Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Посвящается Белой Горе

ModernLib.Net / Холдеман Джо / Посвящается Белой Горе - Чтение (стр. 3)
Автор: Холдеман Джо
Жанр:

 

 


      Мы проболтали еще сколько-то времени, а потом нас сморил сон. Когда небо начало светлеть, нас разбудил порыв горячего ветра. Мы вернулись в дом.
      Там все еще спали. Мы зашли в душ смыть песок, и Белая Гора с удивлением заметила, что у меня вновь возник к ней интерес.
      - Пойдем вниз,- шепнула она, и мы отправились к ней в комнату.
      Я помнил о своей неудаче, но это не слишком мешало. При свете все оказалось более привычно, к тому же она была очень красива, откуда ни посмотри. Я не смог сдержаться, и все получилось куда короче, чем нам хотелось.
      Потом мы вместе спали на ее узкой кровати. Вернее, она спала - а я смотрел, как солнечный луч ползет по стене, и думал, как все изменилось.
      Зря нам сказали, что мы проживем еще тридцать лет. Они ведь не знают, что происходит, - может, осталось все триста, а может, и меньше года. Но даже теперь, когда люди научились менять тела, правда остается правдой: рано или поздно что-то случается не так, и ты умираешь. Смерть в один момент с десятью тысячами других людей и с целой планетой, обладающей огромной историей, - вот это интересно. Но комната заполнялась светом, и, глядя на Белую Гору, я находил, что она интереснее смерти.
      Мне хватало лет, чтобы не стать подверженным безрассудной страсти. Что-то прорастало во мне еще с Египта, а может и раньше. На вершине пирамиды, глядя, как солнце подымается из дымки, мы сидели, касаясь друг друга плечами, внизу проявлялись древние фигуры, и я испытывал смешанные чувства. Она смотрела на меня - я ничего не видел, кроме ее глаз, - и мы не произнесли ни слова.
      А теперь - это. Я знал, что она ощущает то же самое, как его ни назови. Странно, но и в богатом языке Англии, и в ее родном, и в моем одно-единственное слово «любовь» означает самые разные свещи.
      Может, это потому, что одна любовь всегда не похожа на другую. Отвлекшись ею, можно забыть обо всех других истинах или не обращать на них внимания. На Петросе есть палиндром-поговорка с ироническим оттенком: «Счастье знаменует беду, беда знаменует счастье». Значит, счастливая смерть - это когда умираешь счастливым.
      Вовремя или не вовремя?

#8710; #9679;

      Оона М'вуа жила в соседней комнате с Белой Горой и согласилась со мной поменяться: на это ушло три минуты, зато разговоров было!.. Л о тайно восхищался. Будучи в хорошем расположении духа, я его простил.
      Стоило нам оказаться рядом, как мы отыскали кнопку, заставлявшую стену разъехаться, и составили кровати вместе у окна. Боюсь, что на пару дней мы были потеряны для общества. Ни я, ни она уже довольно давно не имели любовника. А такой женщины, как Белая Гора, у меня не было никогда, хоть я и переменил их буквально десятки. Она говорила, это потому, что я никогда не спал с селеде-нианкой, и я тактично соглашался, решив не вспоминать больше о пяти ее незабвенных соплеменницах.
      Женщины Селедении, равно как и мужчины, действительно больше, чем жители нормальных планет, искушены в утонченной технике сексуального самовыражения. Это составная часть их «целостности» (кажется, я не могу подобрать правильного английского слова). Она и мешала Ло - и не ему одному - всерьез воспринимать Белую Гору как художника. Для поддержания «целостности» селеде-нианцы должны считать искусство повседневным занятием, не превосходящим по важности сердечные и телесные дела.
