Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Зарубежная классика - Отверженные

ModernLib.Net / Зарубежная проза и поэзия / Гюго Виктор / Отверженные - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 12)
Автор: Гюго Виктор
Жанр: Зарубежная проза и поэзия
Серия: Зарубежная классика

 

 


      Женщины продолжали беседу.
      - Как зовут вашу крошку?
      - Козетта...
      Козетта - читай Эфрази. Малютку звали Эфрази. Но из Эфрази мать сделала Козетту, следуя тому инстинкту изящного, благодаря которому матери и народ любовно превращают Хосефу в Пепиту, а Франсуазу в Силету. Такого рода производные вносят полное расстройство и путаницу в научные выводы этимологов. Мы знавали бабушку, которая ухитрилась из Теодоры сделать Ньон.
      - Сколько ей?
      - Скоро три.
      - Как моей старшей.
      Между тем три девочки сбились в кучку, позы их выражали сильное волнение и величайшее блаженство. Произошло важное событие: из земли только что вылез толстый червяк, -сколько страха и сколько счастья!
      Их ясные личики соприкасались; все эти три головки, казалось, были окружены одним сияющим венцом.
      - Как быстро сходится детвора! -вскричала мамаша Тенардье. - Поглядеть на них, так можно поклясться, что это три сестрички!
      Это слово оказалось той искрой, которой, должно быть, и ждала другая мать. Она схватила мамашу Тенардье за руку, впилась в нее взглядом и сказала:
      - Вы не согласились бы оставить у себя моего ребенка?
      Тенардье сделала движение, не означавшее ни согласия, ни отказа и выражавшее лишь изумление.
      Мать Козетты продолжала:
      - Видите ли, я не могу взять дочурку с собой на родину. Работа не позволяет. С ребенком не найдешь места. Они все такие чудные в наших краях. Это сам бог направил меня к вашему трактиру. Когда я увидела ваших малюток, таких хорошеньких, чистеньких, таких довольных, сердце во мне перевернулось. Я подумала: "Вот хорошая мать'" Да, да, пусть они будут как три сестры. Да ведь я скоро вернусь за нею. Согласны вы оставить мою девочку у себя?
      - Надо подумать, - ответила Тенардье.
      - Я стала бы платить шесть франков в месяц.
      Тут чей-то мужской голос крикнул из харчевни!
      - Не меньше семи франков. И за полгода вперед.
      - Шестью семь сорок два, - сказала Тенардье.
      - Я заплачу, - согласилась мать.
      - И сверх того пятнадцать франков на первоначальные расходы, - добавил мужской голос.
      - Всего пятьдесят семь франков, - сказала г-жа Тенардье, сопровождая подсчет все той же песенкой:
      Так надо, - рыцарь говорил...
      - Я заплачу, -сказала мать, -у меня есть восемьдесят франков. Хватит и на то, чтобы добраться до места. Конечно, если идти пешком. Там я начну работать, и, как только скоплю немного денег, сейчас же вернусь за моей дорогой крошкой.
      - Есть у девочки одёжа? -снова раздался мужской голос.
      - Это мой муж, - пояснила Тенардье.
      - Разумеется есть, у нее целое приданое, у дорогой моей бедняжечкн. Я сразу догадалась, сударыня, что это ваш муж. И еще какое приданое! Роскошное. Всего по дюжине; и шелковые платьица, как у настоящей барышни. Они здесь, в моем дорожном мешке.
      - Вам придется все это отдать, - снова сказал мужской голос.
      - А как же иначе! - удивилась мать. - Было бы странно, если б я оставила свою дочку голенькой!
      Хозяин просунул голову в дверь.
      - Ладно, - сказал он.
      Сделка состоялась. Мать переночевала в трактире, отдала деньги и оставила ребенка; она снова завязала дорожный мешок, ставший совсем легким, когда из него были вынуты вещи, принадлежавшие Козетте, и на утро отправилась в путь, рассчитывая скоро вернуться. Есть такие разлуки, которые как будто протекают спокойно, но они полны отчаяния.
      Соседка супругов Тенардье повстречалась на улице с матерью Козетты и, придя домой, сказала:
      - Я только что встретила женщину, - она так плакала, что просто сердце разрывалось.
      Когда мать Козетты ушла, муж сказал жене:
      - Теперь я заплачу сто десять франков по векселю, которому завтра срок. Мне как раз не хватало пятидесяти франков. Знаешь, если бы не это, не миновать бы мне судебного пристава и опротестованного векселя. Ты устроила недурную мышеловку, подсунув своих девчонок.
