Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Изумруды к свадьбе

ModernLib.Net / Современные любовные романы / Холт Виктория / Изумруды к свадьбе - Чтение (стр. 14)
Автор: Холт Виктория
Жанр: Современные любовные романы

 

 


– Граф был очень добр, предложив Жаку стать управляющим в Сен-Вайяне, – заметила я.

– Иногда Всевышний подает нам знаки своей доброты.

Погруженная в свои мысли, я отправилась назад в замок. Конечно, убеждала я себя, в тот вечер Габриэль рассказывала графу о своих проблемах. И, зная о том, что она беременна от Жака, а Жак не в состоянии содержать и жену, и мать, граф назначил его управляющим в Сен-Вайян. В любом случае Дюраны были слишком стары, чтобы заниматься виноградниками. Конечно, все обстояло именно таким образом.

Да, я действительно изменилась: стала верить в то, во что мне хотелось верить.

Нуну несказанно радовалась, когда я наведывалась к ней в комнату, что я делала довольно часто. Для меня здесь всегда был приготовлен кофе, мы сидели и разговаривали чаще всего о Женевьеве и Франсуазе.

В то время, когда всю округу волновала филлоксера, единственной заботой Нуну была раздражительность Женевьевы.

– Боюсь, что ей не нравится жена месье Филиппа, – сказала Нуну, с беспокойством взглянув на меня. – Она всегда была против присутствия в доме женщины с тех пор, как...

Я не хотела, чтобы Нуну рассказала мне то, что я уже сама знала о графе и Клод.

– Прошло уже много времени с тех пор, – возразила я, – как умерла ее мать. Она должна была бы уже оправиться от удара.

– Если бы у нее был брат, все было бы по-другому. Но теперь граф привез сюда месье Филиппа и женил его на этой женщине...

– Уверена, Филипп сам хотел жениться, – поспешно сказала я. – Иначе зачем бы он пошел на это? Вы говорите так, будто...

– Я говорю то, что знаю. Граф не женится никогда. Он не любит женщин.

– Но я слышала, что как раз их-то он и очень любит.

– Любит? О нет, мадемуазель, – горько посетовала она. – Граф никогда никого не любил. Человека может развлекать то, что он презирает. И, при определенном характере, чем больше в нем презрения, тем больше удовольствия доставляют ему эти забавы. Вы меня понимаете? Да что там говорить, вас это совсем не касается... К тому же вы скоро покинете замок и вряд ли о нас еще вспомните.

– Я не заглядываю так далеко вперед.

– Понимаю. – Нуну улыбнулась. – Замок – это маленькое королевство. Я даже не могу себе представить жизнь в другом месте. Ведь я приехала сюда в то время, когда Франсуаза вышла замуж.

– Здесь все совсем не так, как в Каррефуре.

– Да, совсем по-иному.

Вспоминая большой мрачный особняк, который был домом Франсуазы, я заметила:

– Франсуаза, должно быть, чувствовала себя очень счастливой, когда впервые приехала сюда.

– Франсуаза никогда не была здесь счастлива. Понимаете, граф не обращал на нее внимания. – Нуну пристально посмотрела на меня. – Не в его привычках обращать на кого-то внимание. Он способен лишь использовать людей... рабочих, которые делают вино... и всех нас, здесь, в замке.

– Но разве так не должно быть? – спросила я почти сердито. – Ведь не может же один человек сам обрабатывать виноградники, и у каждого господина есть слуги.

– Вы не поняли меня, мадемуазель. Я же говорю вам, что он не любил Франсуазу. Этот брак был заранее оговорен. Среди таких семей подобное принято, но и такие браки бывают весьма удачными. Но только не этот. Франсуаза оказалась в замке потому, что де ла Тали посчитали ее подходящей женой для графа; ее взяли сюда, чтобы она создала семью. Но ведь она была молода, у нее были свои чувства... и не могла понять, в чем дело. Тогда... она умерла. Граф очень странный человек, мадемуазель. Не заблуждайтесь на его счет.