      Для них все это - одно и то же. Нам не понять селеде-нианцев, потому что их потребность в равновесии нарушает иерархию ценностей: произведение искусства столь же значимр, как оргазм или краюха хлеба. Хлеб связан с искусством через метаболизм тела художника, который, в свою очередь, имеет отношение к оргазму. Дальше нить гибких рассуждений, метафор и фраз тянется от хлеба к земле, солнечному свету, ядерной реакции, возникновению и гибели Вселенной. Любой разумный человек способен делать аналогичные построения, но у Белой Горы это получалось автоматически, это она впитала с молоком матери, с первыми словами.
      Все важно. Ничто не имеет значения. Измени мир, но не напрягай свои силы.
      Я никогда не мог постичь ее способ мышления. Впрочем, я пятьдесят петросианских лет провел в браке с женщиной, имевшей еще более необычные взгляды. (Собственно, наш брак как социальный контракт длился пятьдесят семь лет, но в полувековую годовщину мы взяли отпуск, чтобы отдохнуть друг от друга, и больше я ее не видел.) Мировоззрение Белой Горы давало ей невозмутимость, которой я мог лишь завидовать. Однако в моей работе требуются дисбаланс и напряжение - точно так же, как ей нужны гармония и прочность.
      К четвертому дню у нас в доме поселились уже почти все художники. Может быть, им наскучило бороться с земной бюрократией. Но скорее они просто хотели следить за тем, как идут дела у конкурентов.
      Белая Гора чертила наброски на больших листах темно-желтой бумаги и развешивала их по стенам комнаты. Рисовала она стоя, перебегая от одной диаграммы к другой, чтобы внести какой-нибудь новый штрих, и шлепая босыми ногами.
      Я же работал прямо в формовочном боксе - об этом изобретении Белая Гора слышала, но своими глазами никогда его не видела. Это куб света чуть меньше метра в поперечнике. Внутри находится видимое и ощутимое изображение скульптуры, или же камня, или кома глины. Его можно мять руками или пользоваться более тонкими инструментами. Все действия постоянно записываются, так что в любой момент легко откатиться назад.
      Раз в два дня мы с Ло и еще двумя скульпторами садились во флайер и делали вылеты на несколько часов в поисках местных материалов. Нам очень мешало решение земных властей разместить «парк памяти» под куполом, поскольку приходилось выбирать лишь предметы достаточно маленькие, чтобы они поместились в шлюз и в очистную лабораторию. Можно было работать и с более крупными формами, но потом их пришлось бы разрезать на фрагменты не больше чем два на три метра и заново собирать внутри.
      Во время своих экспедиций мы старались вести себя друг с другом честно и по-товарищески. В идеале, когда кто-нибудь замечал подходящий предмет, следовало приземлиться рядом с ним или зависнуть сверху, чтобы пометить своим знаком, а через день-другой роботы доставили бы его на участок рядом с домом. Но нередко на какой-нибудь один кусок претендовали двое или трое. Это порождало множество споров и соломоновых решений, удовлетворявших в результате интересы чего угодно, только не искусства.
      Освещение ухудшалось. Планетарные инженеры Земли рассеивали в верхних слоях атмосферы блестящую пыль, чтобы отражать солнечные лучи. Для этих целей они переделали технику, предназначенную для уничтожения нанофагов, - изначально предполагалось заполнить весь воздух миниатюрными, как песчинки, аппаратами, имевшими крохотный мозг на химической основе. Ночное небо становилось все менее интересным. Хорошо, что Белая Гора решила начать наши отношения именно под звездами. Теперь мы уже не скоро - если вообще когда-нибудь - увидим их вновь.
      Лишившись динамики освещения, мне пришлось отказаться от целого ряда задумок. Я перешел к идеям, связанным с чем-то иррациональным, что разум отвергал бы как невозможное. Моя работа, решил я, должна отражать то, как человеческий интеллект уходит от перспективы столь невообразимых вещей, как Стерилизация или наше возможное будущее.
      Мы разделились на две группы и со смехом, но всерьез называли друг друга «оригиналистами» и «реалистами». Мы, оригиналисты, продолжали следовать изначальным условиям конкурса - проектировать памятник трагедии и ее последствиям, застывший стерильный мемориал посреди бурлящей жизни. Реалисты приняли во внимание последние новости, в том числе и то, что никакой жизни, вероятно, вскоре не будет, да и аудитории тоже.
