "Саламандер" и "Келвин Кляйн". Перемены не замечает только слепой, плохие или хорошие - другой вопрос. Например, урны отсутствуют начисто. Обертку от мороженого я вез с Театральной до дому - некуда было выкинуть. Боятся террористов с их пакетами-бомбами, которые легко сунуть в урну. Лучше мусор, чем взрыв.
      По ТВ идет серия передач Евтушенко по его "Строфам века", он их ведет блестяще. Он так хорошо читает стихи, что даже плохие в его исполнении звучат замечательно, о чем я ему сказал, встретив возле Дома кино. Смеется.
      Элик выдает еженедельно передачу "Парижские тайны Эльдара Рязанова" беседы с Жаном Маре, Влади, Жирардо, Азнавуром и т.д. Очень интересно. А с той недели начинается раз в неделю(!) показ всех его фильмов - 20 штук. Элик протестует, что нельзя его столько показывать, зрители взбунтуются, но он не властен. Пока Инна ездила, я гостил у него три дня. Эмма очень славная, и очень они любят друг друга - вот пойди и разберись. И он все время вспоминает Нину... А Эмма теперь моя первая подруга.
      Вышли два тома "Пьер и Наташа" некоего Василия Старого, продолжение "Войны и мира", я читаю не отрываясь. Гораздо интереснее, чем у Толстого... Стыдно, но увлекательно.
      4 июня. У нас все плачутся, что издательства горят, что все издается долго и дорого, но куда ни посмотришь, магазины переполнены новыми книгами, и не только макулатурой, а главным образом хорошими. Только что купил двухтомник дневников Чуковского, замечательно интересно. Потрясающая антология Евтушенко "Строфы века", переписка Ангелины Степановой и Николая Эрдмана во время их романа, когда он был в ссылке, и т.д., всего не перечислить и не перечесть. В театрах есть что смотреть, во многих аншлаги, есть интересные выставки, мы всюду ходим и через раз - не жалеем.
      В прошлом году в Израиле в альманахе напечатали мою статью о роли Эльзы в популяризации русской литературы во Франции. Сейчас написал для журнала "Домовой" (серьезный и шикарный журнал) большую статью с фотографиями о Л.Ю. и Эльзе.
      23 июля. Все сильно политизированы, включая молочницу на Икше, которая сказала, что проголосует за Зюганова, ибо он придет и все отберет у богатых. "Включая вашу корову", - сказал ей Брагинский.
      Я встретил художника "Киносценария" Давида Саркисяна и говорю:
      - Давид, вы поместили на обложку Хохлову, а в журнале о ней ни слова. Как нелепо.
      - А кто же про нее написал бы?
      - Да хотя бы я. Я ведь ее хорошо знал, во всяком случае с довоенных лет.
      - Жаль, что мы не знали. Вот сейчас я нашел красивого Кокто на обложку, а никто о нем не пишет.
      - Это не так. Я пишу.
      Они оторвали у меня с руками небольшой мемуарчик. Заодно в следующий номер к столетию кино взяли с поклоном три новеллы о режиссерах-документалистах. А не встреть я Давида?
      Издательство "Вагриус" издает мемуары знаменитостей - Паваротти, Рязанова, Хепберн - а Эмма им рассказала о моих записках. Они попросили прочесть. И сказали, что надо написать автобиографический очерк, а то непонятно, кто пишет. Я сел на даче и написал девяносто страниц, начиная от "Я родился" со всякими отступлениями вперед и назад, но еще не отдал им. Правлю. Лично мне читать очень интересно.
      В Милане вышла книга о современницах Маяковского, перевела Юля Добровольская. Должен привезти Лев Разгон.
      7 октября. Опять по ТВ мусолят - хоронить или нет Ленина. (Все остальное нам ясно.) Когда нас затрахали столетним юбилеем, в одной школе спросили первоклассников: "Что бы ты сделал, если бы встретил живого Ленина?" Один мальчик ответил: "Я бы очень удивился".
      14 октября. Летом была статья Безелянского в "Космополитене" о Л.Ю., полная фактических ошибок в каждом абзаце. Например: 1) Л.Ю. там младшая сестра Эльзы. 2) Л.Ю. окончила архитектурный институт. 3) Л.Ю. покончила с собою в Риме(!) и т.п. И полный набор сплетен. Я написал Безелянскому деликатное письмо, мол, если будет переиздавать, чтобы учел. Он ответил благодарностью, но его несуразности уже используют другие халтурщики. Кстати, у него же я прочел, что Зинаида Гиппиус была гермафродит, а Бабанова ревновала Зинаиду Райх к Мейерхольду. Уж он-то, видимо, знает. Особенно про Гиппиус.
      Лиля Юрьевна завещала развеять прах и не устраивать никакого надгробия. Она не хотела, чтобы будущие Софроновы и Макаровы* оскверняли ее могилу. Как в воду смотрела. Так нет! Геннадий Попов (почему-то с согласия Василия Абгаровича) "приволок за бутылку булыжник" и из лучших побуждений выбил инициалы. (Уж она бы им показала этот булыжник!) Теперь это достопримечательность местных отдыхающих, там врыли скамейку, валяются окурки, бутылки, банки, и каждый может, усевшись поудобнее верхом, сфотографироваться. Этого-то она и не хотела.
      Когда-то Никульков написал повесть о М-м и Л.Ю. с добрыми намерениями, но пошлую и вульгарную. Прислал Лиле Юрьевне. "Я должна ему ответить, но что? Я могу только: "Спасибо, черт бы Вас побрал!"" То же можно сказать и Попову с его "булыжником за бутылку".
      Собрав накопившиеся выдумки, я по просьбе "Литературки" написал
      ОТНОСИТЕЛЬНО АХИНЕИ
      (ОСТАПА НЕСЛО)
      "Сейчас с изумлением прочла в "Звезде", - писала Анна Ахматова, - что Александра Федоровна каталась в золотой карете. (...) Бред! Как странно, что уже через 40 лет можно выдумывать такой вздор. Что же будет через сто?"
      А то и будет, что мы читаем сегодня, не дожидаясь даже, чтобы минуло сто лет. Цитирую:
      ""Старуха" - так называли Лилю Брик - держала все в своих руках, была во главе "мафии", куда входили Симонов, например, Вознесенский и другие. Именно они все решали - кому, когда, какую премию выдать, присвоить звание и все такое прочее". Прочитав сие, можно сделать вывод, что именно они, мафиози Симонов, Вознесенский и Л.Брик, решили сослать Симонова при Хрущеве в Ташкент, а Вознесенскому обрушить гром и молнии на голову со стороны того же Хрущева у всех в памяти безобразная сцена с размахиванием кулаками и руганью 1-го секретаря в адрес молодого поэта... Видимо, автор именно это имел в виду, когда писал "и все такое прочее".
      Но - по порядку. Среди прекрасно изданных глянцевых журналов, где на обложках обворожительные красавицы вываливаются из кружевных лифчиков и почти на каждой странице "нам делают красиво", мое внимание привлек журнал "Алла", где напечатан опус о В.Маяковском и его возлюбленной Лиле Брик. "Алла" выходит под эгидой обожаемой всеми, талантливейшей Аллы Борисовны Пугачевой. Прочитав статью Геннадия Попова "Л.Ю.Б.", я подумал о сапогах, которые тачает пирожник. Впечатление, что должности редакторов в "Алле" устранены, об отделе проверок там не имеют понятия и авторам позволено писать о реально живших людях все, что взбредет в голову.
      Оговорюсь - к Геннадию Попову родные и близкие Лили Юрьевны Брик ничего, кроме признательности и благодарности, не испытывают. Он помог и принял участие в исполнении ее предсмертной просьбы, и все, что касается описания захоронения праха, - чистая правда. И хотя статья написана, чувствуется, с добрыми намерениями, результат вызывает оторопь у всех, кто помнит Лилю Юрьевну. Г-н Попов, рассказывая о "таинственной и загадочной женщине", которую любил поэт, буквально ошарашивает сведущего читателя массой ошибок, перевранных имен, сочиненных "фактов", амикошонства, напутанных цитат и надуманных диалогов.
      Будучи поверхностно знакомым с Лилей Юрьевной, как можно судить из его статьи и что было на самом деле, г-н Попов смело и безоглядно рисует портрет вульгарной старухи, предводительницы мафии, которая изъясняется на пошлом жаргоне, сквернословит и "поверяет нараспев сердечны тайны, тайны дев" малознакомому человеку, ибо видела Геннадия Попова считанные разы. Но все же надо быть ему признательным, так как те, кто читал только Маяковского и воспоминания Л.Брик, благодаря г-ну Попову узнали много нового: что Л.Ю., оказывается, была "дворянских кровей" (ни более, ни менее); что Франция почему-то ее "вторая родина"; что была она в родстве с Плисецкой и всячески "тянула Майю" (куда - не сказано); что Л.Ю. разговаривала по-гречески (не зная ни слова); что она привозила той же Плисецкой платья от Кардена (не будучи с ним знакома и ни разу его не видя). Это как игра в буриме: берется знаменитое имя - Плисецкая, Карден - и подбирается к нему рифма-случай. Получается интересно, но глупо.
      А как легко и просто объяснила Лиля Юрьевна "Геночке" отношения со своим первым мужем и Маяковским! И как она ему все в двух словах разъяснила про смерть поэта и заверила его, что, будучи в Москве, "никогда бы не позволила ему застрелиться". Именно так - "не позволила бы"!
      Вспоминается знаменитое "Остапа несло"... Но если говорить серьезно, то не стоит забывать о совести. Мне пришлось пару раз встречаться с Анной Ахматовой, прилюдно, полуслучайно - так же, как г-ну Попову с Лилей Юрьевной. Представляю, как все вздрогнули бы, когда б завтра я напечатал: "Васенька, сказала мне Анна, - если бы я была рядом с Колей, его бы не арестовали". Или, вспоминая Берберову: "Васенька, я ушла от Ходасевича, потому что он был слабак". Разве не в таком духе пишет Геннадий Попов о Лиле Брик? Мертвые беззащитны перед мемуаристами, особенно перед теми, кто мемуары не пишет, а сочиняет. Тут ограничений нет - напечатал же "Космополитен", что Л.Брик покончила с собою в... Риме!
      Интересно все же, куда смотрели редакторы, когда сдавали в набор фантазии г-на Попова, где он сочиняет письмо Сталину, якобы цитируя Л.Брик, и так же сочиняет ответ Сталина, якобы цитируя его самого. "На следующий день "Известия" вышли с этими словами на развороте", - уверяет он нас. "Известия", может быть, и вышли со словами на развороте, придуманными Г.Поповым (не знаю, не проверял), но резолюция Сталина была напечатана в "Правде", и вовсе не та, о которой повествует г-н Попов - о ней тысячи раз писалось, и редакторы "Аллы" могли бы об этом знать.
      Можно быть только благодарным журналисту Арсению Ларионову за то, что в гнусные дни травли Л.Брик со стороны софроновского "Огонька" он содействовал выпуску "Кругозора" с интервью Л.Брик. Но просто так об этом написать г-ну Попову неинтересно. Он нагнетает: "Пластинка сразу ушла за рубеж: ВЕСЬ тираж выкупили и увезли". Кто? Куда? Вздор. "Кругозор" долго продавался свободно в киосках и никаких гонений на Лилю Юрьевну не навлек, как бы это ни было нужно для сюжета г-ну Попову.
      Статья перемежается фотографиями. На одной из них Геннадий Попов уютно-печально взгромоздился на надгробие-валун, воздвигнутое его стараниями "за бутылку". Спасибо за заботу, но, честно говоря, мне еще не приходилось видеть, чтобы кто-либо сидел на могильном камне. Да и подпись неверная, как почти все в статье. "Геннадий Попов. У памятного камня", хотя следовало бы "НА памятном камне".
      Можно долго цитировать смехотворные несуразицы, нелепости и вульгарности, они буквально в каждом абзаце. Я уже не говорю о литературном языке. "От вас на бумаге... пятна", - писал Маяковский в таких случаях. Чего стоит откровение г-на Попова об Алле Борисовне и Арсении Ларионове, которые пошли в баню "и в бане они с Арсением покорешились"(!?). До этого Арсений Ларионов, который в то время сотрудничал в "Советской России", "ее всячески избивал", объясняя свою критику тем, что "она ахинею несет". Я лично не слышал от Аллы Пугачевой никакой ахинеи, а вот от автора, которого она напечатала в своем журнале...
      Не успела просохнуть типографская краска "Аллы", как уже "Спид-Инфо" спешит нас удивить, повторяя несуразности из журнала "Космополитен" (апрель 1995).