      - А ведь я об этом и не думала, - ответила жена.
      Глава вторая
      БЕГЛАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ДВУХ ТЕМНЫХ ЛИЧНОСТЕЙ
      Пойманная мышка была очень тщедушна, но ведь даже и тощий мышонок радует сердце кошки.
      Что представляли собой эти Тенардье?
      Пока что скажем о них два слова. Мы дополним наш набросок несколько позже.
      Эти существа принадлежали к тому промежуточному классу, который состоит из людей невежественных, но преуспевших, и людей образованных, но опустившихся, к классу, который, находясь между так называемым средним и так называемым низшим классом, соединяет в себе отдельные недостатки второго и почти все пороки первого, не обладая при этом ни благородными порывами рабочего, ни порядочностью буржуа.
      Это были те карликовые натуры, которые легко вырастают в чудовища, если их подогреет зловещее пламя. В характере жены таилась скотская грубость, в характере мужа - прирожденная подлость. Оба они были в высшей степени одарены той омерзительной способностью к развитию, которая растет лишь в сторону зла. Есть души подобные ракам. Вместо того чтобы идти вперед, они непрерывно пятятся к тьме и пользуются жизненным опытом лишь для усиления своего нравственного уродства, все больше развращаясь и все больше пропитываясь скверной. Именно такой душой и обладали супруги Тенардье.
      Особенно неприятное впечатление на физиономиста производил сам Тенардье. Некоторые люди с первого взгляда внушают вам недоверие, ибо вы чувствуете, что они темны, так сказать, со всех сторон. Позади себя они оставляют тревогу, а тому, что впереди, несут угрозу. В них таится неизвестность. Невозможно поручиться ни за то, что они уже сделали, ни за то, что будут делать. Их сумрачный взгляд сразу их выдает. Стоит услышать одно слово, сказанное ими, или увидеть хотя бы одно их движение, как вы уже ощущаете черные провалы в их прошлом и темные тайны в их будущем.
      Этот Тенардье, если верить его словам, был некогда солда?ом-сержантом, как он говорил. По-видимому, он участвовал в кампании 1815 года и, кажется, даже проявил некоторую отвагу. В свое время мы узнаем, кем именно он был. Вывеска на кабачке намекала на один из его подвигов. Он намалевал ее сам, так как с грехом пополам умел делать все, - и намалевал скверно.
      То была эпоха, когда старый классический роман уже спустился от Клелии к Лодоиске и, продолжая оставаться аристократическим, но все более опошляясь и переходя от м -ль де Скюдери к г-же Бурнон -Маларм и от г-жи де Лафайет к г-же Бартелеми -Адо, воспламенял любвеобильные сердца парижских привратниц и распространял свое разрушительное действие даже на пригороды Парижа. Умственного развития г-жи Тенардье как раз хватало на чтение подобных книг. Они были ее пищей. В них топила она остатки своего разума. Именно поэтому в дни ранней молодости, и даже немного позднее, она казалась мечтательницей рядом с мужем, мошенником с некоторой долей глубокомыслия и распутником, осилившим кое-какую премудрость за исключением грамматики, человеком простоватым и в то же время хитрым, а в отношении всяких сентиментов почитателем Пиго -Лебрена, законченным и беспримесным хамом во всем, что, выражаясь на его жаргоне, - "касается женского пола". Жена была лет на двенадцать - пятнадцать моложе мужа. С течением времени, когда ее поэтически свисавшие локоны начали седеть, когда в Памеле проглянула мегера, она превратилась попросту в толстую злую бабу, голова которой была набита глупыми романами. Но чтение вздора не проходит безнаказанно. Вот почему ее старшая дочь была названа Эпониной. Бедняжку младшую чуть было не назвали Гюльнарой, и только благодаря счастливому повороту в ее судьбе, произведенному появлением романа Дюкре -Дюминиля, она отделалась именем Азельмы.
      Впрочем, не все было смешно и легковесно в ту любопытную эпоху, о которой идет речь и которую можно было бы назвать анархией собственных имен. Наряду с упомянутой выше романтической стороной здесь есть и социальный оттенок В наше время какого-нибудь мальчишку-волопаса нередко зовут Артуром, Альфредом или Альфонсом, а виконта - если еще существуют виконты - зовут Тома, Пьером иди Жаком. Это перемещение имен, при котором "изящное" имя получает плебей, а "мужицкое" - аристократ, есть не что иное, как отголосок равенства. Здесь, как и во всем, сказывается непреодолимое вторжение нового духа. Под этим внешним несоответствием таится нечто великое и глубокое: Французская революция.