– Он... необычный.

Нуну грустно посмотрела на меня.

– Если бы вы могли увидеть, какой она была до замужества и какой стала, поселившись в замке как графиня де ла Таль!

– Мне бы тоже хотелось этого.

– Я вам давала читать ее записные книжечки, из которых все же можно понять, что это была за женщина.

– Да, они помогли мне составить себе представление о Франсуазе.

– Она всегда делала записи, когда ей становилось невмоготу. Иногда она читала мне их вслух. «Ты помнишь это, Нуну?» – спрашивала Франсуаза, и мы вместе смеялись. В Каррефуре она была невинной маленькой девочкой. Но когда вышла замуж за графа, ей пришлось многому учиться и учиться быстро. Как быть хозяйкой замка, но ведь это еще не все.

– Что она чувствовала, когда впервые приехала сюда?

Мой взгляд невольно остановился на буфете, в котором Нуну держала свои сокровища. Там находилась шкатулка, в которой она хранила вышивки, подаренные ей Франсуазой, и те самые записные книжечки, в которых содержалась вся история жизни Франсуазы. Мне очень хотелось прочитать о сватовстве графа, хотелось узнать о Франсуазе уже не как о девушке, ведущей уединенную жизнь в Каррефуре со строгим отцом и преданной Нуну, а как о жене человека, который начинал занимать все более важное место в моей жизни.

– Когда она была счастлива, то не вела записей, – пояснила Нуну. – А когда Франсуаза впервые приехала сюда, было столько волнений, хлопот... Даже я виделась с ней редко.

Значит, вначале она все-таки была счастлива?

– Как ребенок... Ей говорили, что ей очень повезло, и она верила этому. Ей говорили, что она будет счастлива, и она верила в это тоже.

– И когда она почувствовала себя несчастной?

Нуну развела руками и посмотрела на пол, как будто ожидала найти там ответ.

– Довольно скоро Франсуаза начала понимать, что жизнь не такая, какой она себе ее представляла. Но у нее должен был родиться ребенок, и ей пока оставалось о чем помечтать. Но потом наступило разочарование, ибо все ждали сына.

– Она доверяла вам свои сокровенные мысли, Нуну?

– До замужества она рассказывала мне обо всем.

– А потом нет?

Нуну покачала головой.

– Только когда я прочла, – она кивнула на буфет, – я поняла, что моя девочка перестала быть ребенком... и очень страдала.

– Вы имеете в виду, что граф был жесток с ней?

Губы Нуну сурово сжались.

– Она очень нуждалась в любви.

– А сама Франсуаза любила его?

– Муж вызывал у нее ужас!

Я была поражена горячностью ее ответа.

– Почему? – спросила я.

Губы Нуну задрожали, и она отвернулась, похоже уйдя в прошлое. Но внезапно ее настроение изменилось, и она медленно проговорила:

– Франсуаза восхищалась им... вначале... Как и все женщины.

Мне показалось, что Нуну приняла какое-то решение, ибо она внезапно поднялась, подошла к буфету и, взяв ключ, который всегда висел у нее у пояса, решительно отперла дверцу.

Я увидела стопку аккуратно сложенных записных книжечек. Она выбрала одну из них.

– Возьмите это с собой и почитайте. Только никому больше не показывайте, а потом отдайте мне обратно.

Я понимала, что следует отказаться, ибо таким образом я вторгалась не только в личную жизнь Франсуазы, но и в личную жизнь графа. Но оказалась не в силах следовать велениям рассудка.

Нуну волновалась за меня. Она считала, что граф проявляет ко мне определенный интерес, и в таком замаскированном виде пыталась дать мне понять, что человек, который привел в дом свою любовницу и выдал ее замуж за своего кузена, был к тому же еще и убийцей. Она намекала, что если я позволю себя втянуть в отношения с таким человеком, то тоже подвергнусь опасности. С какой стороны может грозить эта опасность, Нуну не могла сказать. Но, тем не менее, она меня предупреждала.

Я унесла книжечку к себе в комнату, сгорая от нетерпения скорее прочитать ее. Однако была очень разочарована, ибо не нашла ожидаемых драматических признаний или откровений.

У Франсуазы был собственный участок в саду, где она выращивала цветы.

«Мне хочется, чтобы Женевьева любила их так же, как я. Мои первые розы. Я срезала их и поставила в свою спальню. Нуну сказала, что цветы не следует держать в спальне ночью, так как они забирают воздух, который нужен тебе самой. Я заявила ей, что это чепуха, но, чтобы сделать ей приятное, позволила их вынести...»

Читая страницу за страницей, я тщетно пыталась найти его имя. И только когда дошла почти до самого конца, появилось упоминание о графе.

«Лотэр вернулся сегодня из Парижа. Иногда мне кажется, что он презирает меня. Я знаю, что не так умна, как те женщины, с кем он встречается там. Я должна постараться узнать больше о тех вещах, которые его интересуют. О политике и истории, литературе и живописи. Хорошо бы, чтобы они не были такими скучными...

Мы сегодня поехали кататься верхом: Лотэр, Женевьева и я. Он наблюдал за Женевьевой. Я была в ужасе, что она может начать капризничать. Она такая нервная...

Лотэр уехал. Я не совсем уверена куда, но думаю, в Париж. Он не сказал мне...

Сегодня к нам с Женевьевой в замок приходили маленькие дети. Мы учим их катехизису. Я хочу, чтобы Женевьева понимала, в чем заключается ее долг как дочери хозяина замка. После занятий мы говорили об этом, и обе чувствовали себя очень хорошо и спокойно. Я люблю вечера, когда начинает темнеть и приходит Нуну, чтобы закрыть шторы и зажечь лампы. Я напомнила ей, как всегда любила в Каррефуре эту часть суток, когда она, бывало, входила и закрывала ставни... еще до того, как совсем стемнеет, так что мы не видели темноты. Я напомнила ей об этом, а она ответила: «Ты все фантазируешь, Капуста». С тех пор как я вышла замуж, она уже не называла меня Капустой...

Сегодня я ездила в Каррефур. Папа был рад меня видеть. Он говорит, что Лотэр должен построить церковь для бедных и что я должна убедить его сделать это...

Я говорила с Лотэром о церкви. Он спросил, зачем нужна еще церковь, если одна уже есть в городке. Я сказала, что папа считает, что, если церковь будет построена недалеко от виноградников, люди смогут чаще ходить туда и молиться в любое время дня. И это будет благом для их душ. Лотэр ответил, что в рабочее время они должны заботиться только о винограде. Не знаю, что скажет папа, когда я увижу его. Наверное, еще больше невзлюбит Лотэра...

Папа говорит, что Лотэр должен уволить Жака Лапэна и выслать из Гайяра вместе с семьей, потому что тот атеист. Продолжая держать Жака на работе, он как бы прощает ему грехи. Когда я рассказала об этом Лотэру, он рассмеялся и сказал, что сам будет решать, кто должен на него работать и кого выгнать, и что взгляды Лапэна его не касаются, а уж взгляды папы тем более. Иногда мне кажется, что Лотэр так сильно не любит папу, что даже жалеет о том, что женился на мне...

Сегодня я ездила в Каррефур. Папа увел меня к себе в спальню, заставил встать на колени и помолиться вместе с ним. Я часто думаю об этой комнате. Она похожа на тюрьму. Так холодно стоять на коленях на каменных плитах, что потом очень долго ноги сводит судорогой. И как он только может спать на таком жестком соломенном тюфяке? Единственное, что оживляет комнату, – это распятие на стене. Больше в комнате нет ничего, кроме кровати и скамеечки для вознесения молитв. После молитв папа долго говорил со мной. Я чувствовала себя злым, грешным созданием...