      "Вокруг их отношений было множество всевозможных выдумок", - пишет, предваряя свою статью, Светлана Бестужева-Лада. Действительно - было, но куда меньше, чем сегодня. Нынешнее поколение журналистов (к счастью, не все), засучив рукава, взялось за эту пару, переписывая друг у друга нелепости с усердием, которое лучше бы было применить на элементарную проверку фактов подчеркиваю: элементарную. Так, например, легко можно было бы выяснить, что Лиля Брик была старшей сестрой, Эльза же, соответственно, младшей, а не наоборот, как в "Космополитене" и "Спид-Инфо"; и не кончала Л.Ю. архитектурный институт и не владела "кистью художника". И на тот случай, если вы, г-жа Бестужева-Лада, снова вздумаете писать про "Любовь в жизни гениев", то постарайтесь все же правильно цитировать предсмертное письмо поэта (предсмертное!) или резолюцию "отца народов" - это все-таки документы исторические и не раз публиковались. И учтите, что уважаемая Т.И. Лещенко-Сухомлина (а не Сухомлинова) в день похорон поэта была за границей и гиньольную сплетню могла повторить только с чужих слов, а никак не "вспомнить"; никогда Л.Ю. не запирала Маяковского в кухне (как вы это вообще себе представляете?), тем более что дальше сами же и разбиваете эту выдумку, уже повторенную "Космополитеном", цитатой Л.Брик: "...Все сплетни о "треугольнике", "любви втроем" и т.п. совершенно не похожи на то, что было". И "железный занавес" для нее тоже был опущен с 1930 года по 1957-й, как для всех советских; и рака у нее никогда не было, и покончила с собою она в 87 лет, а не в 82 года, как вы утверждаете, и было это вовсе не в Риме(?!), а в Переделкино... Не много ли путаницы даже в описании ее смерти? Почему бы не быть точным там, где речь идет о реальном человеке, а не выдуманном персонаже?
      Все это напечатано под рубрикой "Малоизвестные факты о знаменитом "треугольнике"". Правильнее было бы - "Несуществующие факты".
      [27 ноября. Принесли для "Воплей"* корректуру "Мрачной хроники" Василия Абгаровича и еще "Идолов"** - огромную, четыреста тридцать страниц, уже верстку. Читал по складам и правил. Инна уточняла именной указатель - одна тысяча двести человек! Сдали. Что-то будет?
      Алла Демидова в Доме кино читала стихи весь вечер. Народу - битком, сидели не шелохнувшись. Вот вам и упадок культуры.
      Умер Зяма Гердт. Ужасно жаль. Горюют все.]
      С 4 декабря по 18 были в Берлине и Мюнхене. У Гали Федоровской настроение получше, но все трудно. Рассказывала, что после смерти Натана выделывали его клиенты. На один рисунок Татлина, например, сразу нашлись три "хозяина", и все трое требуют денег или обратно рисунок. Все трое ругаются между собой и с Галей. Она судится с какими-то людьми и проигрывает, и денег нужна уйма, а после Натана почти ничего не осталось.
      20 и 21 декабря у нас в квартире снимало Баварское ТВ фильм о М-м. Режиссер только что услышал о поэте, плохо знает, не может разобраться во взаимоотношениях Бриков и Маяковского, путается, говорит безбожно много, курит, пьет воду без конца и в результате заразил нас гриппом.
      Вспомнил: когда принимали "Брежневскую конституцию", это, конечно, снимала наша кинохроника. Снимали, как обычно, с трех точек - общий, средний и крупный планы. Еще бы! Исторический момент.
      Для просмотра материала в зале собралось довольно много народу. И вот видим на крупном плане, как Суслов спрашивает:
      - Кто за принятие конституции?
      Рядом с ним в президиуме сидит с тупым видом Брежнев, который вместе со всеми поднимает руку, так - еле-еле - облокотясь локтем о стол.
      - Прошу опустить. Кто против?
      Разумеется, никого, кроме Брежнева. Он опять тупо поднимает руку, облокотясь о стол. Суслов с досадой опускает его руку.
      - Против нет. Кто воздержался?
      Никто, если не считать Брежнева. Он снова, ничего не кумекая, с важным видом поднимает руку. Суслов уже с раздражением пригибает ее к столу.
      - Принято единогласно.
      После этого пошла другая коробка - средний план - где все повторилось сначала. Брежнев голосовал и "за", и "против", и воздерживался, а Суслов пригибал ему руку.
      Запустили третью коробку, и зал, задыхаясь от смеха, просмотрел всю эту маразматическую петрушку еще раз.
      1997
      20 января. Новый год - Год Быка - встречали вдвоем в гриппу, а старый Новый год с Эммой, Эликом и его приятелем Юргеном Лабенским у нас дома, от немецкого языка лезу на стену, но научиться никак не удается ни одному слову.
      Ходили слушать "Россини" у Колобова. Поразительно придумано, он дирижирует невиданно, все звучит прекрасно - и хор и оркестр, а солисты еще и играют, с юмором.
      Перечел "Курсив мой" Берберовой, дополненное издание - бесконечно интересно и умно.
      Смотрели "Барабаниаду" Овчарова и Половцева, необычное кино, нам понравилось.
      "Катаморан". Некогда Поль Моран был в Гендриковом, принят и обласкан был Бриками и М-м, а вернувшись в Париж, опубликовал пасквиль "Я жгу Москву". М-й там Мордухай, а Л.Ю. - Василиса Абрамовна. Теперь его перевели, и некий М.Золотоносов написал к нему комментарий. Сам пасквиль вполне серенький, но комментарий в пять раз больше и пространнее. Золотоносов что хочет, то и пишет - например, что Л.Ю. интересовалась гениталиями Асафа Мессерера.
      [28 января. 25-го, в Татьянин день, умерла Таня Запасник. Отпевали, но на кладбище не поехали, было очень холодно и ветрено. Я ее знаю еще с институтских времен. От нее мы видели только хорошее, она приняла к изданию Иннину первую книгу, работая в издательстве "Искусство". Когда была в Комитете по премиям, очень помогала в получении Ленинской премии. Рекомендовала "Параджанова" в "Четыре искусства". Очень мы с ней сблизились, когда умирала Нина. Земля да будет ей пухом.]
      27 января. Давно это было, в 1948 году. Я был практикантом у Ованесовой, и поехали мы к знаменитому кукольнику Ефимову на предмет съемки сюжета для "Пионерии". Жил он в большом старом доме у Красных ворот, на Садовой. Это был высокий дядька с огромной седой бородой. Я потом видел его во "Встрече на Эльбе" и сразу узнал - он изображал художника, который писал портрет генеральши, ее играла Раневская, сверкая вставной челюстью. Так вот, Ефимов встретил нас любезно-грозно, рядом была жена-соратница. В большой мастерской всюду - его куклы, большие марионетки, они нам понравились, Ефимов с женой брали их в руки и что-то представляли. А в горке на полках я увидел человеческие фигурки из дерева и папье-маше, которые совокуплялись с птицами и какими-то зверушками. Этими парами была набита горка, и, пока хозяева находились за ширмами и пищали оттуда на разные голоса, мы все время зырили в сторону этих любовных утех. Помню, что птицы и звери были из настоящих перьев и шкурок, а у их партнеров и партнерш все было безо всяких там фиговых листков. Оправившись от первого смущения - как-никак я был студентом Ованесовой, - я заметил (и она тоже) несколько графических листов на стене, где восточные красавицы предавались утехам с орлами и павлинами.
      "Какой талантливый человек! Но как он не боится?" - задумчиво заметила она, когда мы ехали обратно в троллейбусе. Талантливый-то талантливый, но сюжет для детского киножурнала снимать не стали.
      Я вспомнил об этом потому, что прочел в "Культуре" про альбом эротических рисунков Ефимова, который нынче издали.
      30 января. Сдаю в РГАЛИ свой архив. Как много! Всю жизнь я храню все полученные письма, они загромождают шкафы, кочуют со мной с квартиры на квартиру, а теперь я пришел к выводу, что многого можно было и не хранить по сорок лет. Те, что неинформативны, полны выкрутасов и забытых шуток, а от этого непонятны и не интересны никому. Есть письма, что интересны только мне. Но есть и такие личные, где встречаются интересные описания, характеристики людей, факты, реже - суждения. Такие я отдаю. Письма надо уметь писать. Мама писала интересно, все письма Инны очень хороши, я их перечитываю.
      В доме Нащокина вернисаж Михаила Шварцмана. Не моего романа. Все чаще вспоминаю Параджанова: "Не обязательно все читать и не обязательно все смотреть".
      31 января. В Музее кино презентация "Мемуаров" С.Эйзенштейна. Во всем мире они давно напечатаны, а у нас впервые. Все это я читал по частям и неоднократно. Сейчас подряд читать трудно. Может быть, потому, что пишет он часто ассоциативно, приходится текст откладывать и залезать в дебри, теряется нить. Кое-что устарело, например рассуждения о цвете. Много интересных мне подробностей. Все это научно, и назвать книгу мемуарами можно с трудом.
      По ТВ фильм Ковалова "С.Эйзенштейн. Автобиография". Если уж ? не понял ничего и даже про кого это, то что же говорить о других? Такой же сумбурно-претенциозный и его фильм "Остров мертвых". Больше я никогда тратить время на Ковалова не буду.
      14 февраля. Принесли из "Вагриуса" листы с иллюстрациями. Ужас. Впечатление такое, что художник не читал текста и не знает, чьи фото он держит в руках (скорее всего - так и есть). Я все решил делать сам, и мы с Инной расположили и сделали подписи по своему вкусу и по здравому смыслу.
      28 февраля. Сегодня был прекрасный концерт памяти Таривердиева. Какая замечательная музыка, какая эмоциональная! И очень индивидуально. Зал Чайковского навеял массу воспоминаний - ведь я бывал там еще до войны.
      4 марта. Возимся с перепиской сестер. Знала бы Эльза, что мы с Инной будем столько ею заниматься...
      В "Литературке" восхитительная проза Ахмадулиной, изящная, изощренная и замудреная, но в результате - интересные мысли и в фактах зримые детали (Набоков, поездка в Париж).
      Мемуары "Инициалы ББ" - Брижит Бардо. Какая вздорная и невыносимая баба и вся ее жизнь. Жаль, что мало про кино.
      1 апреля. "Казино" с Шерон Стоун. В ней что-то есть, а фильм - буза.
      Очень здорово "Вальмон" Милоша Формана ("Опасные связи"). Шикарно. Он вообще никогда меня не разочаровывал.
      Интересные передачи Глеба Скороходова, очень личные. Сегодня про Тамару Макарову. Актриса красивая, но плохая, а педагогом, видно, была хорошим.
      "Биографические анекдоты" Окуджавы - незапоминающиеся, кроме эпизода со шведской королевой.
      5 апреля. В Литмузее выставка "Рисуют писатели". Есть вещи очень интересные - Петрушевской, Войновича ("Азорские острова"), Вознесенского ("Гибель Тибальда"). Среди рисунков Бурлюка, которые я передал музею, портреты Л.Ю. и отца. Лиля Юрьевна - уродливейшая. Надо было разорвать, а не передавать музею.
      По ТВ "Царская ложа" с Галиной Улановой. С одной стороны - 83 года и выглядит прекрасно. С другой стороны - многое путает, но собирается писать книгу, хотя ничего не помнит - по собственному же признанию.
      Всероссийская распущенность - вечер Бориса Моисеева с кордебалетом в зале "Россия", крупнейшем в столице. Этот воинствующий пошляк перед своим стриптизом(!) говорит публике: "Я сегодня все буду делать не в полную силу, так как у меня понос".
      Следующий этап - это доказательство на сцене вышесказанного. Как тут не пожалеть о Главреперткоме!
      10 апреля. Соня Рикель - Модный дом в Париже. Была вчера у нас, потому что Пьер Берже ей сказал, что она похожа на Лилю Брик. По-моему, только крашеными волосами. Пришла с двумя внучками, скованными, она странного вида. Внучки все время выхватывали у нее изо рта пастилу, ей, видимо, нельзя. Нарисовала фломастером картинки. Пригласила на завтра на открытие ее магазина, но меня обуяла лень, а Инна поехала к Неле Гаджинской. Газеты напечатали интервью с м-м Рикель, где она говорит, что была в музее Достоевского, в музее Пушкина, но больше всего ее поразил дом Лили Брик и г-н Катанян, с которым она там познакомилась. Откуда ни возьмись.
      15 апреля. Вот что значит ассоциативная память. Прочитал в комментариях у Чуковской (об Ахматовой) имя Лоты Хай и вспомнил 1935 год в Кратово под Москвой. Там снимали дачу мама с папой, а рядом жили И.С.Зильберштейн с женой Н.Брюханенко и падчерицей Светланой, которую он всегда очень любил. И вот к Илье Самойловичу приехала по делу эта Лота Хай из комментария. А вместе с нею еще подруги Наташи и мамы - Рина Зеленая и Лидочка Щуко, просто повидаться. Мы в это время все были на даче у Зильберштейна, а Наташа куда-то отлучилась. Рина привезла в подарок Светлане шоколадного зайца, огромного, в полкило. Отдала ей со словами: "На, ешь от души, а то придет мать, отберет и будет тебе отламывать каждый день по кусочку". И Светлана, урча, ушла с ним в кусты.