      Глава третья
      ЖАВОРОНОК
      Чтобы благоденствовать, недостаточно быть негодяем. Дела харчевни шли плохо.
      Благодаря пятидесяти семи франкам путешественницы папаше Тенардье удалось избежать опротестовывания векселя и уплатить в срок. Через месяц им снова понадобились деньги; жена отвезла в Париж и заложила в ломбарде гардероб Козетты, получив за него шестьдесят франков. Как только эта сумма была израсходована, Тенардье начали смотреть на девочку так, словно она жила у них из милости, и обращаться с ней соответственно. У нее не было теперь никакой одежды, и ее стали одевать в старые юбчонки и рубашонки маленьких Тенардье, иначе говоря - в лохмотья. Кормили ее объедками с общего стола, немного лучше, чем собаку, и немного хуже, чем кошку. Кстати сказать, собака и кошка были ее постоянными сотрапезниками: Козетта ела вместе с ними под столом из такой же, как у них, деревянной плошки.
      Мать Козетты, поселившаяся, как мы это увидим дальше, в Монрейле -Приморском, ежемесячно писала, или, вернее сказать, поручала писать письма к Тенардье, справляясь о своем ребенке. Тенардье неизменно отвечали: "Козетта чувствует себя превосходно".
      Когда истекли первые полгода, мать прислала семь франков за седьмой месяц и довольно аккуратно продолжала посылать деньги. Не прошло и года, как Тенардье сказал: "Можно подумать, что она облагодетельствовала нас! Что для нас значат ее семь франков?" И он потребовал двенадцать. Мать, которую они убедили, что ее ребенок счастлив и "растет отлично", покорилась и стала присылать двенадцать франков.
      Есть натуры, которые не могут любить одного человека без того, чтобы в то же самое время не питать ненависти к другому. Мамаша Тенардье страстно любила своих дочерей и поэтому возненавидела чужую. Грустно, что материнская любовь может принимать такие отвратительные формы" Как ни мало места занимала Козетта в доме г-жи Тенардье, той все казалось, что это место отнято у ее детей и что девочка ворует, воздух, принадлежащий ее дочуркам. У этой женщины, как и у многих, ей подобных, был в распоряжении ежедневный запас ласк, колотушек и брани. Без сомнения, не будь у нее Козетты, ее собственные дочери, несмотря на всю нежность, которую она к ним питала, получали бы от всего этого свою долю; но чужачка оказала им услугу, приняв на себя все удары. Маленьким Тенардье доставались одни лишь ласки. Каждое движение Козетты навлекало на ее голову град жестоких и незаслуженных наказаний. Нежное, слабенькое созданье! Она не имела еще никакого представления ни об этом мире, ни о боге и, без конца подвергаясь наказаниям, побоям, ругани и попрекам, видела рядом с собой два маленьких существа, которые ничем не отличались от нее самой и в то же время жили, словно купаясь в сиянии утренней зари.
      Тенардье дурно обращалась с Козеттой; Эпонина и Азельма тоже стали обращаться с ней дурно. Дети в таком возрасте -копия матери. Меньше формат, вот и вся разница.
      Прошел год, потом другой.
      В деревне говорили: "Какие славные люди эти Тенардье! Сами небогаты, а воспитывают бедную девочку, которую им подкинули!"
      Все думали, что мать бросила Козетту.
      Между тем папаша Тенардье, разузнав бог знает какими путями, что, по всей вероятности, ребенок незаконнорожденный и что мать не может открыто признать его своим, потребовал пятнадцать франков в месяц, заявив, что "эта тварь" все растет и ест, и пригрозив отправить ее к матери. "Пусть лучше не выводит меня из терпения! - восклицал он. - Не то я швырну ей назад ее отродье и выведу на чистую воду все ее секреты. Мне нужна прибавка". И мать стала платить пятнадцать франков.
      Ребенок рос, и вместе с ним росло его горе.
      Пока Козетта была совсем маленькая, она была бессловесной жертвой двух сестренок; как только она немножко подросла - то есть едва достигнув пятилетнего возраста, - она стала служанкой в доме.
      - В пять лет! -скажут нам. -Да ведь это неправдоподобно!
      Увы, это правда. Социальные невзгоды постигают людей в любом возрасте. Разве мы не слыхали о недавнем процессе Дюмолара, бандита, который, рано осиротев, уже в пятилетнем возрасте, как утверждают официальные документы, "зарабатывал себе на жизнь и воровал"?
      Козетту заставляли ходить за покупками, подметать комнаты, двор, улицу, мыть посуду, даже таскать тяжести. Тенардье тем более считали себя вправе поступать таким образом, что мать, по-прежнему жившая в Монрейле -Приморском, начала неаккуратно высылать плату. Она задолжала за несколько месяцев.
      Если бы по истечении этих трех лет Фантина вернулась в Монфермейль, она бы не узнала своего ребенка. Козетта, вошедшая в этот дом такой хорошенькой и свеженькой, была теперь худой и бледной. Во всех ее движениях чувствовалась настороженность. "Она себе на уме!" -говорили про нее Тенардье.
      Несправедливость сделала ее угрюмой, нищета - некрасивой. От нее не осталось ничего, кроме прекрасных больших глаз, на которые больно было смотреть, потому что, будь они меньше, в них, пожалуй, не могло бы уместиться столько печали.
      Сердце разрывалось при виде бедной малютки, которой не было еще и шести лет, когда зимним утром, дрожа в дырявых обносках, с полными слез глазами, она подметала улицу, еле удерживая огромную метлу в маленьких посиневших ручонках.
      В околотке ее прозвали "Жаворонком". Народ, любящий образные выражения, охотно называл так это маленькое создание, занимавшее не больше места, чем птичка, такое же трепещущее и пугливое, встававшее раньше всех в доме, да и во всей деревне, и выходившее на улицу или в поле задолго до восхода солнца.
      Только этот бедный жаворонок никогда не пел.
      Книга пятая
      ПО НАКЛОННОЙ ПЛОСКОСТИ
      Глава первая
      КАК БЫЛО УСОВЕРШЕНСТВОВАНО ПРОИЗВОДСТВО ИЗДЕЛИЙ ИЗ ЧЕРНОГО СТЕКЛА
      Что же, однако, сталось с ней, с этой матерью, которая, как полагали жители Монфермейля, бросила своего ребенка? Где она была? Что делала?
      Оставив свою маленькую Козетту у Тенардье, она продолжала путь и пришла в Монрейль -Приморский.
      Это было, как мы помним, в 1818 году.
      Фантина покинула родину лет десять назад. С тех пор Монрейль -Приморский сильно изменился. В то время как Фантина медленно спускалась по ступенькам нищеты, ее родной город богател.
      Года за два до ее прихода там произошел один из тех промышленных переворотов, которые в небольшой провинции являются крупнейшим событием.
      Факт этот имеет большое значение, и мы считаем полезным изложить его со всеми подробностями, даже больше - подчеркнуть его.
      Монрейль -Приморский с незапамятных времен занимался особой отраслью промышленности - имитацией английского гагата и немецких изделий из черного стекла. Этот промысел всегда был в жалком состоянии вследствие дороговизны сырья, что отражалось и на заработке рабочих. Но к тому времени, когда Фантина вернулась в Монрейль -Приморский, в производстве "черного стеклянного товара" произошли неслыханные перемены. В конце 1815 года в городе поселился никому не известный человек, которому пришла мысль при изготовлении этих изделий заменить древесную смолу камедью и, в частности при выделке браслетов, заменить кованые металлические застежки литыми. Это ничтожное изменение произвело целую революцию.
      В самом деле, это ничтожное изменение сильно снизило стоимость сырья, что позволило, во-первых, повысить заработок рабочих - благодеяние для края, во-вторых - улучшить выделку товара - выгода для потребителя, в-третьих -дешевле продавать изделия, одновременно утроив барыши, -выгода для фабриканта.
      Итак, одна идея дала три результата.
      Меньше чем за три года изобретатель этого способа разбогател, - что очень хорошо, и обогатил всех вокруг себя, - что еще лучше. В этом краю он был чужой. Никто ничего не знал о его происхождении; сведения о его прошлом были самые скудные.
      Говорили, что когда он пришел в город, у него было очень мало денег самое большее, несколько сот франков.
      Этот-то ничтожный капитал, употребленный на осуществление остроумной идеи и умноженный благодаря разумному употреблению и деятельной мысли, послужил не только к его собственному обогащению, но и к обогащению целого края.
      Когда он появился в Монрейле -Приморском, то своей одеждой, речью и манерами ничем не отличался от простого рабочего.
      По слухам, в тот самый декабрьский день, когда в сумерки, с мешком за спиной и с терновой палкой в руках, никем не замеченный, он вошел в городок Монрейль -Приморский, в здании ратуши вспыхнул пожар. Незнакомец бросился в огонь и, рискуя жизнью, спас двух детей, которые оказались детьми жандармского капитана; по этой причине никому не пришло в голову потребовать у него паспорт. Имя его стало известно позднее. Его звали дядюшка Мадлен.
      Глава вторая
      МАДЛЕН
      Это был человек лет пятидесяти, с задумчивым взглядом и добрым сердцем. Вот и все, что можно было о нем сказать.
      Благодаря быстрым успехам той отрасли промышленности. которую он так изумительно преобразовал, Монрейль -Приморский стал крупным центром торговых операций. Испания, потреблявшая много черного гагата, ежегодно давала на него огромные заказы. Монрейль -Приморский в этом промысле чуть ли не соперничал теперь с Лондоном и Берлином. Дядюшка Мадлен получал такие барыши, что уже на второй год ему удалось выстроить большую фабрику, где были две обширные мастерские: одна для мужчин, другая для женщин. Всякий голодный мог явиться туда в полной уверенности, что получит работу и кусок хлеба. От мужчин Мадлен требовал усердия, от женщин - хорошего поведения, от тех и других - честности. Он отделил мужские мастерские от женских для того, чтобы сохранить среди девушек и женщин добрые нравы. Здесь он был непреклонен. Только в этом вопросе он и проявлял своего рода нетерпимость. Его суровость имела тем больше оснований, что Монрейль -Приморский, как гарнизонный город, был местом, полным соблазнов. Словом, его приход туда был благодеянием, а сам он - даром провидения. До дядюшки Мадлена весь край был погружен в спячку; теперь все здесь жило здоровой трудовой жизнью. Могучий деловой подъем оживлял все и проникал повсюду. Безработица и нищета были теперь забыты. Не было ни одного самого ветхого кармана, где бы не завелось хоть немного денег; не было такого бедного жилища, где бы не появилось хоть немного радости.
      Дядюшка Мадлен принимал на работу всех. Он требовал одного:
      "Будь честным человеком! Будь честной женщиной!"
      Как мы уже сказали, среди всей этой кипучей деятельности, источником и главным двигателем которой был дядюшка Мадлен, он богател и сам, но, как ни странно это для простого коммерсанта, он, видимо, не считал наживу своей основной заботой. Казалось, он больше думал о других, чем о себе. К 1820 году -это все знали -у Лафита на его имя было помещено шестьсот тридцать тысяч франков, но, прежде чем отложить для себя эти шестьсот тридцать тысяч франков, он израсходовал более миллиона на нужды города и на бедных.
      Больница нуждалась в средствах. Он содержал в ней за свой счет десять коек. Монрейль -Приморский делится на верхний и нижний город. В нижнем городе, где жил дядюшка Мадлен, была только одна школа - жалкая лачуга, грозившая развалиться; он построил две новые -одну для девочек, другую для мальчиков. Он из собственных средств назначил двум учителям пособие, превышающее вдвое их скудное казенное жалованье; и когда однажды кто-то выразил удивление по этому поводу, он сказал: "Самые важные должностные лица в государстве - это кормилица и школьный учитель". Он на свой счет основал детский приют учреждение, почти неизвестное в то время во Франции, и кассу вспомоществования для престарелых и увечных рабочих. Так как его фабрика сделалась рабочим центром, вокруг нее очень быстро вырос новый квартал, где поселилось немало нуждающихся семей; он открыл там бесплатную аптеку.
      В первое время, когда он только начинал свою деятельность, добрые люди говорили. "Это хитрец, который хочет разбогатеть". Когда он занялся обогащением края, прежде чем разбогатеть самому, те же добрые люди сказали: "Это честолюбец". Последнее казалось тем более вероятным, что человек этот был религиозен и даже соблюдал некоторые обряды, что в ту пору считалось очень похвальным. Каждое воскресенье он ходил к ранней обедне. Его набожность не замедлила встревожить местного депутата, которому всюду чудились конкуренты. Этот депутат, заседавший во времена Империи в Законодательном собрании, разделял религиозные воззрения одного из членов конгрегации, известного под именем Фуше - герцога Отрантского, который был его другом и покровителем. При закрытых дверях он слегка подсмеивался над богом. Однако, узнав, что состоятельный фабрикант Мадлен ходит в семь часов утра к ранней обедне, он увидел в нем возможного кандидата на свое место и решил превзойти его; он взял себе в духовники иезуита и стал ходить и к обедне и к вечерне. В те времена честолюбцы добивались у бога земных благ земными поклонами. От этого страха перед соперником выиграл не только бог, но и бедняки, ибо почтенный депутат тоже взял на себя содержание двух больничных коек -всего их стало двенадцать.
      Но вот, в 1819 году однажды утром в городе распространился слух, что по представлению префекта за заслуги, оказанные краю, король назначает дядюшку Мадлена мэром Монрейля -Приморского. Лица, называвшие пришельца честолюбцем, с восторгом подхватили этот слух, дававший приятную для каждого человека возможность кричать: "Ага! Что мы говорили?" Весь город пришел в волнение. Слух оказался обоснованным Несколько дней спустя о назначении сообщалось в Монитере. На следующий день Мадлен от него отказался.
      В том же 1819 году изделия, выработанные по новому способу, изобретенному Мадленом, попали на промышленную выставку; согласно заключению испытательной комиссии, король пожаловал изобретателю орден Почетного легиона. Новое волнение в городе. "Так вот чего он хотел! Ордена!" Дядюшка Мадлен отказался и от орденского креста.
      Решительно этот человек был загадкой. Добрые люди вышли из затруднения, сказав: "В таком случае это авантюрист".
      Как мы видели, край был обязан ему очень многим, а бедняки были обязаны ему всем; он принес столько пользы, что нельзя было не проникнутьс? к нему уважением, и был так приветлив, что нельзя было не полюбить его; рабочие его фабрики преклонялись пред ним, и он принимал их преклонение с какой-то печальной серьезностью. Когда его богатство стало общепризнанным фактом, "люди из общества" начали раскланиваться с ним, и в городе его стали называть "господин Мадлен"; рабочие и детвора по-прежнему звали его "дядюшка Мадлен", и это обращение вызывало у него добродушную улыбку. Как только он пошел в гору, приглашения посыпались на него дождем. "Общество" заявляло на него свои права. Маленькие чопорные гостиные Монрейля -Приморского, которые, разумеется, в свое время были закрыты, для ремесленника, широко распахнули двери перед миллионером. Ему было сделано множество лестных предложений. Он отклонил их.
      Добрые люди и на этот раз не остались в долгу. "Это невежественный и невоспитанный человек. Неизвестно еще, откуда он взялся. Он, наверное. не сумел бы держать себя в порядочном обществе. Вполне возможно, что он не знает даже и грамоте".
      Когда он начал зарабатывать деньги, про него сказали- "Торгаш". Когда он начал сорить деньгами, про него сказали "Честолюбец". Когда он оттолкнул от себя почести, про него сказали. "Авантюрист". Когда он оттолкнул от себя общество, про него стали говорить "Грубиян".
      В 1820 году, через пять лет после его водворения в Монрейле -Приморском, услуги, оказанные им краю, были так очевидны, воля всего населения так единодушна, что король снова назначил его мэром города. Он снова отказался, но префект не принял его отказа, все именитые лица города явились просить его, народ, столпившийся на улице, умолял его согласиться, и мольбы эти были так горячи, что в конце концов он уступил. Было замечено, что на его решение, пожалуй, больше всего повлиял возглас какой-то старухи из простонародья, которая сердито крикнула ему с порога своего домишки "От хорошего мэра может быть большая польза. Как не совестно идти напопятную, если выпал случай сделать добро?"
      Это была третья фаза его восхождения. Дядюшка Мадлен превратился в господина Мадлена; господин Мадлен превратился в господина мэра
      Глава третья
      СУММЫ ДЕПОНИРОВАННЫЕ У ЛАФИТА
      Впрочем, он продолжал держать себя так же просто, как и в первые дни У него были седые волосы, серьезный взгляд, загорелая кожа рабочего, задумчивое лицо философа. Обычно он носил широкополую шляпу и длинный редингот из толстого сукна, застегнутый доверху. Обязанности мэра он выполнял добросовестно, но вне этих обязанностей жил отшельником. Он редко разговаривал с кем-либо. Он уклонялся от расточаемых ему любезностей, кланялся на ходу, быстро исчезал, улыбался, чтобы избежать беседы, и давал деньги, чтобы избежать улыбки. "Славный медведь!" -говорили о нем женщины. Больше всего он любил прогулки по окрестным полям.
      Он всегда обедал в одиночестве, держа перед собой открытую книгу. У него была небольшая, но хорошо подобранная библиотека. Он любил книги; книги - это друзья, бесстрастные, но верные. По мере того как вместе с богатством увеличивался и его досуг, он, видимо, старался употребить его на то, чтобы развивать свой ум. С тех пор как он поселился в Монрейле -Приморском, речь его с каждым годом становилась все более изысканной и более мягкой, что было замечено всеми.
      Он часто брал с собой на прогулку ружье, но редко им пользовался. Когда же ему случалось выстрелить, он обнаруживал такую меткость, что становилось страшно Он никогда не убивал безвредных животных. Никогда не стрелял в птиц.
      Он был уже далеко не молод, но о его физической силе рассказывали чудеса Он предлагал помощь всякому, кто в ней нуждался: поднимал упавшую лошадь, вытаскивал увязшее колесо, останавливал, схватив за рога, вырвавшегося быка. Он всегда выходил из дому с полным карманом денег, а возвращался с пустым. Когда он заходил в деревни, оборванные ребятишки весело бежали за ним следом, кружась возле него, словно рой мошек.
      Можно было предположить, что когда-то он живал в деревне, потому что у него был большой запас полезных сведений, которые он сообщал крестьянам. Он учил их уничтожать хлебную моль, обрызгивая амбары и заливая щели в полу раствором поваренной соли, и выгонять вредных жуков, развешивая повсюду, на стенах, на крыше, на пастбищах и в домах, пучки цветущего шалфея. У него были "рецепты", как выводить с полей куколь, журавлиный горох, лисий хвост - сорные травы, заглушающие хлебные злаки. Он охранял кроличий садок от крыс, сажая туда морскую свинку, запаха которой они не выносят.
      Однажды он увидел, что местные жители усердно трудятся над уничтожением крапивы; взглянув на кучу вырванных с корнем и уже засохших растений, он сказал: "Завяла. А ведь если бы знать, как за нее взяться, она могла бы пойти в дело. Когда крапива еще молода, ее листья - вкусная зелень, а в старой крапиве - такие же волокна и нити, как в конопле и льне. Холст из крапивы ничем не хуже холста из конопли. Мелко изрубленная крапива годится в корм домашней птице, а толченая хороша для рогатого скота. Семя крапивы, подмешанное к корму, придает блеск шерсти животных, а ее корень, смешанный с солью, дает прекрасную желтую краску. Кроме того, это отличное сено, которое можно косить два раза в лето. А что нужно для крапивы? Немного земли, и никаких забот и ухода. Правда, семя ее, по мере созревания, осыпается, и собрать его бывает нелегко. Вот и все. Приложите к крапиве хоть немного труда, и она станет полезной; ею пренебрегают, и она становится вредной. Тогда ее убивают. Как много еще людей, похожих на крапиву! - После минутного молчания он добавил: -Запомните, друзья мои: нет ни дурных трав, ни дурных людей. Есть только дурные хозяева"
      Дети любили его еще и за то, что он умел делать хорошенькие вещицы из соломы и скорлупы кокосовых орехов.
      Когда он видел, что дверь церкви затянута черным, он входил туда; похороны привлекали его так же, как других привлекают крестины. Чужая утрата и чужое горе притягивали его к себе, потому что у него было доброе сердце; он смешивался с толпой опечаленных друзей, с родственниками, одетыми в траур, и священнослужителями, молившимися за усопшего. Казалось, он охотно погружался в размышления, внимая погребальным молитвам, полным видений иного мира. Устремив взгляд в небо, как бы порываясь к тайнам бесконечного, он слушал скорбные голоса, поющие на краю темной бездны, называемой смертью.
      Он творил множество добрых дел тайком, как обычно творят дурные. Вечером он украдкой проникал в дома, тихонько пробирался по лестницам. Какой-нибудь бедняга, поднявшись на свой чердак, находил дверь отпертой, а иной раз даже взломанной. "Здесь побывали воры!" -восклицал несчастный. