Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Маркус и Диана

ModernLib.Net / Детские / Хагерюп Клаус / Маркус и Диана - Чтение (стр. 8)
Автор: Хагерюп Клаус
Жанр: Детские

 

 


      — Нет!

*

      — Мы немного задержались, но вот мы пришли, — сказал Сигмунд, открывая дверь и впуская в номер Диану Мортенсен.
      Маркус не отвечал. Он сидел, согнувшись перед зеркалом, в своей обычной одежде: в брюках, которые были ему великоваты, в зеленой рубашке и красных носках. Перед ним лежал лист бумаги. Рядом с бумагой лежала ручка.
      — К тебе гости, — сказал Сигмунд, и в голосе его звучала неуверенность.
      Все было неправильно. Он сказал, что Маркус должен поговорить с Дианой о чем-то очень важном, а когда они пришли, он, как они договаривались, должен был принять ее раскованно, одетый в спортивный костюм, с бокалом шампанского из мини-бара на подносе. Он должен был рассказать, что старшему, к сожалению, пришлось спешно уехать. Один из его товарищей-альпинистов заболел, и ему срочно надо искать замену. Через два дня они уезжают в Непал, а вернется он только в ноябре. Маркус-младший и его близкий друг Сигмунд остаются в Норвегии. Младший привык быть один, и старший бы очень обрадовался, если бы Диана сочла возможным провести мальчиков по городу на следующий день. Такой план подготовил Сигмунд, и Маркус согласился без каких-либо возражений. А теперь Маркус сам что-то надумал. Он втянул голову в плечи еще сильнее и продолжал смотреть на лист бумаги.
      — Привет, Маркус, — сказала Диана. — Что ты хотел мне рассказать?
      Он не отвечал.
      — Наверно, он написал стихотворение, — прошептал Сигмунд. — Он часто пишет стихи в одиночестве.
      Он еще не сдавался и надеялся, что Маркус только слегка изменил тактику в последний момент.
      — Я тоже пишу стихи, — сказала Диана. — Я очень люблю поэзию.
      — Не написал я никакого стихотворения, — пробормотал Маркус.
      — Ты что же, роман пишешь? — спросил Сигмунд, который уже не на шутку начал волноваться.
      Маркус медленно поднялся. Он смотрел в пол и так крепко сжимал листок бумаги, что пальцы побелели.
      — Это письмо.
      Голос был тихим и невнятным. Он сглотнул и покраснел. Он был застенчивым, испуганным и совершенно естественным.
      — Очень приятно получить письмо, — сказал Диана.
      Она произнесла это дружелюбно, но немного нетерпеливо. Она очень любила детей, особенно когда рядом были фотографы. Когда фотографов не было, ей становилось скучно с ними.
      — Оно не мне, — сказал Маркус, — оно — тебе.
      Диана просияла:
      — От твоего отца?
      — Нет, от меня.
      Может, Диана была и не самой лучшей актрисой, однако разочарование ей удалось скрыть и восторг в ее голосе был почти что естественным:
      — Ты написал письмо мне? Как мило, Маркус.
      Она протянула руку, но Маркус сказал:
      — Я хотел бы сам его прочитать тебе вслух.
      — Пойду-ка я прогуляюсь, — сказал Сигмунд, который уже направлялся к двери. У него не вышло.
      — Не уходи, — сказал Маркус. — Я хочу, чтобы ты тоже послушал.
      Сигмунд обернулся в дверях.
      — Не желаете ли бокал шампанского, госпожа Мортенсен? — спросил он.
      Диана покачала головой. Она смотрела на Маркуса, который стоял прямо перед ней и смотрел в пол.
      — Ну, читай же, — сказала она, — я не кусаюсь.
      — Хе-хе, — напряженно хихикнул Сигмунд. Он сел на кровать и приготовился к худшему.
      Маркус начал читать. Очень медленно, очень тихо и очень отчетливо. Он читал Диане, он читал Сигмунду, но больше всего он читал самому себе:
      Дорогая Диана Мортенсен,
      Маркус — это я. Маркус Симонсен. Я сам писал все письма. Все это — сплошная неправда. Папа не миллионер, поэтому я тоже не сын миллионера. Все называют меня Макакусом, потому что я очень трусливый. Я боюсь всего на свете. Единственное, что у меня хорошо получается, так это не быть самим собой. Это очень легко, но я не знаю, может, не все должно так легко даваться. Я бы хотел попробовать сделать что-нибудь посложнее, а самое сложное для меня — это быть Маркусом. Мне стыдно, что я наврал тебе. Но мне не только стыдно. Если бы я тебе не наврал, не думаю, что я понял бы, что на самом деле я не хочу врать. Больше мне нечего написать. Прости.
      Привет от Маркуса Симонсена, тринадцати лет. От меня самого.
      Он напряженно поклонился Диане и вручил ей письмо. Потом он отвернулся, подошел к окну и стал смотреть на улицу.
      Сигмунд сидел, теребил одеяло и делал вид, что его нет. Диана стояла посреди комнаты с письмом в руках.
      Маркус знал, что сейчас может случиться все, что угодно. Она может разозлиться, может засмеяться или просто уйти. Это не имело никакого значения. Все кончилось. Диана Мортенсен. Маркус-младший. Все было ненастоящим. Все превратилось в фильм. И теперь фильм кончился. Он почувствовал какое-то опустошающее облегчение. Он стоял у окна и смотрел на звезды. Они были настоящими. Он услышал ее шаги.
      — Маркус.
      Было невозможно понять по голосу, злится она или нет. Это не имело никакого значения.
      — Вон Сириус, — сказал он.
      — Что?
      Ее голос был слабым, как дуновение ветерка. Дуновение перед штормом.
      — Сириус восемь лет назад. За столько времени свет от звезды доходит до Земли. Хотел бы я там сейчас оказаться.
      — Где?
      Она действительно говорила так тихо или просто была очень далеко?
      — На Сириусе, — сказал он, — восемь лет назад.
      Она положила руку ему на плечо. Потом сжала пальцы. Он повернул к ней голову. И тут случилось то, чего он ожидал меньше всего. Диана Мортенсен заплакала. Ее тело дрожало. Она кусала губы, а слезы текли по щекам и рисовали черные полосы на бледном лице. Она плакала, как ребенок, маленькими короткими всхлипами, пытаясь вытереть слезы розовым платочком, который покрывался красными, черными и желтоватыми пятнами от всех красок на ее лице. Она отпустила его плечо и поднесла руки к глазам, наклонив голову вперед так, что он увидел корни ее волос, не золотистые, а песочные. Он хотел погладить ее по волосам, но не посмел. Ему было всего тринадцать лет, и он понятия не имел, как утешать несчастных кинозвезд.
      — Извини, — пробормотал он.
      Она убрала руки от глаз и подняла лицо. Потом улыбнулась. Печальной улыбкой, которую Маркус уже видел сотни раз.
      — Ну и как? — спросила она.
      — Что?
      — Мои слезы. Похожи на настоящие?
      — Потрясающе,— раздался голос Сигмунда.
      Он сидел на кровати, вскрыл пакетик арахиса и с восхищением смотрел на Диану.
      — Я ведь хорошо умею плакать, да? — весело сказала она. — Я буду играть в «Ромео и Джульетте» и должна все время упражняться.
      — Конечно, мы не будем мешать, — сказал Сигмунд. — Правда, Маркус?
      Маркус не отвечал. Его вдруг озарило, и он все понял. Не когда она плакала, но когда он увидел полосы на ее лице, русые волосы у корней и улыбку, которая была не ее собственной, а выученной на киностудии где-то далеко-далеко. Улыбку Ребекки Джонс. Он увидел то, что было ненастоящим. Белая кожа была не ее — это была косметика. Золотистые волосы были не ее. Они были покрашены. Красные губы были не ее. Он были нарисованы. Диана Мортенсен была не Дианой Мортенсен.
      — Врать совсем не обязательно, — сказал он тихо.
      — Ой! — раздалось с кровати.
      — Что ты сказал?
      Ее глаза сверкнули. Но значения это тоже уже не имело. Он знал, что это не по-настоящему.
      — Я знаю, каково врать. И я тоже думаю, что быть самим собой — самое сложное.
      Пакетик арахиса у Сигмунда захрустел. Диана смотрела на Маркуса. Он смотрел на нее. Слабая краска показалась на ее щеках под слоем косметики. Она открыла рот. Помада слегка размазалась по щекам. Маркус сказал серьезно:
      — Ты тоже краснеешь.
      Диана не двигалась. Она краснела все больше, но не говорила ни слова. Через окно пробивался свет Сириуса.
      — Ты бы тоже хотела оказаться там, правда? — спросил Маркус.
      Диана снова попыталась улыбнуться. Но у нее не получилось. Ребекка Джонс умерла.
      — Но мы видим не Сириус. Мы видим то, чего уже больше нет.
      Диана Мортенсен сказала:
      — Меня даже не Дианой зовут. Меня зовут Метте.
      — Да, — спокойно ответил Маркус, — я так и думал.

*

      Сигмунд опустошил пакетик арахиса и начал есть чипсы. Он был смущен, принижен и тих. То, что происходило в номере последние четверть часа, было непостижимым даже для его развитого интеллекта, хотя результат оказался таким, на какой он и рассчитывал. Диана, нет, Метте Мортенсен и Маркус-младший, нет, Маркус Симонсен, стали лучшими друзьями. Сначала она опять заплакала. Когда она закончила, она обняла Маркуса, а он обнял ее и даже ни капли не покраснел, Сигмунд же, который привык быть хозяином положения, сидел на кровати и чувствовал себя полным идиотом. Они засмеялись, а Сигмунд ни за что на свете не мог понять, над чем они смеются.
      — Они действительно называют тебя Макакусом? — спросила она.
      — Ну да, — ответил он.
      — А ты знаешь, как называли меня?
      — Мэрилин Монро? — Сигмунд попытался встрять в разговор, но его никто не заметил.
      — Меня называли Метте Мышь.
      И они засмеялись еще громче. Сигмунд тоже попробовал засмеяться, но получилось неестественно, поэтому он предпочел сунуть в рот чипсы и ждать следующего откровения. Долго ждать ему не пришлось.
      — Честно говоря, я отвратительная актриса, — сказала Метте Мортенсен.
      — Я тоже, — сказал Маркус.
      И они снова засмеялись. Сигмунд не понимал, что в этомтакого смешного, но промолчал. Он понимал, что настал момент, когда даже гениям стоит заткнуться.
      — Поэтому меня и выгнали из сериала, — сказала Метте. — Зрители считали меня смертельно скучной.
      — Все зрители — идиоты, — сказал Маркус.
      — И я никогда не встречалась с Робертом де Ниро.
      — Я тоже.
      — А в «Лабиринте любви» я появляюсь всего на восемнадцать секунд.
      — А я вовсе не появляюсь.
      — Тем хуже для Голливуда, — сказала Метте Мортенсен.
      — Да, им, наверно, очень обидно.
      — Мой агент сказал, что реклама полоскания для рта — это мой последний шанс.
      — И как она прошла?
      — Ужасно. Когда ее показали в кино, продажи упали на двадцать процентов. Они надеются, что в Норвегии пойдет лучше. Здесь все считают меня звездой.
      — Ты и есть звезда, — сказал Маркус и, сам не зная почему, добавил: — Ты же… Сириус.
      Сигмунд почувствовал, что долженчто-нибудь сказать.
      — Какие они все-таки гады, — сказал он. Оба посмотрели на него.
      — Кто? — спросила Метте Мортенсен.
      — Ну… — нервно сказал Сигмунд, — они, в общем.
      Он отчаянно искал правильные слова.
      — Я имею в виду… этих… этих судей, которые не выплатили тебе компенсацию за фотографии.
      Метте засмеялась:
      — Ну да, они были совершенно правы. Потому что мой агент все подстроил.
      — То есть?
      — Он считал, что это поможет моей карьере.
      Теперь с Сигмунда было достаточно. Он тихо встал и пошел к двери.
      — Пойду в холл и… поиграю немного в гольф, — сказал он.
      Когда Сигмунд ушел, Маркус вдруг немного испугался, но когда он посмотрел на Метте, он понял, что она точно так же нервничает.
      — Только никому не рассказывай, — попросила она.
      Он покачал головой.
      — И своему другу тоже.
      — Нет. Я ему доверяю, как самому себе. Она засмеялась:
      — Сомневаюсь.
      — Да, но он здорово умеет хранить тайны. Когда ты уезжаешь?
      — Я не уезжаю. Когда я спущусь, у меня возьмут интервью. И я рассажу, что решила закончить карьеру, потому что устала от этой суеты.
      — А они тебе поверят?
      — Это их дело.
      Он на секунду задумался.
      — Ди… Метте.
      — Да.
      — Я подумал, не могла бы ты…
      — Что?
      — Попросить этих фотографов не давать мои фотографии в газеты.
      — Почему?
      — Не знаю. Как-то это все неудобно.
      — Хорошо, — сказала Метте.
      — А если они откажутся?
      — Тогда я откажусь от интервью.
      Маркус вздохнул с облегчением:
      — Большое спасибо.
      Наступила небольшая пауза. Оба не знали, что сказать. И они смущенно друг другу улыбались.
      — И что ты теперь будешь делать? — тихо спросил Маркус.
      — Буду работать у отца в магазине. Подумай только, я, глупышка, буду работать в магазине.
      Оба засмеялись.
      — А ты что будешь делать, Маркус?
      — Пойду в новую школу,— сказал Маркус и открыл ей дверь.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

      Была суббота в сентябре, и по вечерам уже становилось темно. Первый месяц в новой школе оказался не таким ужасным, как он боялся. По-прежнему несколько человек его дразнили, и прозвище Макакус он прихватил с собой из начальной школы. Но он сам объявил, что его так называли.
      — Значит, тебя зовут Маркус Симонсен, — сказал учитель.
      — Да, но обычно меня называют Макакусом.
      Класс засмеялся, но смех был мягче. Трудно дразнить человека за то, как он сам себя называет.
      — А еще я краснею, — сказал он, — и, в общем, довольно часто.
      Тут смех стал еще мягче и в конце концов совсем затих.
      Они попали в один класс вместе с Сигмундом и по-прежнему неспешно прогуливались взад-вперед по школьному двору, углубившись в удивительные разговоры.
      — Фантазия, — говорил Маркус, — это не то, что ты думаешь, а то, что ты чувствуешь.
      — Нельзя почувствовать фантазию, Маркус…
      — Макакус.
      — Хорошо, Макакус. Нужно думать, прежде чем почувствуешь.
      — Нет, не нужно. Нужно чувствовать, прежде чем подумаешь.
      — Это невозможно. Ты, например, не можешь почувствовать, что свету Сириуса восемь лет, прежде чем подумаешь об этом.
      — И ведь нельзя подумать о свете, прежде чем не почувствуешь его.
      Так они могли углубляться в споры и никогда не приходить к общему мнению. Никто не понимал, почему Маркус и Сигмунд подружились, но их это ничуть не заботило.
      — Не обязательно все время все понимать, — говорил Маркус, и в кои-то веки Сигмунд соглашался.
      У Эллен Кристины и Сигмунда начался роман, а Маркус и Муна целовались перед фаст-фудом однажды вечером в августе. Они оба покраснели. Все было замечательно, но когда она спросила, не научит ли он ее танцевать Маркушку, он сказал, что на самом деле не умеет танцевать. Он просто делал вид. Ее это поразило, и она сказала, что можно только мечтать, чтобы все мальчики были такими же скромными. Но таких скромных больше не было. Маркус, в сущности, согласился. Он единственный был Маркусом.
      В это утро он сидел в комнате и писал письмо Роберту де Ниро. То есть писал не он. Писала молодая норвежская актриса Марика Симонсен. По-норвежски. Так он мог перестать думать. А потом можно будет перевести. Имея пятерку с минусом за последнюю контрольную по английскому, можно было рассчитывать, что перевод удастся.
      Марика обратила внимание на мягкую складку вокруг рта у Роберта и интересовалась, был ли он на самом деле таким крутым, как в фильмах. Конечно, все это не ее ума дело, но она просто хотела написать, чтобы сказать, как бы одиноко он себя ни чувствовал, в Норвегии всегда будет безработная молодая актриса, которая его понимает. Он не обязан отвечать, но если ему будет не очень затруднительно, не мог бы он послать свой автограф ее младшему брату, Маркусу Симонсену. Он отличный парень, но не решается сам написать. На самом деле он просто невероятно труслив. Возможно, он самый трусливый в мире мальчик. Он боится всего, чего только можно бояться на этом свете: высоты и темноты, велосипедов, ледников и девочек.
      Пока он писал, его все больше и больше трогало то, что он пишет, и когда он написал: «Но больше всего он боится быть Маркусом», он так растрогался, что даже пара слез капнула на бумагу. Он растер их по листу, и чернила немного растеклись. Выглядело стильно, но не достаточно. Чего-то не хватало. Он не знал чего.
      — Что-то случилось, Маркус?
      Монс стоял в дверях и смотрел на него с беспокойством.
      — Нет, папа.
      — Ты плачешь?
      — Нет.
      Казалось, что Монс вот-вот скажет какую-нибудь глупость. Поэтому он передумал и кивнул.
      — Понимаю, — сказал он.
      Маркус улыбнулся:
      — Да, я знаю.
      — Тебе письмо.
      — Да?
      — Да… из Хортена.
      Он протянул Маркусу большой серый конверт.
      — Ты его не откроешь?
      — Это личное, папа.
      — Пожалуй, — сказал Монс и медленно пошел к двери. Он открыл дверь и обернулся.
      — Если что, я в гостиной.
      Маркус не отвечал, и Монс тихо прикрыл за собой дверь.
      Это было не письмо, а фотография: Маркус Симонсен Телохранитель Младший размахивает руками. Выражение лица у него было угрожающим. «Диана» Мортенсен стояла за ним. Она лучезарно улыбалась и смотрела на Маркуса большими удивленными глазами. Внизу на фотографии она написала: МАРКУСУ С ПРИВЕТОМ ОТ СИРИУСА.
      Он положил фотографию на стол и заметил, что больше не грустит. Он был в хорошем настроении. Он посмотрел на письмо Роберту де Ниро, взял ручку и подписал внизу страницы: «Я и есть Маркус».
      Потом он удовлетворенно вздохнул, сложил листок и пошел в гостиную, где сидел отец и делал вид, что читает газету.
      — Это от Ди… от Метты, — сказал Маркус и протянул ему фотографию.
      — Да, я так и подумал, — сказал Монс. — Как прия… А почему «привет от Сириуса»?
      — Потому что все было давным-давно, — сказал Маркус Симонсен и покраснел.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8