      На мой взгляд, это было неуместно. В первоначальной задаче имелось довольно пафоса. Добавлять еще да к тому же мешать его с иронией и собственным страхом смерти… Все-таки мы художники, а не поэты. Я искренне надеялся, что произведения реалистов потонут в непомерной сложности.
      На вопрос, к какой группе принадлежит Белая Гора, она, несомненно, ответила бы: «К обеим». Я понятия не имел, во что выльется ее проект: мы решили не приставать друг к другу с расспросами, чтобы получился сюрприз. Расшифровать ее диаграммы мне было не под силу. Я неплохо владею селеденийским, но в пиктограммах ориентируюсь лишь на уровне туристического разговорника. К тому же половина надписей на желтых листах не относилась ни к одному известному мне языку. Наверное, это были заумные технические символы. *
      Говорили мы о другом. Даже о будущем, как влюбленные. Скорее всего нас ждала смерть в пламени, но нам нравилось - вреда-то не будет - строить планы на случай, если наши хозяева найдут способ обвести судьбу вокруг пальца. Тогда нам будет из чего выбирать. Белая Гора никогда раньше не имела до'ступа к богатству. Ей не хотелось заниматься расточительством, но возможность побывать на всех планетах ее восхищала.
      Конечно же, роскошь была ей неведома. Я надеялся когда-нибудь увидеть, как она прореагирует на подобное,- наверное, как-то необычно. Ожерелье - подарок, с которого на Петросе традиционно начинается роман, - нашлось у меня в коробочке с драгоценностями: золотая паутинка, усаженная безукоризненными изумрудами и рубинами.
      Она тщательно его рассмотрела:
      - Сколько это стоит?
      - Около миллиона марок. - Белая Гора принялась совать украшение обратно мне в руки.- Возьми, пожалуйста. Теперь деньги ничего не значат.
      Она не сразу нашлась, что сказать (редкий случай).
      - Твой жест мне понятен. Но нельзя ожидать, что я оценю его так же, как ты.
      - Я и не ожидаю.
      - А вдруг я его потеряю? Я ведь его могу где-нибудь забыть, и все.
      - Знаю. Все равно я его тебе подарил. Она кивнула и засмеялась:
      - Ну хорошо. Странный вы народ.
      Не расстегивая, она натянула ожерелье на шею, чуть не ободрав себе уши. Камни тепло засветились на фоне оливковой кожи.
      Белая Гора чмокнула меня в губы и, ни слова больше не сказав, выпорхнула из комнаты. Мимо зеркала она пробежала, даже не взглянув. '
      Пару часов спустя я отправился на поиски. Л о сказал, что видел, как она выходила из дома и несла с собой много фляг воды. На пляже я нашел ее следы, уходящие на запад, за горизонт.
      Ее не было два дня. Я работал на улице, когда она вернулась, обнаженная, в одном лишь моем ожерелье. Еще одно она несла в руке: срезала себе правую косу и вплела в сложный узор из золотых и серебряных нитей. Его она надела мне на шею, потом поцеловала и пошла в дом. Я хотел идти следом, но она усталым жестом остановила меня.
      - Дай мне поспать, поесть и вымыться. - Ее голос стал хриплым шепотом. - Приходи, когда стемнеет.
      Я сел, привалившись к доброму камню, и ни о чем не думал, только гладил ожерелье из ее волос и нюхал их запах. Когда стало настолько темно, что я не видел своих ног, пошел к ней. Она ждала.
      Я много времени проводил вне дома, особенно рано утром и поздно вечером, изучая свое собрание камней и обломков. Изображение каждого фрагмента было занесено в память формовочного бокса, но так мне проще представить себе некоторые аспекты работы.
      Вдохновение! В Риме мы играли с миниатюрной моделью Солнечной системы, еще механической, построенной за много столетий до информационного века. В ее щелкающих движениях было что-то одновременно забавное и успокаивающее.
      В голове у меня вечно все идет вверх дном. В этом спокойствии я ощутил страх и отчаяние. Перед глазами стояла массивная, но неуравновешенная структура. Посетители станут заходить туда небольшими группами, и под их весом она станет раскачиваться и опасно крениться. Она будет одновременно огромной и хрупкой (хотя хрупкость, конечно, придется сделать иллюзорной), как экосистема, которую столь безжалостно разрушили фундири.
      Мемориал надо расположить так, чтобы все время казалось, будто он вот-вот опрокинется, и противовесы, удерживающие его на месте, тщательно скрыть от глаз. Звук перекатывающихся металлических болванок добавит беспокойного ощущения. Любой шаг должен отдаваться гулким звуком пустоты.
      Если посетители замрут, все остановится. Но уходя, им придется вновь потревожить покой. Предполагается, что тревогу почувствуют и они.
      Вставала техническая задача: как измерить распределение массы в каждом из разношерстных кусков? Дома это не составило бы для меня труда: я мог бы взять напрокат магнитно-резонансный денситометр. Но вот как раз его на Земле, среди множества бесполезных для меня вещей, и не было, так что пришлось обходиться парой роботов и острием ножа.
      У меня было много камней и предметов на выбор, и существовало искушение вовсе не придерживаться никакого общего принципа, кроме нестабильного равновесия всей структуры. Булыжники, обломки древних статуй, старинные механизмы… Модели, которые я делал, выглядели двусмысленно. Я не мог понять, станут ли они, если выстроить их в натуральную величину, грозными или нелепыми. Что выйдет - символ беззащитности перед лицом неумолимого врага или грозящая развалиться куча мусора? В конце концов я решил подойти довольно консервативно, скорее с достоинством, чем дерзко. Все-таки туристы, у которых денег больше, чем вкуса, - в общем, не те, кто обычно.
      Мне удалось откопать двенадцать длинных балок из блестящего черного монофибра. Они стали спицами моего некруглого колеса. Это придаст композиции некоторое единство. Поперек обода ляжет прямой крест из четырех гранитных блоков, а пятый, побольше, отметит центр. Потом внутри я сплету целую паутину на основе монофибровых нитей.
      Кое-кто переносил свои материалы в «Амазонию» и работал там, в зоне, отведенной под парк. Мы с Белой Горой решили остаться снаружи! Ее проект, как она сказала, был на этой стадии вполне портативным, а мой легко разбирался.
      Пару недель спустя участников конкурса осталось всего пятнадцать. Прочие всё забросили, поддавшись пассивной депрессии, похоже ставшей теперь на Земле новой нормой поведения, а один покончил с собой. Художники с Вульфа и Мийховена легли в анабиоз - тоже что-то вроде самоубийства, только отсроченного: примерно из каждых трех заснувших один просыпался нормально, один - с какими-нибудь излечимыми умственными расстройствами и один сходил с ума и вскоре после пробуждения умирал, потому что не мог или не хотел жить.
      На Петросе анабиоз не применялся, хотя кое-кто летал на другие планеты, чтобы прибегнуть к этому рискованному способу путешествий во времени. Некоторые даже пользовались им для финансовых спекуляций: покупали предметы искусства или антиквариат, а потом засыпали на сто лет или больше, ожидая, пока их собственность подорожает. Разумеется, могло случиться и так, что ее цена не сильно возрастет, или что ее украдут, или ее конфискуют государство или родственники.
      Но если у тебя хватает денег купить билет на другую планету, почему бы не подождать, пока не накопишь достаточно, чтобы отправиться куда-нибудь по-настоящему далеко? Пусть растяжение времени сглатывает годы. Я мог бы полететь с Петроса на Мийховен с заходом на Скааль, потратив сто двадцать лет, а сам за это время прожить лишь три года, не подвергая свой разум опасности, и к тому же взять все свои ценности с собой.
      Белая Гора работала с ветеранами - или, вернее, жертвами - анабиоза. Благодаря проповедуемому на Селедении антиматериализму никто из них не был движим меркантильными интересами, а большинство еще до того, как ложиться в ледяной сон, страдали какими-нибудь психическими заболеваниями. Мало кому после «лечения» становилось лучше, но все же просыпались они в мире, где люди, подобные Белой Горе, могли хотя бы посочувствовать их безумию, а то и указать выход.
      Я посетил втрое больше планет, чем Белая Гора. Но я не видел того, что видела она.
      Терраформисты перестарались. Дни делались все холоднее, а ночами иногда шел снег. Сначала он таял утром, потом - к полудню, потом легли сугробы. Тем из нас, кто хотел работать на улице, приходилось выдумывать, как бы потеплее одеться.
      Мне нравилось трудиться на морозе, хотя я лишь командовал роботами. Я ведь вырос в небольшом городке к югу от Новой Гавани, где зимы долгие и суровые. Где-то в подсознании снег и лед ассоциировались у меня с веселыми играми, ждавшими нас после уроков. Правда, я уже наигрался в детстве.
      Из-за похолодания работать приходилось быстрее, чем я изначально планировал. Я хотел собрать всю конструкцию и проверить, как она работает, чтобы протащить через шлюз прежде, нежели демонтировать ее. Роботы, к сожалению, не были предназначены для морозной погоды. Они плохо держались на льду и иногда падали. Один из них все время барахлил - разумеется, именно тот, который был мне нужнее всех (так что я преодолел искушение его отключить и бросить вмерзать в снег).
      Белая Гора часто выходила на несколько минут посмотреть, как мы с роботами сражаемся против обледеневших камней и железок. Мы ходили вдоль берега на прогулки, по мере ухудшения погоды все укорачивавшиеся. Последняя обернулась бедой.
      Мы только вышли на пляж, как вдруг налетел вихрь, да такой сильный, что сбил нас с ног. На четвереньках мы поползли к развалинам, чтобы хоть как-то защититься, и там прижались друг к другу. Ветер выл так, что мы не слышали голосов - приходилось кричать. Шторм усиливался, и мы, перепуганные, решились бежать к дому. Белая Гора поскользнулась на льду и страшно поранилась: острый металлический обломок рассек ей лицо наискось от лба до подбородка, выбив глаз и разорвав ноздрю. На брови и скуле показалась треснувшая кость цвета жемчуга. Белая Гора приподнялась на локте и опять упала.
      Остаток пути я нес ее на руках, радуясь, что мне хватает физической силы. Пока^мы добрались до дома, она потеряла сознание, а моя белая куртка покраснела от крови.
      Доктор, запаянный в пластик, явился немедленно и сделал все возможное, чтобы избавить ее от непосредственной угрозы для жизни. Но с более сложным лечением возникла проблема. Вынести необходимое оборудование из купола было невозможно, а чистку Белая Гора не перенесла бы - сначала следовало подлечиться. Кроме раны на лице, у нее были сломаны локоть и ключица, а также треснули два ребра.
      Около недели она провела либо в забытьи, либо страдая от мучительной боли. Я в отупении сидел с ней. Ее лицо стало жутким распухшим шаржем на недавнюю красоту. Рассеченную кожу затянули пластиком, как шпаклевкой. Распоротое веко провисало в пустую глазницу.
      Зеркало располагалось так, что с кровати его не было видно, и она не просила меня принести его, но всякий раз, как я отворачивался, ее здоровая рука поднималась и ощупывала повреждения. Мы оба знали, как ей повезло, что она осталась жива, тем более учитывая, что со временем и если чуть-чуть повезет все можно будет восстановить. Но все же шрамы останутся - если не на лице, то в памяти. Страшные шрамы.
      Когда она оправилась настолько, что смогла говорить изорванными губами, мне стало трудно сдерживать эмоции. Белая Гора обладала немалыми философскими - можно сказать, духовными - ресурсами, но все же шок оказался так силен, что она не могла долго рассуждать и рано или поздно начинала рыдать в отчаянии.
      Иногда я плакал вместе с ней, хотя мужчины-петроси-анцы плачут, только когда слушают музыку. Мне случилось повоевать, я видел свою долю крови и смерти и всегда считал, что этот опыт сделал меня черствее, повредил. Но ребята, которых ранили и убивали, были всего лишь моими друзьями, и все мы жили, зная, что каждый день может стать последним. Когда любимую женщину калечит бессмысленная природа, это страшнее, чем гибель десятка товарищей, унесенных ветром войны.
      Я спросил, не хочет ли она отказаться от заключенного в свое время соглашения и поговорить о наших проектах. Она ответила, что нет. Ее работа каким-то образом продолжалась, и она по-прежнему хотела сделать мне сюрприз. Мне удалось развлечь ее играми с формовочным боксом: мы лепили карикатуры на Ло и старую Нориту, а потом придавали им невероятные сексуальные позы. Наконец нам и самим удалось немного заняться сексом.
      Врач объявил, что Белая Гора достаточно поправилась, чтобы перенести ее в купол. Нас обоих хорошенько потрепали в чистке. Когда я очнулся, ее уже забрали в операционную, не выводя из-под наркоза.
      Два дня я бродил по пустой «Амазонии», меря ее шагами. Сквозь бетон пробивались ростки джунглей. Почти везде, похоже, люди впали в ступор. Некоторые неистовствовали - завтра конец света, у них началась истерика. Я так часто справлялся, как здоровье Белой Горы, что в конце концов работники больницы велели роботу каждый час звонить мне, даже если никаких изменений не произойдет.
      На третий день мне позволили на нее взглянуть. Она спала, бледная, но, кажется, ей все восстановили. Прошел час или больше, и вдруг ее глаза открылись. Новый был почему-то не зеленым, а голубым. Она смотрела мимо меня.
      - Мечты питают искусство, - прошептала она по-пет-росиански, - искусство питает мечты.
      Потом опустила веки и опять заснула.

#8710;o

      Возвращаться наружу она не хотела. Белая Гора всю жизнь провела в тропиках, даже тот год, что была в рабстве, а после травмы лед тем более вызывал у нее отвращение. В «Амазонии» круглый год стояло лето. Власти старались, чтобы все радовались теплу, свету и ярким цветам джунглей.
      Я вышел забрать ее вещи. Десять больших листов желтой бумаги снял со стен и скатал. Ожерелье да мешочек редких монет, привезенных с Селедении, - вот и все ее мирское богатство.
      Свой проект я решил завершить. Хотел приказать роботам все размонтировать и перенести, чтобы самому вернуться в купол и быть с нею, но потом передумал: хотелось еще раз посмотреть, что получилось.
      Так что я вновь прошел через чистку, хотя мог бы и воздержаться - отправить ей вещи с роботами. Но мне надо было убедиться, что она встала на ноги, прежде чем бросать ее на несколько недель.
      Она не встала, но уже готова была пуститься в пляс. Когда я пришел в себя после чистки (это заняло всего полдня), то отправился к ней в больницу, а оттуда меня послали в нашу новую квартиру - трехкомнатную, на Плаца де Артистес. В спальне было две кровати, одна оснащенная сложным медицинским оборудованием, но так намного лучше, чем пытаться найти уединение в госпитальной палате.
      В воздухе над подушкой парила записка, гласившая, что Белая Гора отправилась в общий зал на вечеринку. Там я ее и нашел - она сидела в изящном кресле-каталке и учила Денли ом-Корд танцу рук. Арфист и флейтист с двух разных планет пытались настроить в унисон свои инструменты.
      Она была в хорошем настроении. Денли вспомнила, что у нее назначена встреча, и я отвез Белую Гору на балкон, откуда открывался вид на озеро, полное спящих птиц - между ними, полагаю, имелись и настоящие.
      Там было жарко, как всегда. У нее на коже выступила испарина, наверное, оттого, что она устала, танцуя. Свет падал снизу, и ее блестящее лицо казалось тонко вырезанной скульптурой. От операции не осталось и следа.
      - Я завтра буду ходить, - сказала она, - не меньше десяти минут подряд. - Потом засмеялась: - Хватит!
      - Что - хватит?
      - Хватит так на меня смотреть. Я не сводил взгляда с ее лица.
      - Наверное, мне… стало намного лучше.
      - Знаю, - улыбнулась она и погладила меня по руке. - Мне показывали снимки. И ты на это смотрел много дней?
      - Я смотрел на тебя.
      Она прижала мою ладонь к своему лицу. Новая кожа была упругой, но нежной, как у ребенка.
      - Отвезешь меня вниз?

#8710;o

      Это трудно описать, особенно теперь, когда все рухнуло, но ночь осторожной любви что-то изменила в наших отношениях - во всяком случае, в моем отношении к ней. Я дважды состоял в браке (один был долгим, другой - нет) и сотни раз влюблялся. Но ни одной женщине я еще не принадлежал.
      Человек сам себя отдает. У меня было достаточно дам, желавшиховладеть мной, но я всегда мог от них уйти, чтобы в буквальном смысле сохранить себя. Всегда считал, что жизнь слишком длинна для того, чтобы ограничиваться одной женщиной.
      Конечно, отчасти дело было в том, что жизнь теперь стала короткой. В большей степени - в том, как я бежал сквозь ревущую бурю наперегонки со смертью Белой Горы, а после долго стерег ее, пока к ней возвращались здоровье и телесная красота. Но главное не изменилось: упрямая безмятежность, которую я увидел той теплой ночью, заразила наконец и меня.
      Кровать была узкой и жесткой, а простыни холоднее, чем пропахший земными цветами воздух. Я помог ей лечь
      (поетель тут же выгнулась так, чтобы ей стало удобно), но больше она ничего не позволила мне сделать, а говорила лишь о том, чего хотела, и о том, на что у нее были силы. Я хотел ее поберечь, но она напомнила мне праздничный палиндром, в обоих наших языках имевший сексуальный оттенок: «Давать - это брать, брать - это давать».

#8710; #8710; #9679;

      Мы провели две недели так близко друг с другом, как только можно. Я был ей и любовником, и сиделкой; она постепенно крепла. Когда она уже могла проводить большую часть дня в обычной беготне, а не в кресле-каталке и не в своей «умной» кровати, с которой мы составляли не самое миролюбивое трио, то отправила меня наружу заканчивать работу. Ей тоже надо было сосредоточиться на своем проекте. Желание вернуться к занятиям искусством - хороший признак.
      Я не хотел уходить, не зная, что она готовит. Но меня не очень-то и спрашивали.
      Выйдя из купола, я понял, что мне предстоит куда более долгий труд, чем я предполагал. Из показаний датчиков было известно, насколько упала температура снаружи и сколько циметров льда там накопилось, но лишь когда я увидел смерзшиеся горы своих материалов, то осознал, как все плохо. Хорошо, что роботов я оставил в доме, и хорошо, что забыл снаружи кое-какие инструменты. Дверь была погребена под двумя метрами снега. Пришлось прорубать туннель - никогда бы не подумал, что мастерство скульптора можно применять вот так.
      Я подумал, не позвонить ли Белой Горе и не сообщить ли, что задержусь. Но мы договорились не мешать друг другу, а она, вероятно, приступила к работе, как только попрощалась со мной.
      Роботы напоминали плохую труппу комедиантов, но восхищаться их представлением я мог не больше часа подряд. Стало так холодно, что пар изо рта оседал на бороде и усах ледяной коркой. Дышать было больно, а дышать глубоко - еще и опасно.
      Так что в основном я следил за происходящим из-под крыши. Весь дом принадлежал мне одному, остальные давно ушли в купол. Когда я не работал, то напивался, чего не делал уже сотни лет.
      Было очевидно, что функциональную модель я не построю. При постоянно меняющемся ветре уравновесить ее было невозможно. Но нам с роботами и так не хватало рук и прочих хватательных отростков, чтобы все разобрать и перетащить через шлюз в купол. Делать это было скучно, зато трудно. Все лазерные работы производились в помещении, чтобы дать камню предварительно согреться до комнатной температуры, а то он мог раскрошиться или потрескаться. Ни кондиционер, ни пылесосы не справлялись, так что спустя какое-то время я почувствовал, будто живу в литейном цеху: повсюду налипла каменная пыль, а в сухом воздухе пахло металлом.
      Так что я без всякого сожаления засунул в шлюз последний фрагмент. Пусть меня сколько угодно чистят, если внутри ждет Белая Гора.
      Она не ждала. Не было еще нескольких человек. Мне осталось вот это письмо:
       В день, когда нам велели вернуться в «Амазонию», я поняла, как будет выглядеть мое произведение, и решила, что должна обо всем молчать, чтобы избавить от печали. И от попыток отговорить меня.
       Как ты уже, наверное, знаешь, ученые определили, что фундири каким-то образом ускорили эволюцию Солнца. Оно продолжит разогреваться до тех пор, пока через тридцать-сорок лет не произойдет взрыв, который называется гелиевой вспышкой. Солнце станет красным гигантом и сожжет Землю.
       Космических кораблей не осталось, но есть способ спастись. Необычный.
       На высокой орбите запаркован огромный межпланетный транспорт, который использовали при терраформировании Марса. Он на пару столетий старше тебя, но, как и ты, прекрасно сохранился. Мы собираемся отлететь на нем на достаточное расстояние, чтобы выжить при взрыве, и остаться там, пока ситуация не изменится.
       Здесь на сцене появляюсь я. Чтобы наше выживание в тысячелетней войне имело смысл, мы ляжем в анабиоз. Многим людям после этого понадобятся мои навыки в области джатурнари. Ледяное одиночество медленно сведет их с ума. Но, соединившись друг с другом в моем сознании, они сохранят способность общаться и, может быть, рассудок.
       Конечно, я погибну. Когда ты прочтешь эти слова, я буду уже мертва. Нет, не мертва - посвящена служению. Меня не смогли бы оживить, даже если бы шла речь о ста людях и ста днях. А их будет тысяча, и пройдет, вероятно, тысяча лет.
       На Земле никто не способен к джатурнари, и нет ни времени, ни оборудования, чтобы передать мои умения другим. Да и будь они, не уверена, что могла бы доверить это искусство кому-нибудь еще. Поэтому меня не станет.
       Я жалею лишь о том, что лишусь тебя. Надо ли объяснять?..
       Если хочешь, ты тоже можешь отправиться с нами. Чтобы мне позволили взять межпланетный транспорт, пришлось согласиться, чтобы участников полета выбирали в соответствии со строгой классовой системой Земли - начиная от нашей милой Нориты и дальше вниз по иерархии, сколько поместится, но для всех прилетевших художников они готовы сделать исключение. На то, чтобы принять решение, у тебя есть время до середины децимбария. Старт назначен на 1 январи.
       Если я тебя насколько-то знаю, ты предпочтешь остаться и погибнуть. Возможно, перспектива жизни «во мне» позволит тебе преодолеть страх перед анабиозом и отвращение к джатурнари. А нет - так нет.
       Я люблю тебя больше жизни. Но есть и большее. Есть ли мы то, что мы есть?
       Б. Г.
      Последнее предложение было палиндромом - не на моем языке, а на селеденийском. Думаю, оно имеет какое-то значение помимо очевидного.
      Сколько-то времени я думал. Сравнивал быструю смерть - или даже долгую, мучительную - с вековым ледяным пленом в тесной комнате с Норитой и ее компанией.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4