      Потом пришла Наташа, было какое-то дачное чаепитие, и Лота, ленинградка, сказала: "Не представляю, как вы живете в Москве - без мебели, без философии"... Какой-то маленький мальчик с набитым ртом переспросил: "Мама, что такое фирошофия?" Все смеялись по дороге на станцию, провожая Лоту, над этой "фирошофией", а проводив, всячески переделывали ее фамилию и тоже смеялись. Когда вернулись, из кустов выползла обожравшаяся пятилетняя Светлана, перемазанная шоколадом, которого съела полкило, и сказала с упреком Рине:
      - А у зайца одного уха не было...
      30 апреля были у Лили Лунгиной - Лазарь Лазарев с очень славной женой, культурный советник посольства Франции. Просится прийти. Паша Лунгин будет делать телефильм о М-м и по этому случаю был у нас, нагрузил его книгами, теперь будем встречаться с ним в Париже на предмет съемки в кафе, где были свидания М-го с Татьяной. А летим мы туда по поводу иллюстраций к книге Клода Фриу*.
      В середине апреля снимался дома для передачи Давида Саркисяна о Татьяне Яковлевой. Очень косноязычно, буду перечитывать. А в дни Победы начали показывать наш сериал "Великая Отечественная", и перед началом сняли меня на эту тему - я рассказал о Кармене, показали 9 мая.
      С Саркисяном какая-то болтовня, пена, ничего не делается, все обещания и сказки.
      Были на вернисаже Купера в галерее Нащокина, железные коробки с подмалевками серым. Параджанов для нищих. Публика на вернисажах уже давно стоит спиной к картинам и приходит для тусовки. Были на юбилее пятилетнем "Вагриуса", симпатичные поздравления, но совершенно потрясающая жратва на банкете. Большая жратва.
      ЛЮБИТЕЛЬНИЦА ПРЕЗЕНТАЦИЙ,
      или, как переименовал это Рязанов,
      МОНОЛОГ КАНДИДАТА ИСКУССТВОВЕДЕНИЯ
      Звонит телефон.
      - Слушаю. Да, нас вчера вечером не было. Мы были в Колонном зале на вернисаже - фото "Старая Москва". Очень интересно, особенно осетрина на вертеле - просто таяла во рту, такие фотографии, так теперь не снимают. Москва неузнаваема, к столу не протолкаться, но я все же наложила семги и очень вкусный салат, хотя портреты хуже, чем виды улиц. Памятник Пушкину неизвестно где стоит, а вот заливное было сделано по всем правилам, с лимоном. Васька чего-то медленно жевал, а я сразу прошла туда, где Родченко, и увидела все его работы. Я никогда не думала, что Шайхет такой фотограф, и не предполагала, что в Колонном такой повар. Тарталетки - божественные. С крабами. Нет, фотографии все черно-белые, одна интереснее другой. Нет, икры не было, да нам ее и нельзя. Словом, молодцы устроители, и еды всем хватило. Да, и фотографий тоже. Что? Конечно, фуршет. В нескольких залах, в двух американские фото времен войны. Вася их раньше видел, а я чай не пила, жарко было. Очень нам понравилось, мы вообще любим старые фото. Из них было одно - загляденье: семья графа Витте за завтраком - я все разглядела, кроме того, что они намазывают на хлеб. Тогда объективы были несовершенные, не то это был джем, не то масло. Да нет, на банкете было масло, но мы его не едим, мы за маргарин. Что? Вот Вася говорит, что он ел. Обжора!
      А вот позавчера было примечательно: гастроль французских танцоров. Жаклин Фузе еле стоит на ногах, зато потом был фуршет, где на столе стояли фаршированные сливы. Я никогда раньше их не ела, но в третьем акте она взяла свое, прыгнула выше головы, и были такие овации, что я простила им сухие бутерброды с копченой колбасой и эту дурацкую кока-колу, как на премьере "Смерть на барабане" в Перпендикулярном театре, только там наливали пепси. Страшно вспомнить, какой был банкет, а декорации неплохие. Так о танцорах. У Патрика линия хорошая, баллон, но почему-то в этом театре всегда одно и то же - напитки теплые, а пирожки черствые. Нет, на балет мы больше не ходим, пусть сначала научатся готовить! Надо будет спросить у Чеханкова, как банкетируют в концертном зале "Россия", нас пригласил Эйфман. Если невкусно - мы не пойдем. Нет, мы Эйфмана обожаем, он замечательный балетмейстер, но зимой переться в такую даль, а что будет - неизвестно. Да мы знаем, что "Тереза Ракен", а какой фуршет?
      Но вот что потрясающе - юбилей "Вагриуса". Они замечательные издатели, потому что так вкусно я давно не ела. И даже после трех пирожных в конце мы с Рязановым съели дивный жульен, Эмма просто онемела от ужаса. Нет, почему нас должно было пучить? Вовсе нет, я после этого говорила с Григорьевым и съела еще взбитую курицу. Как спала? Как дитя - снилось мне, что приближается десятый юбилей "Вагриуса", и я проснулась от страха, что вдруг они не устроят банкета! Но Рязанов меня успокоил - устроят. Он на этих делах собаку съел. Да не на банкете съел, а вообще. Я люблю выражаться образно.
      Вот жаль, что вас не было на рождении Вульфа, там, слава Богу, никакой презентации не было, но была особенная телятина с молодой картошкой, она каждый раз мягкая, и я не понимаю, как так получается? Нет, я не поэтому помню его дату, а потому, что он наш давний друг, и еда у него очень разнообразная, и ее много-много! Он много рассказывал, какая звезда с какой живет, но его не слушали, а ели салат с кукурузой, такие невежды.
      Но вот на той неделе мы у Рязанова ели... при чем тут презентация его стихов? Зачем нам презентация и стихи? Хотя мы пришли посмотреть его новую квартирку, но я это трактую как презентацию. Сейчас все презентация. Не успели мы выйти из лифта, как я почувствовала, что из рязановской кухни божественно пахнет. Какие обои? При чем тут письменный стол? И обоев и столов мы на своем веку навидались, а вот свежекопченого карпа ни разу в жизни не ели. Эта штука, скажу я тебе, посильнее, чем "Фауст"... э-э-э - чем банкет у "Вагриуса".
      Подожди, там звонят в дверь. А, вот что - принесли приглашение на вернисаж в Дом Нащокина. Ну что ж, посмотрим, чем там кормят... Пока. Что там выставляют? А какая разница?
      9 мая на Икше у нас обедали Божовичи и Алла. Неля почти потеряла голос, еле ходит.
      Инне в эстонском посольстве сказали: "Ах, вы еврейка, тогда для визы вам нужно приглашение", хотя она показала им и свой эстонский паспорт. Дают только эстонцам. Привет от наци.
      11 мая. Живем на Икше, хотя погода не жалует. Весна поздняя.
      Смотрели Формана "Американский народ против Ларри Флинта", картина сильная. По ТВ начали смотреть фильм Мотыля по "Дуэли" Чехова и выключили так вульгарно.
      Очень пышный юбилей Зыкиной. Мы к ней относимся хорошо.
      Хорошо задуманный юбилей Пугачевой - все поют ее репертуар - вылился в мощный парад безголосицы. Сама она одета карикатурно. "В платье, задуманном в припадке эпилепсии и сшитом во время кораблекрушения". Не помню, кто сказал.
      Прекрасные два романа Ромена Гари "Обещание на рассвете" и "Жизнь впереди". Высокоталантливые. Замечательно литературные. А вот роман Макина "Французское завещание"... Красная цена ему большой рассказ, а тут развезено. История интересная, но написана плохо - вычурно, многословно, с выкрутасами что можно сказать в двух фразах, растянуто на страницу. Но есть абзацы замечательные.
      17 мая. Захаров принес три экземпляра "Прикосновения к идолам"! По-моему, издали хорошо.
      1 июня. Чуковский под конец жизни писал в дневнике, что Репин стал ему меньше нравиться и что это его огорчает. У меня же наоборот - Репин стал больше нравиться, но это меня не огорчает. Я люблю рассматривать его картины, мне нравятся подробности. Я не вижу ничего плохого, что в его работах есть содержание, сюжет. Видимо, это возвращение на круги своя. В детстве знакомство с живописью начиналось с открыток в бабушкином альбоме, где Репин, Левитан, Перов... И в Третьяковке, куда мама водила меня, третьеклассника. Детский ум с интересом воспринимал "Над вечным покоем" или "Все в прошлом". А "Черный квадрат" Малевича или "Прогулка" Шагала пришли гораздо позднее и сложным путем, заняв в моей жизни свою нишу. А сейчас в дверь снова постучались передвижники...
      Разговаривал с Валей Немковской, ее родные уехали отдыхать и оставили ей кошку и попугая. Кошку зовут Хрюша, и когда Валя ее кормит, то зовет: "Кис-кис-кис, Хрюша!" Та моментально подбегает. Так вот, попугай выучился кричать Валиным голосом "Кис-кис-кис, Хрюша!", и кошка подбегает к Вале и смотрит на нее, ожидая кормежки... Разговаривая с кошкой, Валя часто говорит: "Ах ты моя Хрюша!", что попугай тоже выучил. И вот приходит слесарь чинить раковину и вдруг слышит, что хозяйка берет его за плечо и говорит: "Ах ты моя Хрюша!" Он и отвечает: "Будете насмехаться - работать не буду". Оборачивается, а это попугай сидит у него на плече. Или вдруг вздыхает у себя в клетке Валиным голосом: "О Господи".
      По ТВ "Опасные связи" Стивена Фрирза с Глен Клоуз и Джоном Малковичем. Смотрю второй раз, замечательные актеры. Вон еще когда говорили о цинизме и безнравственности, и нить тянется к "Дольче вита". Но ничего не меняется.
      По ТВ показали авторскую версию "Рублева". Я картину видел давно, она не произвела на меня впечатления, кроме эпизода "Колокол". Сейчас просмотрел две новеллы, "Колокол" не понравился, хотя по натуре мощно. А понравилась талантливая новелла "Любовь", очень странная. Вспомнился кусок из феллиниевской "Дороги".
      Закончил трилогию Л.Чуковской об Ахматовой. Видно, какая великая женщина Лидия Корнеевна.
      Как похожа история Бродского - Ахматовой на историю Параджанов - Л.Брик! И все на нашей памяти.
      Ахматова сказала про одну свою злыдню-знакомую: "У всех людей существуют железы, выделяющие слюну. А у нее впридачу - железа, выделяющая злые гадости". И я вспомнил Н.Зоркую.
      3 июня. С 19 по 29 мая были в Париже. Полетели туда по приглашению издательства, повезли иллюстрации к книге Клода Фриу* о путешествиях Маяковского. Инна уточняла комментарий для "Переписки", а я еще снимался для ТВ-фильма Лунгина о М-м. Рассказывал, в частности, о его романе с Яковлевой. И снимали в тех местах, где он с нею встречался, - в кафе "Веплер", в "Ротонде", в отеле "Истрия". На съемки прилетел Бенгт Янгфельдт, и я сосватал еще и Фриу.
      Фильм Лунгина снимается в серии "Великие писатели ХХ века", из русских там Булгаков, Маяковский и Набоков.
      Жили мы у Лунгина, он и его жена Лена очень нам понравились, он умный, ироничный, похож на Гаргантюа. Повидали знакомых. Встретились также с Фроман-Мэрисом* - был ланч в шикарном дипломатическом клубе. Были у Франсуа-Мари. Он прикупил массу комнат вокруг и ремонтируется. Очень нам обрадовался. Пишет ужасную мазню фломастерами, но фото снимает замечательные, издал шикарный, интересный альбом. Ему уже пятьдесят. Мы страшно уставали в Париже, мечтали скорее вернуться на Икшу. Многое уже трудно.
      По возвращении устроили бал - обмывали книгу. Были издатели, от читателей - Алла Демидова. Вкусно, шумно и весело, всем понравилось. Инициатор издания Эмма, это она устроила мне встречу с Григорьевым и в дальнейшем теребила издателей. Григорьев направил ко мне Игоря Захарова, и все завертелось.
      [19 июня. Сейчас Зоя Фомина читает "Идолов" и интересно комментирует: "А ты помнишь, как Эйзенштейн в первый раз пришел к нам во ВГИК, он поднимался по лестнице, долго отдыхая на площадках, и на четвертом этаже остановился и долго тяжело дышал, приходя в себя. Мы смотрели на него издали и говорили - какой старик! А ведь ему не было и пятидесяти. Почему ты об этом не написал?" Не помнил, а то бы написал. И еще напомнила, что Эйзенштейн дал нам задание раскадровать стихи Пушкина - по нашему выбору. И студент Костя Бабашкин ухитрился нарисовать стихи... А я раскадровал бал у Лариных, и эта раскадровка у меня сохранилась до сих пор. И очень мне нравится. А еще я раскадровал "Сжала руки под темной вуалью", но подать не решился, ибо - Ахматова. И тоже хранится у меня. А может быть, и отдал в РГАЛИ.]