Сегодня Лотэр вернулся в замок, и мне вдруг стало не по себе. Я чувствую, что, если вдруг он подойдет ко мне, я начну кричать. Он спросил: «Что с вами?» Но я не могла ему признаться, что боюсь его. Тогда он вышел из комнаты. Я уверена, он очень рассердился. Думаю, Лотэр начинает ненавидеть меня. Я так не похожа на женщин, которые ему нравятся... женщин, которые, я уверена, у него есть в Париже. Я представляю их себе в воздушных платьях, смеющихся и пьющих вино, непринужденных женщин, веселых и источающих любовь. Это ужасно...

Прошлой ночью я очень испугалась, услышав за дверью его шаги. Я подумала, что он собирается войти в мою комнату. Мне казалось, что я вот-вот начну громко кричать от страха... но Лотэр подождал немного, потом ушел».

Итак, я прочитала последнюю запись в книжечке. Что все это значит? Почему Франсуаза так боялась своего мужа? И почему Нуну показала мне именно эту записную книжку? Если она хотела, чтобы я узнала историю жизни Франсуазы, почему не дала мне их все? Может быть, записи в этих книжках позволили Нуну раскрыть тайну смерти Франсуазы? И она лишь пыталась предупредить меня об опасности, не посвящая в то, что было известно ей самой?

На следующий день я вернула Нуну записную книжечку.

– Почему вы дали мне прочитать именно эту? – спросила я.

– Вы сказали, что хотели бы узнать бедняжку поближе.

– Однако мне кажется, что теперь я знаю ее гораздо меньше, чем раньше. У вас же есть другие записные книжки... Она продолжала делать в них записи до самой смерти?

– После этой книжечки она почти уже ничего не записывала. Я говорила ей: «Франсуаза, милая, почему ты теперь не пишешь?» И она отвечала: «Сейчас нечего писать, Нуну». А когда я сказала: «Этого не может быть!», она рассердилась и заявила, чтобы я не мешала ей молиться. Я впервые слышала от нее такие слова. И я поняла, что она стала бояться доверять бумаге свои чувства.

– Вы имеете в виду, что Франсуаза не хотела, чтобы ее муж узнал о том, что она боится его? – Она промолчала, а я продолжала: – Почему она боялась его? Вы знаете об этом, Нуну?

Она крепко сжала губы, как будто ничто на свете не могло заставить ее говорить.

Но я догадывалась, что здесь была какая-то тайна, и была уверена, что, если бы Нуну не думала, что я в какой-то мере нужна Женевьеве, она посоветовала бы мне покинуть замок. Однако понимала и то, что Нуну без колебаний пожертвовала бы мною ради Женевьевы.

Желание узнать правду стало навязчивой идеей. Но это было больше, чем просто желание узнать. Скорее безумная потребность доказать его невиновность.


Мы скакали на лошадях, когда Женевьева сказала мне по-английски, что у нее есть новости о Костяшке.

– Она, судя по всему, стала очень важной персоной, мисс. Я покажу вам ее письмо.

– Я так рада, что она благополучно устроилась.

– Да, она стала компаньонкой мадам де ла Кондер, и та ею очень довольна. Они живут в прекрасном доме, не таком, конечно, старинном, как наш, но вполне «что надо». Мадам устраивает карточные вечера, и Костяшка часто участвует в них, когда не хватает игроков. Это дает ей возможность вращаться в том обществе, к которому она по праву должна принадлежать.

– Все хорошо, что хорошо кончается.

– Вы, мадемуазель, будете рады услышать, что у мацам де ла Кондер есть племянник, очаровательный мужчина, который очень внимателен к Костяшке. Она проявляет застенчивость, когда пишет о нем. Думаю, она надеется стать вскоре мадам Племянник.

– Просто замечательно. Я часто о ней думаю. Ее так внезапно уволили, и все из-за ваших капризов.

– В письме она упоминает папу. Пишет, что очень ему благодарна за то, что он нашел для нее такое подходящее место.

– Он... нашел место?

– Конечно. Это он устроил ее к мадам де ла Кондер. Не мог же он ее просто выгнать. Как вы думаете?

– Нет, – твердо сказала я. – Он не мог ее выгнать.

Это было очень хорошее утро.


В течение следующих недель жизнь начала приходить в норму. Филлоксера была побеждена. И повсюду – на виноградниках и в городке, который зависел от их процветания, – царило праздничное настроение.

В замок пришло приглашение для всей семьи на свадьбу кого-то из дальних родственников. Граф сказал, что еще слишком слаб, чтобы ехать: он продолжал ходить с тростью. Поэтому было решено, что поехать должны Филипп с женой.

Я знала, что Клод страшно не хотелось расставаться с графом. Я как раз находилась в одном из маленьких, огороженных зеленой стеной садиков, когда они с графом проходили мимо. Мы не видели друг друга, но я слышала их голоса – особенно Клод, ибо ее голос, когда она сердилась, поднимался до пронзительных, почти визгливых нот.

– Но ведь они будут ожидать вас!

– Они поймут. Вы с Филиппом объясните им, что со мной произошло.

– Несчастный случай! Несколько ушибов! – Он что-то ответил – я не расслышала, – и она продолжала: – Лотэр... пожалуйста!

– Дорогая, я останусь здесь.

– Ты не хочешь слушать меня. Такое впечатление, будто ты...

Все-таки в Париж уехали Клод и Филипп, и я, отбросив сомнения и страхи, наслаждалась отсутствием мадам де ла Таль.

Дни выдались солнечными. Лоза была в пике своего роста. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой счастливой, хотя знала, что мое счастье почти столь же капризно, как апрельский день. В любой момент я могла натолкнуться на какое-нибудь малоприятное открытие, в любой момент меня могли попросить уехать из замка. В любую минуту на небе могли появиться темные тучи, которые полностью закрыли бы солнце. Поэтому я купалась в его лучах, пока оно еще светило и согревало.

Как только Филипп и Клод уехали, визиты графа в галерею участились. Иногда мне казалось, что он старается от чего-то избавиться, освободиться. Бывали моменты, когда за его дразнящими улыбками я улавливала проблески совершенно иного человека. Порой мне даже чудилось, что наши беседы доставляют ему такое же удовольствие, как и мне.

Когда он уходил, я возвращалась к реальности и начинала смеяться над собой, задавая себе вопрос: «И долго ты будешь грезить наяву?»

Всему происходящему было одно простое объяснение: в замке больше не осталось никого, кем бы он мог забавляться, поэтому он развлекался тем, что восторгался моей одержимостью в работе. И не следовало об этом забывать.

Однако граф действительно интересовался живописью и неплохо в ней разбирался. Я вспомнила запись в дневнике Франсуазы. Она считала, что должна была научиться чему-нибудь из того, что его интересовало. Бедная запуганная маленькая Франсуаза! Почему она так боялась?

Бывали моменты, когда он был слишком циничен. Могу себе представить, как пугалась мягкая и добросердечная Франсуаза. В этом был даже какой-то элемент садизма: словно он получал удовольствие, насмехаясь над другими людьми и повергая их в состояние психологического дискомфорта. Но что касается меня, то все эти его эскапады я расценивала как своего рода броню, которая в силу какой-то существовавшей в его жизни тайны скрывала истинную натуру графа.

Как я была самонадеянна! Неужели действительно верила в то, что раз мне дано возвращать к жизни полотна во всем их блеске, то я смогу изменить и человека?

Но мною овладело неистовое желание увидеть, что же скрывается под порой сардонической улыбкой графа, избавить его от горького разочарования, которое так часто кривило уголки его рта. Но прежде чем попытаться это сделать, я сначала должна узнать, изучить свой предмет.

Какие чувства испытывал он к женщине, на которой женился? Ведь он разбил ее жизнь. А она, разбила ли она его жизнь? Но как это узнать, если прошлое окутано мраком?

Дни, когда я не видела его, были пустыми, а встречи, которые казались мимолетными, наполняли меня счастьем, какого я еще не испытывала в своей жизни.

Мы говорили о картинах, об истории этих мест и о днях славы замка во времена царствования Людовиков XIV и XV.

– А потом все изменилось. И никогда уже не будет таким, как прежде, мадемуазель Лоусон. И некто много лет назад предвидел это. «После меня хоть потоп», – сказал Людовик XV. И потоп был, когда его преемник взошел на гильотину, прихватив с собой немало таких аристократов, как мы. Среди них был мой собственный прапрадедушка. Нам посчастливилось сохранить владения. Будь они расположены ближе к Парижу, мы бы их потеряли. Но вы читали о чуде святой Женевьевы и о том, как она спасла нас от несчастья... Хотя, возможно, считаете, что мы недостойны спасения.

– Я так не считаю. Очень жаль, когда семьи теряют свои родовые гнезда. Ведь так интересно и полезно знакомиться с историей предков, уходящей в глубь веков.

– Возможно, Революция была в какой-то степени и благом. Ведь если бы не захватили замок и не повредили картины, нам бы не пришлось прибегать к вашим услугам. И вам бы тогда не пришлось приезжать сюда, мадемуазель Лоусон. Подумать только!

– Да, по сравнению с этим Революция была куда меньшей катастрофой.

Он рассмеялся, и тут я увидела в нем совсем другого человека – доброго и веселого. Это был восхитительный момент.

Во время отсутствия Филиппа и Клод я каждый вечер обедала вместе с ним и Женевьевой. Мы оживленно беседовали, а Женевьева чувствовала себя несколько смущенной и скованной. Однако все наши попытки втянуть ее в разговор были безуспешными.


Однажды вечером, когда мы спустились к обеду, графа в столовой не оказалось. Он ничего не сообщил о том, что его не будет, и после двадцатиминутного ожидания обед был наконец подан и мы приступили к трапезе одни.

Мне представлялось, что он лежит где-нибудь раненный. Ведь если кто-то пытался его убить и промахнулся, разве так уж невероятно, что будет предпринята повторная попытка?

Я пыталась заставить себя есть, чтобы скрыть свое беспокойство. Женевьева, напротив, была совершенно спокойна, и я обрадовалась, когда смогла пойти к себе в комнату.

Я ходила взад-вперед, не находя себе места. Мне даже взбрело в голову отправиться верхом искать его. Но какое имела я право вмешиваться в его дела?

Конечно, говорила я себе, граф был со мной любезен, потому что поправлялся после несчастного случая и пока не мог далеко уезжать. И считал меня подходящей кандидатурой, которая могла бы заменить ему друзей. Разве это было не ясно? Почему же я не хотела признать очевидное?

И, тем не менее, я заснула, когда уже начало светать. А когда горничная принесла мне в комнату завтрак, стала всматриваться в ее лицо с тайным беспокойством, пытаясь угадать, не слышала ли она каких-либо ужасных новостей. Но она, как всегда, выглядела совершенно безмятежной.

Я приступила к работе, чувствуя себя усталой и разбитой, но успокаивая себя мыслью, что если что-нибудь и случилось, то к этому времени я уже знала бы это. Я находилась в галерее уже в течение долгого времени, когда он вдруг пришел. Едва увидев его, я кинулась ему навстречу.

– Ох, так, значит, с вами все в порядке?

Его лицо осталось бесстрастным, но он пристально смотрел на меня.

– Простите за мое вчерашнее отсутствие за обедом, – сказал граф.

– О да. Я... думала... – Что это со мной? Я заикалась, как глупая девчонка.

Он продолжал смотреть на меня, и я была уверена, что граф заметил следы бессонной ночи. Какая же я дура! Неужели рассчитывала, что он будет объяснять мне причины своего отсутствия. Граф ведь часто отлучался из замка. А сейчас был прикован к нему только потому, что еще не оправился после злополучного падения с лошади.

– Я полагаю, – сказал он, – что вы беспокоились обо мне.

Неужели он знал о состоянии моих чувств так же хорошо, – а возможно, и даже лучше, – чем я сама?

– Скажите, вы, наверное, уже представляли меня с пулей в сердце... нет, с простреленной головой, потому что, мадемуазель Лоусон, я уверен, вы считаете, что вместо сердца у меня камень. В некотором смысле, очень удобная вещь. Пуля не может пробить камень.

Я понимала, что нет смысла отрицать свое беспокойство, и, признавая справедливость его слов, ответила:

– Если в вас однажды уже стреляли, то вполне вероятно предположить, что попытку могут повторить.

– Но это было бы уж слишком невероятным, не так ли? Кто-то стреляет в зайца, а убивает мою лошадь. Такое случается лишь раз в жизни. А вы хотите, чтобы это повторилось дважды в течение одной недели?!

– Версия насчет зайца может оказаться не соответствующей истине.

Он опустился на диван, стоящий под портретом дамы с изумрудами, и внимательно посмотрел на меня. Я сидела на стуле напротив него.

– Удобно ли вам там, мадемуазель Лоусон?

– Благодарю вас, – ответила я, чувствуя, как ко мне снова возвращается жизнь и мир вокруг меня становится прекрасным. Теперь я боялась только одного – как бы не выдать своих чувств.

– Мы говорили с вами о картинах, старых замках, старинных семьях, революциях, но ни разу о вас самих, – сказал он почти ласково.

– О, уверена, эти предметы более интересны для обсуждения, чем моя персона.

– Вы действительно так думаете?

Я пожала плечами – привычка, которой я научилась здесь от окружающих меня людей. Очень удобный жест, заменяющий ответ, который необходимо дать на трудный вопрос.

– Все, что я знаю о вас, это то, что ваш отец умер и вы приехали вместо него.

– К этому почти нечего добавить. Моя жизнь – обычная жизнь человека моего класса и положения.

– Вы не были замужем. Интересно, почему?

– Я отвечу словами английской молочницы: «Никто не звал меня, сэр», – сказала она.

– Невероятно. Вы могли бы стать прекрасной женой, осчастливив какого-нибудь мужчину. Представьте, сколько бы вы принесли пользы. Его картины всегда были бы в полном порядке.

– А если бы их у него не было?

– Ну, вы бы быстро исправили это упущение.

Мне не понравилось, что наш разговор принимает такой оборот. Казалось, что он смеется надо мной. А, принимая во внимание мои чувства, мне вовсе не хотелось, чтобы данная тема стала предметом для пустого времяпрепровождения.

– Я удивлена, что вы ратуете за брак. – Едва я вымолвила эти слова, как тут же пожалела о сказанном и, вспыхнув, промямлила: – О, простите...

Вся его веселость тут же исчезла.

– А я удивлен тем, что удивлены вы. Скажите мне, почему у вас такое необычное имя?

Я объяснила, что мой отец был Даниэл, а мать – Алиса.

– Даллас. – Он повторил мое имя. – Над чем вы смеетесь?

– Вы очень смешно произносите его... с ударением на последнем слоге. Мы делаем ударение на первом.

Улыбаясь, он повторил его еще раз:

– Даллас, Даллас.

Мне показалось, что ему нравится произносить мое имя...

– У вас у самого необычное имя.

– В моей семье это имя существует испокон веку, начиная с первого короля франков. Мы должны придерживаться королевских традиций. Иногда в семье бывали и Людовики, и Шарли, и Анри. Но всегда должны были быть и Лотэры. Теперь позвольте и мне заметить, что вы тоже неправильно произносите мое имя.

Я произнесла его имя. Он рассмеялся и заставил меня повторить его еще раз.

– Очень хорошо, Даллас, – сказал граф. – Все, что вы делаете, вы делаете хорошо.

Я рассказала ему о своих родителях, о том, как помогала отцу в его работе. О том, как само собой получилось так, что они заняли главное место в моей жизни, что не дало мне возможности выйти замуж.

– Возможно, это к лучшему, – заметил граф. – Те, кто не выходят замуж, порой жалеют об упущенной возможности, но те, кто ею воспользовался, часто очень горько сожалеют о содеянном. Они хотели бы вернуться в прежнее состояние, чтобы уже не сделать того, что сделали. Такова жизнь, не правда ли?

– Возможно, вы правы.

– Возьмите, к примеру, меня. Я женился, когда мне было двадцать, на девушке, которую мне выбрали. Так, знаете ли, заведено в нашей семье. Подобные браки иногда бывают весьма благополучными.

– Ваш тоже был таким? – Мой голос снизился почти до шепота. Он не ответил, и я быстро сказала: – Извините за мою назойливость.

– Нет. Вы должны знать.

Я хотела знать, и мое сердце беспокойно забилось.

– Нет, брак не был удачен. Думаю, что оказался не в силах быть хорошим мужем.

– О, любой мужчина может, если захочет...

– Мадемуазель Лоусон, как может эгоистичный и нетерпимый мужчина быть хорошим мужем?

– Просто перестать быть эгоистичным и нетерпимым.

– И вы верите, что для этого надо просто захотеть стать другим?

– Но можно попытаться подавить в себе малоприятные качества.

Граф внезапно рассмеялся, и я почувствовала, что сказала глупость.

– Я вас позабавила? Вы спросили мое мнение, я вам ответила.

– Все правильно. Я просто представил, как вы подавляете в себе подобные неприятные черты характера, если только мое воображение настолько богато, чтобы предположить присутствие у вас таких черт. Вы знаете, какой катастрофой завершился мой брак?

Я кивнула.

– Мой опыт в качестве мужа убедил меня в том, что я должен навсегда отказаться от этой роли.

– Вероятно, вы проявили мудрость, принимая такое решение.

– Не сомневался, что вы со мной согласитесь. Мне стало ясно, что он имел в виду. Если то, что он предполагал, было правдой и я позволила своим чувствам к нему стать слишком глубокими, меня следовало предостеречь. Я почувствовала себя униженной, оскорбленной и торопливо пробормотала:

– Меня очень занимают стены замка, я имею в виду их поверхность. Мне кажется, что на них есть фрески, которые скрыты под слоем штукатурки.

– О! – воскликнул он.

Но мне показалось, что он едва обратил внимание на мои слова.

– Я помню, как отец сделал однажды удивительное открытие: на стенах одного древнего замка в Нортумберленде он обнаружил изумительную живопись, которая была скрыта от глаз в течение столетий. Я чувствую, что здесь мы можем натолкнуться на аналогичное открытие.

– Открытие? – повторил он. – Да?

О чем он думал? Только не о фресках. О бурной и неспокойной семейной жизни с Франсуазой? Но была ли она бурной и беспокойной? Скорее несчастной и безрадостной, поскольку он решил никогда больше не подвергать себя подобному риску.

Я сознавала, что меня все больше охватывает глубокая страсть к этому непостижимому человеку. Что же мне делать? Как можно все это оставить... и уехать обратно, в Англию, к новой жизни, где уже не будет этого полного тайн замка, не будет графа, которому я мечтала вернуть счастье?

– Мне бы хотелось более внимательно осмотреть стены, – сказала я.

– Даллас, мой замок и я сам в вашем полном распоряжении, – ответил он.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22