      12 июля. Гостит у нас на Икше Юра Красовский, рассказал: когда умер Печковский*, в тот же вечер к нему на квартиру пришли хористы Мариинки и а капелла пели над ним отпевальную молитву из последнего акта "Пиковой дамы", отпевальную над Германном.
      Григорий Рошаль снимал какую-то сцену с цыганами и все время говорил так: "Товарищи цыгане, пройдите вот сюда".
      Или: "Товарищи цыгане, войдите в кадр отсюда".
      Или: "Товарищи цыгане, быстрее, быстрее"...
      В конце съемки один из них спросил: "Товарищ еврей, а завтра когда приходить?"
      20 июля. В сумасшедшей книге Брижит Бардо "Инициалы ББ" прочел, что Роже Вадим, давно уже разойдясь с Брижит Бардо, однажды почувствовал, что с ней что-то неладно, и бросился к ней домой. Этим он буквально спас ее от самоубийства, она была в глубочайшей депрессии. А я, прочитав об этом, вспомнил аналогичный случай, о котором нигде не написано.
      Когда закрыли Эйзенштейну "Бежин луг" (или не дали доснять "Вива, Мексика"?), он был в ужасном состоянии. И Пера Аташева вдруг позвонила Эдуарду Тиссэ, они поехали к нему и остановили его на пороге самоубийства. Если бы на час позже - все было бы кончено...
      4 августа. Если я слышу по ТВ, что нельзя объять необъятное, то можно быть уверенным, что речь идет об экранизации "Мастера и Маргариты". Ни о чем другом.
      Как безнравственно в передаче "Бродвей нашей юности" Алексея Габриловича говорит Андрей Зоркий - рассказывает, как он сбегал из ресторана, не расплатившись, то есть обкрадывая официанта. Может быть, Габрилович не успел его вырезать? Тогда нужно было купировать это сейчас. Иначе - где же стыд?
      13 августа умерла Неля Гаджинская. Витя позвонил на Икшу, и я подошел к телефону... Это огромное горе.
      У нее много лет был рак, и она активно боролась, работала дома и в больнице до последнего дня.
      Отпевали и хоронили ее 15 августа.
      22 августа. Вчера умер Юра Никулин. "Когда умирают люди, изменяются их портреты"... Для меня их портреты не изменяются, но, когда люди умирают, вспоминаются встречи с ними, часто даже мимолетные...
      С Юрой мы были знакомы мельком, пару раз встречались у Рязанова или на Студии документальных фильмов - он снимался у режиссера Ильи Гутмана, с которым очень дружил. Илья снял о нем, если не ошибаюсь, 2-3 короткометражки, и я не понимаю, почему их никогда не показывают по телевидению. Там Юра молодой и "работает" номера, которые в последние годы уже не показывал. Я всегда заходил к нему за кулисы поблагодарить - я люблю цирк, и Никулин всегда производил на меня прекрасное впечатление. Были мы на "ты".
      Когда же я прочел его книгу, то понял, что в довоенном детстве мы были соседями, жили через забор, я позвонил ему - и мы выяснили, что вместе играли в лапту на задворках ломбарда, который стоял между нашими двумя дворами. В лицо мы, конечно, друг друга не помнили, но что это были именно мы установили точно и долго радостно восклицали.
      Однажды у Рязанова была вечеринка, я помогал его жене Зое подавать чай, она наливала, а я носил чашки из кухни. Жена Никулина, имя которой я тогда не знал, ибо было как-то суматошно и мы толком не познакомились, попросила меня: "Если можно, погорячее, пожалуйста". Я пришел на кухню и говорю Зое: "Жена клоуна любит погорячее". Зоя потом сказала это Никулину, он засмеялся, и когда мы года через три встретились в буфете цирковой гостиницы в Сочи, где я тоже остановился, то он, представляя мне жену, сказал: "Хотя вы же знакомы. Она по-прежнему "любит погорячее"".
      Когда арестовали Параджанова, Лиля Юрьевна Брик обращалась ко всем, кто смог бы что-нибудь сделать для его освобождения или хотя бы облегчения участи. Она позвонила Никулину, он тут же откликнулся, и они договорились о встрече. Для меня явилось неожиданностью, что они были знакомы и звали друг друга без отчества: Юра, Лиля.
      Я играл роль связного, заехал за ним на Бронную, и мы помчались в Переделкино на моем "Жигуленке". По дороге я сделал какое-то небольшое нарушение, раздался свисток, я полез за документами, но Юра сказал: "Сиди!" и вышел к инспектору ГАИ. Увидев Никулина, тот расплылся в улыбке, чуть ли не отдал ему честь, пожал руку и на вопрос: "Что случилось, шеф?" ответил: "Нет, нет, поезжайте", даже не поглядев в мою сторону. Юра поблагодарил его, а постовой еще долго смотрел нам вслед, улыбаясь.
      В Переделкино они очень сердечно беседовали с Лилей Юрьевной и моим отцом относительно параджановских дел, прикидывали так и эдак. Юра сказал, что специально согласился на несколько выступлений в Киеве, чтобы на месте поговорить с украинским начальством. Мне помнится, что московские власти, к которым он обращался, ответили ему, что не могут вмешаться в дела другой республики(!), что-то в этом духе. Мы очень надеялись на его поездку, но, забегая вперед, скажу, что миссия Никулина не увенчалась успехом, его отфутболили, наврав наоборот, что украинские власти не могут вмешиваться в дела другой республики - то есть РСФСР. Вот такая была демократия.
      Уезжая из Переделкино, Юра попросил фотографии у Лили Юрьевны, она подарила ему две-три с надписями, подписавшись "Лиля". По приезде из Киева они не смогли повидаться из-за ее нездоровья, но Юра подробно рассказал все по телефону и, по ее просьбе, прислал письмо и свои фотографии с теплыми надписями. Все это теперь в РГАЛИ.
      В заключение хочу сказать, что Сергей Параджанов перед арестом готовился снимать телефильм по сказкам Андерсена и на роль великого сказочника собирался пригласить Юру Никулина. Я слышал, как он разговаривал с ним об этом по телефону.
      Как жаль, что фильм не состоялся!
      6 сентября. "Идолы" имеют успех, рецензий много, и все положительные. Раскупается так, что уже отпечатали второй тираж 15 000. На книжной ярмарке издательство попросило меня надписывать экземпляры. Ровно два часа я надписывал, заболела рука в сгибе. Два часа раскупали книги, стояла очередь, и сзади кричали: "Не давайте по две книги в одни руки!", как в старые недобрые времена. Я очень удивлен.
      16 сентября. На Икше ничего особого, с грибами плохо. Иногда живет Витя Божович, который мается. 21-го будет 40 дней Нели...
      Интересная передача Льва Аннинского о Шукшине и Трифонове. Трифонов - мой любимый писатель.
      Передачи, которые ведет Носик из Парижа, - бездарные и дилетантские. (Нижинский, еще кто-то.)
      Все читают детективы Марининой, я прочел один - "Чужая маска". Захватывает, здорово закручено, но написано неровно, то просто, то литературщина.
      16 октября. Десятого была презентация "Идолов" в Литературном музее. Масса народу. Сделал интересную выставку из самиздатских моих книг и коллажей с костюмами.
      Видели "Красную Жизель" у Эйфмана. Нам понравилась постановка и режиссура, но не балерина Арбузова. Образа хрупкой Спесивцевой нет, про нее говорили, что она "не танцует Жизель, а она - Жизель". Музыка - Чайковский-Шнитке. Элементы пластики героини напоминают "Жизель" голландского режиссера, что мы видели на видео. Мне показалось, что здесь это неуместно - антивыворотность. Интересно "Сумасшествие" - хореография традиционная, но музыка - Шнитке, поэтому все как бы разваливается... Хорошо придуманы и красное покрывало и Саломея с головой Иоканана. Словом, Эйфман есть Эйфман. Но вообще все выиграло бы, если бы показано было в современном зале, со стереозвуком.
      12 октября было "Явление Майи" в КДС с провинциальным балетом Таранды. "В Большой Володька меня не пустил".
      14 октября был вечер в честь шестидесятилетия Мариса Лиепы и открытия его фонда. Гала в Большом, где большую половину вечера на сцене была Илзе Лиепа, которой вместо этого следовало бы повернуться к сцене спиной и бежать от нее как можно дальше. Это красивая, высокая и совершенно бездарная танцовщица. В лучшем случае солистка, но никак не балерина, за которую она себя выдает. Я помню, что была репетиция "Спящей" осенью 1963 года и, выйдя на сцену, Майя с Марисом, здороваясь, поцеловались. Я удивился, но оказалось, что она поздравила его с рождением дочери. Теперь же его нет, а перед нами весь вечер танцевала Илзе.
      16 ноября. Как-то летом пришел к нам режиссер Андрей Добровольский, который ехал в Ереван на съемки музея Параджанова. Взял "Идолов" для музея и Светланы, которая туда должна прилететь. Дело в том, что там решили захоронить в монастыре Саят-Нова... сердце Сережи. "Господи", - сказал я и заплакал.
      И подумали мы о его жестокой и нищей жизни.
      Оказывается, перед погребением его сердце вынули и где-то хранили и вот теперь решили захоронить под плитой в монастыре. Я, поразмыслив, подумал, что он чего-нибудь сверху там наворожил и выкинет очередной фортель - подсунет какую-нибудь другую внутренность... Вроде бы так оно и вышло, что-то не получилось с захоронением.
      Недавно показали три серии, что снял Добровольский о музее. Фильм построен весь на рассказе Светланы и немного Сережиных. Но музея и экспонатов как таковых нет - все растворилось в режиссерских изысках, которые меня только раздражали, ибо работы Сережи мелькали с пулеметной быстротой.
      Инна лежит с бронхитом - осложнение после гриппа. Очень слабенькая.
      Ужасно вульгарная книга Смирновой в серии "Мой 20 век". Просто мемуары куртизанки. Все время упоминаются мужские штаны, в которые ее заносит, язык примитивный, хорошо - ни о ком, сплетни. Две сносные главы - о Рудневе и Воинове.
      Читаю мемуары Лени Зорина - несколько многословно и витиевато, но интересно.
      Работаю над "Лоскутным одеялом".
      Приезжали издатели из Нижнего Новгорода, что-то полурешили. Собираются издавать папины мемуары о Маяковском*.
      Издательство "Физкультура и спорт" взялось за переписку сестер с дополнениями - собираются включить "Антиперцова" и проч. - теперь все зависит от Риста**.
      (Нет, продержали все материалы довольно долго, но потом не сговорились с РГАЛИ и долго возвращали.)
      Еще раз понравилось "Последнее искушение Христа" Скорсезе.
      Понравился "Вор" Чухрая-мл. и очень "Брат" с Бодровым-мл.
      С 1 по 10 декабря были в Нью-Йорке на юбилее Рязанова, на его вечере и презентации "Королевского журнала", ему посвященного (где и моя статья). Съездили хорошо, повидали всех друзей, жили на 42-й, но Нью-Йорк нам не нравится, кроме нескольких улиц в центре. Видимо, там нужно жить, а не приезжать. Это Элик был инициатором, чтобы нас пригласили (бесплатно). Очень была интересная встреча с Робсоном-сыном. Он очень славный. Я ему подарил "Идолов", где про его отца, про встречу Робсона-старшего с приведенным из тюрьмы еврейским поэтом Ициком Фефером и про то, что Робсон только изумился скверному виду своего друга и ничего плохого не подозревал.
      Оказалось, что Робсон-младший отлично помнит взволнованный рассказ отца, вернувшегося из Москвы в том далеком 1949 году. Но ни Галкин, ни Матусовский (а за ними и я в своем мемуаре) не могли знать о том, как на самом деле протекала встреча, что поведал певец сыну, и честно написали лишь о рассказе Ицика Фефера Галкину в тюремной больнице - не лучшем месте для откровенной беседы двух узников.
      "Отец взял с меня клятву, что я никому не скажу ни слова, - объяснил мне Робсон-сын, - иначе это может дойти до Москвы, и тогда уж наверняка Феферу не снести головы. Дело в том, что отец, конечно, поразился исхудавшему, испуганному своему гостю, который присел на краешек стула. Как только они остались одни, Фефер указал на люстру и завитушки потолка, и отец понял, что тот имеет в виду подслушивающие устройства - как-никак Робсон был не впервые в СССР. Он спросил, как произошла катастрофа, в которой погиб Михоэлс, тот отвечал, что не знает, а на самом деле молча приставил палец к виску и как бы нажал курок. На клочке бумаги Фефер написал "Михоэлса убил Сталин". Отец был потрясен, но, "играя на микрофон", стал спрашивать Фефера о его работе и семье, на что тот отвечал, что все в порядке, а на пальцах показал решетку... Отец, чтоб унять волнение, что-то рассказал и спросил, готовит ли он сейчас какую-либо книгу, на что тот ответил невнятно (для микрофона), а рукой показал петлю вокруг шеи... Отец стал его угощать фруктами, что стояли на столе, и написал: "Как вам помочь?" и "Что можно сделать?", на что тот помотал головой и ответил: "Спасибо, груша очень вкусная" или что-то в этом роде, разорвал бумажку и спросил, где туалет. Там он спустил обрывки в унитаз. Вскоре он сказал, что его мучит мигрень, попросил прощения за краткий визит - и отец проводил его до лифта. Вот как это было на самом деле.
      Робсон, увидев наяву, что происходит, страшно нервничал, был в шоке. Но его ждал огромный зал и за ним уже пришли (это был я. - В.К.), чтобы ехать на концерт. Отец никому не говорил об этом свидании, опасаясь повредить заключенным и оставшимся их семьям. Я это рассказываю тебе потому, что сейчас об этом можно говорить. Года два назад, когда Тристан Делл из фирмы U.S.S.U. работал над диском с песнями Робсона, я немного коснулся этой темы в аннотации, но у вас, кажется, не продают диск и аннотация не переведена, поэтому никто не знает, как на самом деле проходила встреча с заключенным в отеле "Москва"".
      Но на этом рассказ Поля-младшего не кончился, и компакт-диск, который сейчас выпустили в Нью-Йорке к 100-летию певца, имеет к этому рассказу прямое отношение. На другой день после описанного свидания, 14 июня, у Робсона был концерт в зале Чайковского. Он пел на семи языках и каждую песню предварял небольшим вступлением на русском - публика смеялась, аплодировала, ибо Робсон необыкновенно умел находить контакт с залом.
      Концерт кончался песней "Ol' Мan River"; и, спев ее, Робсон, чтобы остановить аплодисменты, вышел к рампе, поднял руку и сказал, что споет еще одну песню, которую он посвящает памяти своего дорогого друга Соломона Михоэлса, ранняя смерть которого глубоко его потрясла. Зал замер. Далее он рассказал о глубоких культурных связях американской и советской еврейских общин, о неумирающем языке идиш, на котором он споет песню еврейских партизан "Не говори никогда", боровшихся с фашистами в Варшавском гетто. "Этой песне меня научил один из выживших в гетто, и там есть такие слова: "Не говори никогда, что ты дошел до конца, не верь, когда мрачные небеса предсказывают тебе горькую участь, твердо надейся, что наступит час, о котором ты мечтаешь, и не теряй надежду никогда, не теряй никогда!""
      Не следует забывать о кампании космополитизма, бушевавшей в стране, и что Лубянка вела дела участников недавно разгромленного Еврейского антифашистского комитета. Публика сидела в глубокой тишине, пока одна молодая женщина не вскочила и не начала аплодировать. За ней поднялся весь зал, и Робсон долго не мог начать петь.
      Когда в Москве, работая над серией "Великие музыканты мира", американцы разыскали запись концерта, который тогда транслировался по всей стране, они не услышали ни одного слова, сказанного Робсоном о Михоэлсе и о содержании песни Варшавского гетто. Сталинская цензура тогда же вырезала всю его вступительную речь. Но песня "Не говори никогда", к счастью, сохранилась, и американские газеты называют ее "самой крупной жемчужиной в короне этого компакт-диска".
      Речь певца помнят те, кто был тогда в зале, кто слышал ее по радио, помню ее и я - но много ли нас? Однако сын Робсона, которому отец рассказал о вступлении к последней песне концерта, написал об этой речи в своих заметках. Благородные слова, которые были сказаны полвека назад, теперь преданы бумаге, а рукописи, как известно, не горят...
      В NY cмотрели "Фантом оперы" и "Чикаго", что мне понравилось, а Инне меньше.
      Никак не могу акклиматизироваться.
      ЛЮБИТЕЛИ ПОЖИРАТЬ ЧУЖОЕ ВРЕМЯ
      - Алло. Да, это я.
      - Не узнаешь меня?
      - Не узнаю. Извините, но мне некогда угадывать.
      - С каких это пор мы с тобой на "вы"?
      - Гм-м. Кто это?
      - Да Витя!
      - Какой именно?
      - А у тебя их много?
      - Много. Кто же это?
      - Ну ладно - Горохов!
      - А-а-а, здравствуй. (Чтоб ему пусто было! С ним я не разговаривал лет сорок, и ничего у меня с ним общего, кроме фильма о Робсоне, что мы снимали в 1959 году, и с тех пор не сказали двух слов.)
      - Так слушай, Вася. Кстати, ты знаешь последний анекдот про синагогу? Представь, приходит молочница к Рабиновичу...
      - Подожди, Витя, у меня лук подгорает (помешиваю и возвращаюсь). Извини.
      - Да, на чем я остановился?
      - Приходит Рабинович к молочнице.
      - Зачем?
      - Я не знаю, это ты же рассказываешь...
      - Ну, все равно. Только не Рабинович, а милиционер. И сразу...
      - Ой, подожди, я убавлю газ под супом.
      - Ну ладно, убавил? Ты что, суп варишь? Я уже давно перешел на глазунью. Да, так о чем мы? Напомни.
      - Что-то про Рабиновича и милиционера.
      - Совершенно верно. Кстати, тебе не звонил Макс с Би-би-си?
      - Звонил. Но извини, я переверну котлеты.
      - Так ты еще и котлеты переворачиваешь? Так что Макс сказал?
      - Меня не было дома, и он будет снова звонить. Подожди, я сниму чайник.
      - В общем, если будет Макс звонить, ты ему скажи... Впрочем, не говори ничего. Так ты мне не даешь никак рассказать. Этот милиционер решил уконтрапупить молочницу... или нет, скажи ему, что моя книга уже раритет и вряд ли он ее купит в Лондоне.
      - Ничего не понимаю. Подожди, я солью макароны. Извини.
      - Слушай, с тобой невозможно разговаривать. Чем ты занят?
      - Я-то готовлю обед, а что ты делаешь? Ведь "Националь" закрыли! И чем же ты занимаешься?
      - Договариваюсь с Максом, но не знаю, о чем с ним можно говорить, а о чем нельзя. Ты о чем с ним говорил?
      - Я с ним вообще не говорил. Подожди, там пищит домофон, я открою дверь. (Отсутствую дольше, думаю, что он повесит трубку. Ничуть не бывало.)
      - Что у тебя там случилось?
      - Ничего, пришел редактор, мы должны с ним работать.
      - А ты работаешь?
      - Да, Витя. Так в чем дело конкретно?
      - Ну, это долгая история. (Плетет что-то действительно несусветно длинное, а я вспоминаю, посолил ли суп. И с трудом понимаю, что ему нужен телефон Макса в Лондоне, которого я не знаю.) Ну ладно, если Макс позвонит, дай ему мой номер (которого я тоже не знаю и знать не хочу). Ну пока, звони!
      Ну что за напасть?! И на дню - не одна такая.
      1998
      В конце декабря приезжала Рина из Таллина, очень славная девушка, жила у нас три дня. Осмотрела всю Москву, даже в Мавзолее побывала. Купили ей билет в Большой на "Богему" - впервые в Большом - вернулась, мы думали, что она переполнена красотой и впечатлениями, а она первой же фразой - "Ой, там стулья в ложе стоят так близко, что я упиралась коленками!" Ну, а сама опера? "Так они же пели по-итальянски, я почти ничего не поняла". Вот и старайся после этого, езди, выкупай билеты, я, чай, не мальчик.
      Потом оттуда же приехали - в день ее отъезда - Лева с Рут, как говорит Рязанов, "Одна коза сменить другую спешит". Они тоже славные, и им тоже с хлопотами достали билеты в Большой на "Спящую", вернулись: "Пол скрипит в фойе". Ну а балет? "Кордебалет уже танцует не так, как раньше". Вот и старайся после этого, Инна, чай, не девочка.
      Новый год встречали у нас с Генсами. Раздавали подарки.
      Очень интересная выставка Нуреева у Нат. Рюриковой, очень-очень.
      По ТВ смотрели открытие колобовской оперы, очень понравилось, особенно хор из "Набукко". Вместо Зеркального театра выстроили прекрасный зал.
      "Балет и мода - Плисецкая и Карден", широко разрекламированное шоу пыльное и провинциальное. Балет Таранды на уровне рекламы кариеса и прокладок, М.П. в четвертый раз появляется в платье с треном, одном и том же. И публика одна и та же смотрит одно и то же. Какое-то непонимание, что Москва изменилась, что на фу-фу не проедешь. Платья Кардена - поразительные, но сам показ - провинциальный. И М.П. после платья, которое приснилось Кардену и которое он соорудил для нее - смотреть его надо тоже в темноте, еле освещенное - как сон, в финале снова вышла в прежнем, с треном. Тут уж не было никаких сил - все это для глубинки, где ничего не видели - да и то теперь все всё видят по ТВ. Но сами платья Кардена замечательные, единственное, что там было заслуживающего внимания. И мы с Инной сказали, что для нас карьера М.П. осталась позади и больше ходить на эти шоу мы не будем.
      Смотрели на кассете очень интересные четыре передачи Элика о Ромене Гари не отрываясь. Но ОРТ берет при условии, что сделано будет две части. Невежды. По-моему, будет хуже. (И стало хуже.)
      29 января. 16 января была панихида по Лиле Лунгиной. Мы ее знали недолго, но как-то сразу друг другу понравились. Прочел ее последний перевод Гари (Ажара) "Страхи царя Соломона". Талантливо, но длинновато в середине.
      Замечательный концерт памяти Высоцкого. Современные певцы поют его репертуар. Это вам не юбилей Пугачевой, где принцип был тот же, но все безголосые и пошлые. Здесь - все настоящее. Режиссер Александр Кальянов, по идее Никиты Высоцкого, Кальянова и еще кого-то.
      Элик дал читать недоделанный сценарий "Тихие омуты". Нам совсем не понравилось. Что я и сказал ему и Брагинскому. Все расстроились, но согласились.
      Была Наташа Галаджева, принесла очень красивый каталог-альбом Пети Галаджева. Показывала его рисунки и про один карандашный сказала "Это молодой Горовиц". Мне показалось непохожим, а, наоборот, я смутно вспомнил, что это, кажется, автопортрет Бердслея. Она категорически отрицала, но после ее ухода, открыв монографию о Бердслее, я убедился, что это именно так.
      Элик с Эммой уехали отдыхать на Валдай.
      Меня совершенно замучил издатель "Королевского журнала" Царегородцев из США, требует фотографии. Как будто я у него служу.
      Прочел с интересом "Раневскую", которую издал Захаров.
      Какая умница Раневская, как правильно написала про Полонскую, как точно!
      Полонская иногда заходила к Фаине Георгиевне, хотя Раневская не могла забыть и простить легкомыслия Норочки в молодости - считала, что та должна была понять, кем был Маяковский. Раневская записала тогда:
      "Сплетен было так много в то время, потом читала ее воспоминания и просила ее не показываться у меня, хотя бы год - она славная, только славная, как Натали, не понимающая, кто рядом". И потом еще: "Чем чаще вижусь с Норочкой Полонской, тем больше и больше мне жаль Маяковского".
      Какая умница Раневская, как много разгадала, о чем и сегодня еще плетут. Очень люблю ее.
      На стр. 105: "Вчера была Лиля Брик, принесла "Избранное" Маяковского и его любительскую фотографию. Говорила о своей любви к покойному... Брику. И сказала, что отказалась бы от всего, что было в ее жизни, только бы не потерять Осю. Я спросила: "Отказались бы и от Маяковского?" Она не задумываясь ответила: "Да, отказалась бы и от Маяковского, мне надо было быть только с Осей". Бедный, она не очень-то любила его. Мне хотелось плакать от жалости к Маяковскому, и даже физически заболело сердце".
      Какая прекрасная Раневская, как ставит все точки над i. Как все понимает тонко, и как я люблю ее за это.
      10 марта. Все время плохо себя чувствовал, слабость. Наконец сделали исследование при помощи Тани Штейн и обнаружили кисту в почке.
      С 16 марта по 10 апреля в больнице мне делали полостную операцию удаление почки с кистой. Завтра, 4 мая едем на неделю в Матвеевское, чтобы Инна пришла в себя, очень она измучилась. Прооперировали в 52-й больнице, прошло благополучно, но я ужасно перенес наркоз, просто сошел с ума. И сердце стало хуже. Но нашли врачей, и все наладилось.
      УЛАНОВА
      ОСКОЛКИ ПАМЯТИ
      В больнице узнал, что умерла Уланова. Много думал о ней, об этом явлении, хотя знал ее и видел обидно мало...
      И не мог не вспомнить, какую тонкую, умную и простую мысль высказала Нина Берберова:
      "У каждого человека есть свои тайные, чудесные воспоминания... какие-то особенно драгоценные клочья прошлого... Мы знаем, что от этого воспоминания в реальной жизни не осталось ничего: молодые или старые его участники либо умерли, либо неузнаваемо изменились, сам дом сгорел, сад вырублен, местность трижды переменила название, может быть, на том месте разросся дремучий лес или наоборот - сделали новое море. Мы с этим своим воспоминанием совершенно одни на свете, с ним наедине, мы с ним с глазу на глаз.
      И когда мы умираем, то эти прелестные, тонкие, тайные, только в нас существующие видения тоже умирают. Их никто никогда не восстановит. Каждый человек есть сосуд, в котором живут эти мгновения. Аквариум, в котором они плавают".
      В связи с этим об Улановой. Что могут дать какие-то кусочки великой, но скромной жизни, незабываемые блестки творчества, воспоминания, давно пережитые мной, такие незначительные, но живущие во мне до сих пор эти клочки прошлого? Поворот головы, цвет платья, полувзгляд, остановленный на встречном?.. И все же.
      Впервые я увидел Уланову в 1937 году на песчаном отсеке дачи Алексея Толстого на Селигере, она спустилась с книгой, расстелила подстилку и легла в тень кустов. Мне было велено не пялить глаза. Какая-то женщина на подносе каждый раз приносила ей небольшой кувшин с молоком и миску малины.
      Как-то встретили ее мы, несколько туристов, на прогулке в полуразрушенном селигерском храме, она гуляла одна среди руин, с палкой и небольшим букетом лютиков. И мы смотрели на нее во все глаза, идя стороной. Более полувека назад!
      Потом была декада ленинградского искусства, где я смотрел "Ромео..." и по молодости, воспитанный на "Коньке-Горбунке", ничего не понял. Но помню, что был и сидел высоко.
      Кажется, в конце сорокового был вечер балета в зале Чайковского, кто танцевал - не помню. Уланова с Вл. Преображенским - "Элегию" Массне в греческих хитонах. Кончалось тем, что она, сраженная страстью партнера, опускалась спиной на пол сцены, закрывала руками лицо, и наступала темнота.
      Я этого номера не видел ни раньше, ни позже... И успех такой видел впервые. Она выходила, кланялась в пояс и исчезала. Овации и крикам не было конца, зал поднялся. Наконец она несколько раз отрицательно покачала головой и скрылась. После нее как бы не осталось ничего. Ах, это не было снято, да и то, кажется, нельзя было бы на экране ощутить то, что мы видели в натуре. Есть такие вещи, которые пленка не в силах передать.
      Это было незабываемо, и ощущение ее "Элегии" не исчезнет во мне никогда.
      В "Ромео..." она заколдовывала первым появлением, когда стояла, замерев. Казалось, что живому человеку такое неподвластно. И второе врезалось - она выбегает на балкон, видит убитого брата, отворачивается и застывает в непередаваемой горечи...
      Ее пробег к Лоренцо. Это ощущалось классическим, существовавшим вечно, как "Мадонна" Боттичелли. Она еще только собирается броситься сломя голову к Лоренцо, а музыка уже вся в мощном звучании ее трагедийного порыва. Впрочем, ее даже не слышно, публика в преддверии (в преддверии!) пробега Джульетты перекрывает аплодисментами оркестр до конца сцены...
      В театре я это видел давно-давно, и это незабываемо. Кстати, в фильме Л.Арнштама эта сцена снята блестяще и каждый раз производит сильное впечатление. И всегда это заставляет меня вспомнить знаменитый пробег Алисы Коонен в "Мадам Бовари" - не менее виртуозный по исполнению, но совсем в другом стиле.
      "Красный мак" в начале пятидесятых давали в честь приезда Мао Цзэдуна. Уланова танцевала Тао Хоа, в пижамке, в черном паричке с пробором, который очень ей шел. Партнер - Лапаури. В зале была Лепешинская в темно-зеленом платье, которая беспрерывно мельтешила и лезла всем на глаза. Дело в том, что это была премьера, а премьерш двое - она и Уланова. Но танцевала все же Галина Сергеевна, а Лепешинская все суетилась в первом ряду, чтобы обратить на себя внимание. И обратила-таки. Мое во всяком случае.
      Уже в восьмидесятых с оператором Хавчиным снимали Семеняку с Улановой репетицию "Спящей...". От Улановой глаз нельзя было оторвать. Каждое движение, даже слегка показанное, чуть намеченное, было исполнено красоты. Часто прищелкивала пальцами. Немолода, с девичьей фигурой, элегантна, на высоких каблуках, в синем платье с широким поясом.
      Она делала свое дело, мы - свое. Когда репетиция закончилась, она обратилась ко мне (мы знакомы не были): "Все в порядке? Ничего больше не нужно?" Мы поблагодарили.
      На рождение к Файеру она с И.Тихомирновой заглянула на минуту, куда-то торопилась. Она была в пушистой, модной тогда шубке "канадский белек". В передней пообнимались с именинником, вручили презент, она помахала Люсе Ильющенко перчаткой и быстро исчезла.
      В день премьеры нашего фильма "Майя Плисецкая" я встретил Уланову в лифте, когда поднимался к Майе. Она же поднималась к своей подруге Капустиной, что жила на том же этаже.
      Я спросил Майю - не пригласить ли Уланову на вечер? - "Да, конечно. Только сделай это ты. Тебе удобнее. И дай билеты". Я позвонил в квартиру Капустиной, спросил Галину Сергеевну. Представился и сказал, в чем дело. Она поблагодарила и ответила, что если выкроит время, то придет. Но времени у нее не нашлось.
      Впервые на сцене я увидел ее в "Жизели" и был по-настоящему потрясен. Личностью, танцем, игрой, чем-то необъяснимо-неуловимым. Как-то, глядя на экране коду вариации первого акта, Плисецкая сказала: "Не понимаю, как она танцует, почти не касаясь пола?"
      Уланову в "Жизели" я видел три раза с Габовичем и с Фадеечевым. Мирта была Майя. "Я люблю танцевать с Улановой, - сказала мне тогда Майя, - на ее спектаклях всегда творческая атмосфера, все подтягиваются, и публика это чувствует".
      С Улановой Майя танцевала и в "Бахчисарайском фонтане". Уланова - Мария, Плисецкая - Зарема. И хотя это тоже был балет Улановой, но по исполнению и значению роли были равные. Майя говорила: "Я забываю и иногда сильно ударяю Марию деревянным кинжалом. Потом извиняюсь перед Галиной Сергеевной, а она всегда - ничего, ничего, неважно..."
      Поехали они обе сниматься в "Бахчисарайском..." на "Ленфильм". Фильм "Мастера русского балета". Оба билета дали Майе. Я прихожу провожать. Накрапывает дождичек. Стоит у вагона Уланова под зонтом, ее не пускают без билета. Майя приходит, конечно, перед самым отходом и что-то смущенно говорит, а та - "ничего, ничего, неважно" - и юрк в вагон...
      В шестидесятых затеяли у нас на студии сделать фильм об Улановой. Режиссером назначили Мусю Славинскую, пожилую тетку, напрочь не знающую балета. Всегда молчаливая, она делала вид, что обдумывает что-то. Чудовищная зануда.
      И вот в маленьком зале смотрят старые пленки Улановой - "Лебединое", "Бахчисарай", еще что-то. Уланова себе очень не нравится. И против использования пленок. Муся бубнит про план, зарплату группе, еще какие-то глупости. Уланова тихим голосом - свое. Та опять про план. Уланова спрашивает: "А можно мне выкупить все эти плохие пленки? Я заплачу студии все убытки. Но не останутся для будущего мои неудачные выступления". Долго и тихо они спорили, Уланова так ничего и не добилась - все, что неудачно, навеки хранится в сейфах и показывается по ТВ.
      Потом я слышал такие же просьбы от Плисецкой, но тут уж я как мог постарался. Обе они чувствовали "мо" Раневской, сказанное несколько позже: "Плохо сняться - это плюнуть в вечность".
      Как больно, что Улановой более нет...
      5 мая. Матвеевское. Приехала Майя получать орден. 44 дня была в Японии, танцевала. Сначала с Тарандой, потом со звездами балета. Восьмой десяток!
      Вчера она была в гостях у Анель Судакевич, которой 92 года. Говорит, что красавица и ВСЕ свои зубы. Я помню ее мать в пятидесятых годах, она лежала очень старая и больная в соседней комнате и время от времени басом просила: "Дайте яду"...
      На днях по ТВ фильм Сокурова "Квартира Козинцева" - неописуемо бессмысленно, и Валентина Георгиевна сказала только одну фразу: "Если хотите вымыть руки, то выключатель налево". Такая интересная квартира, но не рассказано ни слова ни о чем. Что за дутая фигура этот Сокуров?
      14 мая. Обедал Анохин, растолстел, принес книгу о Васильеве, очень хорошо изданную. Читать не буду, так как все уже читал сто раз. Лежу дома после операции.
      Был три дня Франсуа-Мари неописуемой красоты в черном бархатном костюме в связи с выставкой фото в Большом манеже. Инна сегодня была и говорит, что интересно. Без Л.Ю. и тут не обошлось, выставлена ее большая фотография, и в каталоге приведена цитата из моих "Идолов". Приходила Флора, принесла каталог выставки Тышлера, красиво издан.
      Элик с Эммой в Испании, ему подарили путевку, набирается сил перед фильмом. Элик очень помог с больницей.
      Пока я реабилитировался в Матвеевском, умерла тетя Валя, ей было девяносто. В последние годы у нее был сильный склероз и она не узнавала родных. Очень я ее любил и очень горюю. По сути - если бы не она, неизвестно, что с мамой и со мной было бы в войну. Похоронят ее тоже в Кратово.
      Очень плохо со здоровьем у Зои, и никак не могут определить, что с нею. Она еле ходит, и больница не помогла.
      Политики сошли с ума окончательно. Конкурент Лебедя заявил по ТВ, что тот писает в постель.
      Два плохих ведущих на ТВ - Урмас Отт и Андрей Караулов. Удивительно плоские и неинтересные вопросы задают. А Рязанов, кстати, ни одного неинтересного вопроса не задает.
      28 июля. За это время умер Эмиль Брагинский. Живем на Икше, погода сумасшедшая, но Инна много купается. Из Америки пришли три "Королевских журнала" с моими материалами и Инниной публикацией об отцовской библиотеке. Но денег заплатили половину.
      Сегодня был Захаров, который принес мою рукопись о Л.Б. с замечанием, которое я не могу принять: обязательно должны быть сплетни и слухи. Я оставил рукопись у себя, и все осталось в подвешенном состоянии. Не хватает моего голоса в хоре хулителей!
      Для Захарова я написал раньше 100 страниц любовной истории Л.Б. и В.М., но он предложил ее отдельно не издавать, а сделать 20 листов книгу о Л.Б. - с М-м и после него. Буду переделывать, добавив к написанному ранее написанное. Облегчает работу компьютер, но затрудняет то, что надо переделывать уже написанное.
      Алле делали операцию, и она живет на даче.
      У Элика прокол со сценарием, который он написал с Брагинским. Денег на фильм нет, и все обманывают. Сейчас он на Валдае.
      21 августа. Лето паршивое. Было несколько дней жары, а все остальное время холод и дожди. Я переделываю Л.Б., стало лучше, но сплетен все равно нет и неизвестно, что будет дальше.
      В Москве сменяли двух маленьких Бурлюков на одну большую картину Гаяне Хачатурян, где изображены Елена Ахвледиани и молодой Параджанов.
      Смотрели "Страну глухих" Тодоровского-мл., которая нам понравилась.
      Прочел вторую половину романа Маканина "Андеграунд...", мне понравилось. А новый роман Аксенова поначалу интересен, а вторую половину топчется на месте и скучно.
      Замечательный роман-биография Анатолия Рыбакова в "Вагриусе".
      Интересна толстенная книга Феликса Розинера "Некто Финкельмайер".
      Вышли "Письма Козинцева", которые прислала Валентина Георгиевна. Из моего письма к ней:
      "...Книга замечательная. Я прочел ее всю, начиная с предисловия и кончая выходными данными. И спешил домой, зная, что в почтовом ящике меня ждет письмо от Григория Михайловича...
      Первым делом я прочитал Ваш роман, ничего этого я не знал, и все как-то целомудренно и благородно, деликатно. Потом меня очень трогало слово ПАПА, которое встречается на страницах. Это как-то неожиданно для меня по отношению к Г.М. И обратил внимание, как Трауберг все время невпопад все предлагает и пишет несуразности. Что за человек?
      Очень мне была интересна переписка с Юткевичем, на закате. Без сентиментальности, но с такой любовью и сожалением, предчувствием ухода и в то же время с чувством юмора, которое нигде не покидает Г.М. Чего стоит письмо о "Макбете" Поланского. И до последнего дня неиссякаемый интерес к искусству, книгам.
      Какие прекрасные письма к Любови Михайловне! И вообще всюду проходит семья, которая так согревает жизнь человека, Г.М. становится, например, в моих глазах совершенно неожиданным.
      Словом, писать рецензию мне не хочется, не умею, а хочется поблагодарить Вас за огромный труд и радость, которую Вы доставили, открыв мне еще одну сторону (и не одну) жизни Григория Михайловича..."
      25 августа. На Икшу приезжал журналист Игорь Зыбин и брал для газеты "Настоящее время" большое интервью насчет будущей книги о Л.Ю.Б. Вилами по воде эта книга.
      Мою книгу о Параджанове продают в магазине "Армения", между лавашем и сулугуни.
      Инна делает ковер для Мишки в Израиле.
      Очень болеет Федя Чеханков.
      Долларовый кризис, и наступает инфляция, жуть. Все вздорожало.
      Теперь об Аркадии Ваксберге. Мы ошарашены Ваксбергом. А дело было так: год назад Захаров предложил мне писать книгу о Л.Б., готовил договор, но вдруг звонит и говорит, что на книжной ярмарке анонс книги Ваксберга о Л.Ю. Аркадий за неделю до этого был у нас, подарил "Коллонтай", рассыпался в комплиментах об "Идолах", я его свел с издательством, где взяли печатать его "Горького", и, расточая поцелуи, он улетел в Париж, где живет постоянно. И Захаров мне говорит - свяжитесь с Ваксбергом, узнайте, если это так, то мы не будем делать Л.Ю. Я звоню в Париж:
      - Так, мол, и так, Аркадий, здесь заявлена ваша книга о Лиле Юрьевне. Так ли это? Я интересуюсь, так как мне тоже предложили писать ее биографию.
      А он буквально:
      - Да что вы, Васенька, это они там перепутали с Коллонтай, какая Лиля Брик? И вообще я считаю, что вы закрыли эту тему своими "Идолами".
      - Ну, я так не считаю, о ней еще можно писать и писать, но нехорошо, если выйдут сразу две книги одновременно.
      - Нет, нет, я не собираюсь о ней писать, - врет он из Парижа. - Ее спутали с Коллонтай!
      "Хорошо еще, что не с Крупской" , - подумал я и удивился, ибо "Коллонтай" уже вышла.
      Результат известен: в "Неделе" появились главы из книги Ваксберга "Сводить с ума - геройство" - о Л.Ю.Б.
      Но я, поверив ему, заключил договор и все лето работал.
      Получилось 15 листов, сегодня Захаров забрал, сказал, что будет читать и пусть лежит рукопись ("как драгоценным винам, настанет свой черед"). Но сейчас издательства разоряются и, действительно, пусть лежит у Захарова до лучших времен.
      30 октября. 26 октября Захаров прислал сокращенную до двухсот страниц мою рукопись, с тем чтобы я ее подправил, перевел на дискетку и в течение трех дней прислал обратно - он собирается ее издать в мягкой обложке в ноябре. И вместо ста фото - двадцать. Мы с Инной все сделали и отослали ему.
      Дело в том, что он прочел Ваксберга, увидел, что книга не похожа, и решил печатать, но подешевле и потоньше. Блядь Ваксберг пересказал мою главу из "Идолов" своими словами, как школьники пишут изложение "Попрыгуньи". Кроме того, он нафантазировал несуразности и протиражировал сплетни из "Катаморана", против которых боролся еще Маяковский. Но у него есть вещи возмутительные: Л.Ю., оказывается, была подвержена запоям(!), из которых В.А. ее несколько раз выводил. Это при том, что она еще с довоенных времен терпеть не могла водку, вино еле пригубливала, а после инфаркта в 50-м году не пила ни капли. Теперь я не удивлюсь, прочитав, что она была наркокурьером или обчистила соседский чердак.
      Затем Ваксберг утверждает, что Людмила Владимировна, сестра поэта, строила планы выйти замуж за моего отца - при том, что они вечно испытывали антипатию друг к другу. Но так ему кажется интереснее, хотя и бред. Намекает, что Эльза и ее мать имели шуры-муры с ГПУ, а уж про романы Л.Ю. пишет, будто это выдуманный персонаж.
      Ну, посмотрим, что будет с моей обкорнанной книгой.
      Феде сегодня немного получше. Валерию Ильичу Зарубину*, бедняге, надо вырезать опухоль в голове - это при том, что жена только недавно вернула его с того света. Муж Жени Зверевой, Борис Альтшуллер, пошел своими ногами в больницу, и там выяснилось, что у него ураганный рак, все в метастазах, и он умер на третий день! Послезавтра похороны. Наш Вова Генс попал в автомобильную аварию (не по его вине) и лежит дома с ушибами и в гипсе. 27 октября в Литмузее должна была открыться выставка Саши Галича (куда мы дали какие-то экспонаты), и в этот день была панихида по Вале Гинзбургу, его родному брату, талантливому оператору... Как все ужасно!
      Показывали сто лет МХАТ, сборище пьяниц и бездарной дилетантщины. Я уснул, а Инна потом сказала мне, что вдруг на сцену вышла самодеятельная хрупкая узбечка со странными телодвижениями, оказалось - Майя в индийском танце. Докатились. Украинское ТВ взяло у меня интервью для фильма о Майе - в украинском посольстве.
      Поставили в Инниной комнате новую немецкую балконную дверь.
      Элик ездил на 10 дней в Париж просто так, ему на юбилей подарили билеты.
      Приезжал Саша Васильев из Парижа, была презентация его толстенной книги "Красота в изгнании" - о домах моды, портнихах в эмиграции. Том толстенный, дорогущий (500 р.), материалу собрана уйма, но мне было не слишком интересно.
      Я понял наконец, в чем разница между нашими фильмами и мексиканскими сериалами. У нас вся мебель стоит по стенке, а у них шикарно разбросана по комнате, вперемежку с лампами - у них много места, комнаты большие.
      В очередных "Киноведческих записках" беседы с Н.Михалковым и С.Соловьевым - такая заумная фигня. Сами не знают, чего говорят.
      Относительно того, как врут и подличают знаменитости не хуже базарных торговок. В войну Брехт в Голливуде регулярно встречался с Елизабет Бергнер и ее мужем, чтобы разработать свой замысел. Тем временем Бергнер нащупывала почву и выяснила, что продюсеров этот замысел не интересует, и она не стала продолжать работу. Муж ее, однако, обратился с этой идеей к Билли Уайлдеру, и один из знакомых Уайлдера купил ее за 35 тысяч долларов. И стали работать без Брехта, не заплатив ему ни цента. Брехт пишет в дневнике, что, кроме одного эпизода, версия совпадает абсолютно. Инцидент послужил ему поводом для написания стихотворения "Стыд".
      Когда меня ограбили в Лос-Анжелесе, городе,
      Где торгуют грезами, я поймал себя
      На том, как схватил за руку вора,
      Такого же изгоя, как и я,
      Читателя моих стихов...
      А тут - Ваксберг. Сошка, но не такая уж мелкая.
      16 ноября. Вчера вернулась Инна из Израиля, куда летала повидать Мишину семью. Там все плохо, он в плохом состоянии, Лия его отринула, он без работы и т.п. Только Марк оказался толковым мальчиком. На ковер, который Инна ткала все лето, не разгибаясь, для новорожденной племянницы, еле взглянули и швырнули в угол. Все там как-то безнадежно.
      6-го я выступал на вечере памяти Галича в ресторане, вечер устроило "Яблоко". Три дня жил у Элика на даче, там прелестный маленький домик, из которого выехали жильцы.
      Смотрел фильм о Рембо и Верлене с Ди Каприо про двух негодяев - Рембо по отношению к Верлену, а Верлена по отношению к жене. Ни одного стихотворения в фильме. Попробовал читать Рембо, ничего не вышло, и покончил с ним навсегда. Смотрел еще раз "Невинный" Висконти - прекрасно, но тоже про мерзавца.
      Хоронили милейшего человека, Валерия Зарубина, после операции опухоли на мозгу. Сидел человек у себя в музее и вдруг упал в обморок. Стали обследовать и нашли эту опухоль. Ужасно его жаль. Только что вышел из печати его второй том "История балета ГАБТ", первый - об опере. Серьезный, интереснейший труд. Очень Зарубина жаль.
      Вернулась Демидова после отдыха на Женевском озере. Говорит, что само озеро на третий день вызвало у нее жестокую депрессию. Оказывается, так со всеми. Ну и ну!
      18 ноября в день рождения Рязанова ему вручали во французском посольстве орден Искусства и литературы. Очень заслуженно. Красивый особняк, и был пир.
      Федю подправили в больнице, он дома, уже был в концерте и в конце месяца собирается играть "Идиота". Слава Богу!
      Сыграл. И угощал нас в ресторане бранчем, всех, кто за ним ухаживал в больнице. Было шикарно.
      С пятницы на субботу в Петербурге убили Старовойтову. Ужасно! Хоронили ее в 8 вечера, и Гайдар призвал всех по ТВ в знак траура погасить у себя в квартире на две минуты свет. Мы погасили и посмотрели в окно: свет погасили в считанных окнах! Какое бездушие, серость, равнодушие. Чего же хотеть от такого бесчувственного быдла...
      Читаю книгу из серии "100 великих...", в данном случае любовниц. Конечно, не обошлось без Л.Ю., целиком списано у меня - тут уж никуда не денешься. Но вот что интересно - слова "любовник" и "любовница" во времена СССР были синонимами чего-то нехорошего, постыдного. На этом мы воспитаны. А сейчас читаем, что у такой-то было столько любовников, а этот не пропускал ни одну и никого это не шокирует. И никого не шокировало бы по отношению к Л.Ю. Однако с нею дело особое - ее любовное поведение с другими мужчинами заставляло страдать великого поэта, мучиться, искать утешения у других женщин, которые не могли заменить ему Лилю, и чем это кончилось - известно. Вот почему она исторически вызывает такую неприязнь и чем дальше - тем у большего числа людей. Ведь почти никого не осталось, кто помнит ее живую, обаятельную, щедрую, умную, и скоро не останется никого. Останутся ее измены, нелюбовь и смерть гения. Хотя, как известно, сердцу не прикажешь.
      Вот кто ее сейчас, в 98-м, хорошо помнит, то есть часто видел? Мы с Инной, Плучеки, Луэлла, Кома Иванов, Успенский, Мирочка Уборевич, Вознесенский и Зоя, Соснора, Добровольская, Кулаков, Смехов, Майя и Щедрин, Флора Тышлер, Н. Волкова... Тина и Мариолина. Во Франции Фриу - остальные эпизодически. Но никто не пишет о ней, а если пишут, то сплетни.
      4 декабря. Вчера с Андреем Ереминым, коллекционером и наследником Фиалки Штеренберг, были у нее в квартире. Вещи Штеренберга неописуемой красоты. Особенно нам запомнился портрет его работы двадцатых годов - Кики, обнаженная. Очень красивая, и она, и портрет. Картин в коллекции - уйма.
      Ольга Викторовна Третьякова (Гомолицкая) была выслана за мужа Сергея Третьякова. Таня, ее дочь, каждый свой отпуск ездила к ней в деревню, куда-то далече. Л.Ю. два раза давала ей деньги на билеты. А однажды мы с Л.Ю. зашли в "Восточные сласти" на Арбате и встретили Таню, которая собиралась ехать к маме, что-то ей покупала. Лиля сказала: "Таня, я хочу послать Оле кофе, ты возьмешь?" Та смутилась, а Л.Ю. купила два кило кофе, смолола его в магазине и отдала счастливой Тане. "Там, наверно, нет у нее кофемолки?" Поцеловалась с Таней, и мы пошли по своим делам.
      Опять чудесные новеллы Миши Ардова про Ахматову в связи с записными книжками. Оказывается, ей подарили пустой экземпляр "Тысячи и одной ночи" и она туда все записывала, я с интересом прочел. А нам подарили пустой экземпляр "Библии", огромный, но мы туда ничего не записываем, сделали гостевую книгу, кому она нужна?
      Успенский читает лекции в Чили, обменяли на Пиночета.
      В Думе взбесились окончательно - хотят восстановить памятник Дзержинскому. Соскучились. У меня нет слов.
      Приезжал Яков Иосифович* из Нижнего Новгорода с сыном. Привез корректуру папиных и маминых воспоминаний о Маяковском. Все прочитал, сокращал, писал предисловия, искал иллюстрации - замучился. В понедельник должны заехать его курьеры и забрать вместе с моим письмом:
      Уважаемый Яков Иосифович!
      С Вашими наркокурьерами посылаю:
      Выправленный в силу способностей текст. Кое-где я, может, перестарался с купюрами (особенно в последней части), так Вы восстановите.
      Три предисловия отпечатаны и вставлены куда надо.
      (ВАК, ГДК, "Хроника")
      Именной указатель
      Фото по Вашему списку почти все - нет только нас всех на диване в объятиях феминистки. Чего нет в фотографиях, то есть в книгах - Будетлянин, Эльза Триоле и Родченки. Берегите их как зеницу ока и Будетлянина верните при первой возможности - остальные есть в дублях. "Фининспектор" есть в двух книгах Родченки.
      Непонятно мне, как будет называться книга на обложке - ЗАпечатанная бутылка или РАСпечатанная бутылка. Мне кажется, что лучше РАСпечатанная.
      Мы с удовольствием прочли Евстигнеева, Гафта не успели - замучила работа из Новгорода...
      Если чего еще надо - звоните, пишите. Все сделаем.
      Инна кланяется. Привет Володе.
      Пока что в ясном уме и твердой памяти
      честь имею
      Москва, 3 дек. 98, холодно и противно.
      7 декабря. В издательстве ЭЛЛИС ЛАК, где работают над перепиской сестер и куда нас сосватал покойный дорогой Зарубин, вышли "Неизданные сводные тетради" Марины Цветаевой. Мне было и скучно, и неинтересно.
      "Вагриус" попросил, чтобы я принял участие в смутной телепередаче о книгах и всяких интересных историях. Пока что делают пилот. Вчера я рассказывал нечто. Там до меня Козаков, Окуневская, Нахапетов. Посмотрим - или не посмотрим.
      Совершенно зашиваюсь в фотоархиве. Ничего нужного не могу найти. Надо придумать какую-то систему и разложить. Правда, я так делал не раз, но не помогает. Очень от этого устаю.
      Теперь взялась Инна, возится уже несколько дней, а конца не видно.
      12 декабря. Позавчера был вечер памяти Юрия Никулина в "Общей газете". Очень смеялись, и прекрасный был народ. Хорошо выступали Гурченко, сын Никулина, А.Герман и др., плохо, общо - Баталов, Этуш.
      На сегодня Гурченко пригласила нас на свой мюзикл, но утром позвонила, что Таранда сломал колено... Вот несчастье.
      Прочитал мемуары Ольги Чеховой в "Вагриусе". Интересно предисловие Вульфа и ее глава о жизни в Москве с Михаилом Чеховым. Все остальное - один большой зевок, масса брехни, путаницы, которую Виталий называет тайной. И написано примитивно. Уж лучше бы играла да шпионила, а писали бы за нее другие.
      20 декабря умерла Леля Генс. Она очень мучилась жестокими болезнями, теряла память, плохо соображала и страдала от всего этого. Ушла из жизни она добровольно. Оторвался большой пласт нашей жизни. Все очень опечалены. Я все пристаю к Инне, чтобы она написала о ней для семейной хроники, жизнь ее была интересной, но пока не могу уговорить.
      В 10-м номере "Искусства кино" очень интересная статья С.Соловьева А.Липкова о Тургеневе и Виардо. Не столько об их отношениях, сколько о любви. Один к одному Маяковский и Л.Ю. Просто поразительно. Очень умно.
      Виктор Леонидов подарил нам альбом "Серебряный век" - фотографии, которые снимала мать А.С.Хохловой. Замечательно. Какая очаровательная Хохлова (Шура Боткина), и что потом с нею сделал Кулешов. "Куды ручки - куды ножки..."
      Идет юбилей Солженицына, и показали несколько картин по ТВ. Самая плохая и бездарная - Сокурова. Чистый шарлатан. Остальные смотрели с интересом.
      Перед Новым годом вышел мой огрызок о Л.Ю. (Из-за Ваксберга.) Название* чудовищное, дала редакция. Я увидел книгу, когда отпечатали тираж, и сделать ничего нельзя. Когда дарю книгу знакомым, Инна заклеивает слово "Мужчины". Написал предисловие, которое вклеиваем в книжку - но сколько можно?
      1999
      Под Новый год стал мучиться артрозом вкупе с радикулитом, но тем не менее поехали на два дня к Элику встречать Новый год и очень мило посидели, если не считать ужасающего ТВ, которое я не смотрел, а читал мемуары Сары Бернар, что тоже не подарочек.
      * * *
      Это последняя запись в дневнике Василия Васильевича Катаняна. 15 января ему поставили диагноз - метастазы в позвоночнике. 30 апреля он скончался. Среди страниц последней тетради я нашла листки, которыми посчитала возможным завершить этот текст. - И.Г.
      ПРИНЦИП ЗАИМСТВОВАН МНОЮ У БУНЬЮЭЛЯ:
      Я люблю осень, она гораздо красивее лета и не несет в себе удушающей жары. И скоро можно переехать в город, где жизнь войдет в привычную колею и все друг друга увидят.
      Мне нравится шум дождя ночью, сквозь сон, когда переворачиваешься на другой бок.
      Я действительно люблю и зиму, но без ветра. И чтобы снежно. Но в городе это несет с собою большие неудобства.
      Я не люблю жаркие страны, все эти пляжи и шикарные отели с бассейнами. Как жаловался один эмигрант: "Открываю окно, а там пальма!" Милое северное лето.
      Я обожаю рассказы о всяких киносъемках, о курьезах и знаменитых звездах, о театральных кулисах - только если это не сплетни.
      Я презираю сплетни, слухи - особенно по ТВ или в газете. А в мемуаре еще хуже, они перелезают в историю и остаются там навсегда, как мифическая цепочка Александрин в постели Пушкина. Вот Жванецкий сказал: "Одно неосторожное движение - и ты отец". Так и тут: "Одно неосторожное слово - и ты сплетник".
      Мне нравится...
      Я люблю...
      Я ненавижу репортеров, хотя сам долгое время в какой-то степени принадлежал к их отряду. Нынче большинство их превратилось в папарацци. Сколько мы видим некомпетентов, сколько намеренной дезинформации, какие глупые вопросы исходят от них. А сколько ерничества и выпендривания. Исключение единицы.
      Я люблю пунктуальность...
      В кино мне нравились и сейчас нравятся довоенные "Большой вальс", "Петер", "Веселые ребята". "Юность Максима" очень любил, но с годами вкусы меняются, и "Максим" мне сильно разонравился.
      Я не любил "Приключение" Антониони и фильмы Бергмана, пока не посмотрел "Фанни и Александра".
      Я любил и люблю оперу...
      Я ненавижу клипы. Не видел среди них ни одного интересного.
      Мне становится скучно, когда я предвижу драматургический ход, а в литературе поворот сюжета.
      Я делаю вид, что мне понравилось, - в случае если этого уже не исправить и автор ранимый, к которому я отношусь хорошо. В таком случае "НН мне друг, но истина дешевле". Особенно это легко делать по телефону.
      Я могу смотреть долго-долго на полотно Эль Греко.
      Раньше мне нравилось ездить в дальние края на съемки. Многое было ново, невиданно. Нравилось преодоление трудностей, если в результате съемка удавалась. Даже нравились бытовые неудобства, все эти ужасные дома колхозников и чайные. Они давали материал для интересных писем. Но с годами...
      Еще можно:
      Меня смешит...
      Я огорчаюсь...
      Я тяжело вздыхаю...
      Меня действительно радует...
      Я люблю...
      ФИЛЬМОГРАФИЯ
      В фильмографию не включены киножурналы "Новости дня", "Пионерия", "Московская хроника", "Иностранная хроника" и различные спецвыпуски, сделанные на монтажном материале. Обозначения: ч. - часть, ч/б - черно-белый, цв. цветной.
      1950 "На заводе имени Сталина" - 1 ч., ч/б. Дипломная работа.
      1951 "Юные спортсмены" - полнометражный (совместно с реж. Л.Дербышевой), ч/б.
      1952-1954 Киножурналы.
      1955 "Остров Сахалин" (совместно с реж. Э.Рязановым). Полнометражный, 6 ч., ч/б. Приз на кинофестивале в Брюсселе.
      "Советская экспедиция отправляется в Антарктику", 1 ч., ч/б.
      "МГУ - 200 лет" - 2 ч., ч/б.
      "В дальневосточных морях", 2 ч., ч/б.
      1956 "Рассказ о Кабарде" - полнометражный, 5 ч., цв.
      1957 "В Москве Фестивальной" - полнометражный, 6 ч.
      1958 "Сергей Эйзенштейн" - полнометражный, 5 ч., ч/б. Международная премия в Эдинбурге (Англия).
      1959 "Поль Робсон" - полнометражный, 6 ч., ч/б.
      "Дорога весны" - первая круговая панорама (совместно с Л.Махначем).
      "Звезды встречаются в Москве" - полнометражный художественно-документальный. 6 ч., ч/б.
      1960 "Всеволод Вишневский" - 2 ч., ч/б.
      "Песня над Москвой" - 2 ч., ч/б.
      "День военно-морского флота" - 2 ч., цв.
      "Страницы великой борьбы" - 2 ч., ч/б.
      1961 "СССР с открытым сердцем" - кинопанорам- ный, художественный.
      "Здравствуй, фестиваль" - 1 ч., ч/б.
      "В дни фестиваля" - 2 ч., ч/б.
      1962 "Юные ленинцы" - полнометражный (совме- стно с реж. И.Жуковской). 6 ч., ч/б.
      "Онкологи мира держат совет" - 2 ч., ч/б.
      "Теплые встречи на севере" - 2 ч., ч/б.
      "Американский балет в Москве" - 2 ч., ч/б.
      "Волшебный луч" - полнометражный (совместно с реж. Р.Карменом, И.Посельским, Л.Махначем). 7 ч.
      1963 "Наша Ярославна" - 2 ч., ч/б.
      "Флаг кинофестиваля поднят" - 1 ч., ч/б.
      "Огни кинофестиваля" - 1 ч., ч/б.
      "Мы с тобой, Куба" - 1 ч., ч/б.
      1964 "Майя Плисецкая" - полнометражный художественно-документальный. 7 ч., ч/б. Гран-при кинофестиваля в Бергамо (Италия), премия в США.
      "Москва, день поэзии" - 2 ч., ч/б.
      1965 "Дебют молодых" - 2 ч., ч/б.
      "Репортаж с фестиваля" - 2 ч., ч/б.
      "До свидания, фестиваль" - 2 ч., ч/б.
      "Когда поют солдаты" - 2 ч., ч/б.
      1966 "По Советскому Союзу" - киноальманах, 5 номеров.
      1967 "Аркадий Райкин" - полнометражный худо- жественно-документальный. 8 ч., ч/б.
      "Московский Международный кинофестиваль" - 1 ч., ч/б.
      1968 "В концерте 100 000 номеров" - полнометражный. 5 ч., цв.
      "По Советскому Союзу" - киноальманах, 3 номера.
      1969 "По Советскому Союзу" - киноальманах, 2 номера.
      Микрофильмы для "ЭКСПО-70":
      "Сергей Эйзенштейн",
      "Всеволод Пудовкин",
      "Братья Васильевы",
      "Александр Довженко".
      1970 "Композитор Родион Щедрин" - 3 ч., ч/б.
      "Ленину посвящается" (юбилейная выставка) - 3 ч., цв.
      "Большой визит" (приезд Жоржа Помпиду) - полнометражный (совместно с реж. Б.Небылицким). 5 ч.
      1971 "В одной московской школе" - 2 ч., цв.
      "На празднике народной Монголии" - 2 ч., цв.
      "Асуан - символ дружбы" - 3 ч., цв.
      1972 "Алим Ходжаев" - полнометражный. 6 ч., ч/б.
      "По Советскому Союзу" - киноальманах, 1 номер.
      "Встреча на Волге" - 2 ч., цв.
      1973 "Творчество воинов" - 2 ч., цв.
      "По Советскому Союзу" - киноальманах, 1 номер.
      1974 "Перечитывая Стасова" - 3 ч., ч/б.
      "Наш Пушкин" - 2 ч., цв.
      1975 "Вспоминая военную песню" - 2 ч., цв.
      1976 "Большой театр вчера и сегодня" - полнометражный, ч/б.
      1977 "Заключительный концерт Всесоюзного фес- тиваля народного творчества" - полнометражный, цв.
      "Композитор Александра Пахмутова" - 3 ч., цв.
      1978 "На концерте Людмилы Зыкиной" - полнометражный. 5 ч., цв.
      "Война в тылу врага. Партизаны" - полнометражный фильм из эпопеи "Великая Отече- ственная". 6 ч., ч/б. Ленинская премия.
      1979 "Будущее планеты" - полнометражный. 5 ч., цв.
      "Будапешт: братская встреча" - 2 ч., цв.
      1980 "На выставке "60 лет советского кино" - 3 ч., цв.
      1981 "Майя Плисецкая", полнометражный, новая редакция. 7 ч., цв.
      "Через гуманизм - к миру" - 2 ч., цв.
      1982 "За безъядерный Север" - 1 ч., цв.
      1983 "У истоков советской культуры" - полнометражный. 5 ч., цв.
      1984 "Красный Крест Эфиопии" - 2 ч., цв.
      1985 "Навстречу фестивалю" - 2 ч., цв.
      1986 "Будапештская встреча" - полнометражный. 5 ч., цв.
      1987 ""Бурда Моден" в Москве" - полнометражный. 4 ч., цв.
      "Цепочка жизни" - 3 ч., цв.
      1988 "Чем больше людей с гитарами" - совместный советско-болгарский полнометражный фильм. 5 ч., цв.
      "Анна Ахматова. Листки из дневника" - 2 ч., цв.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29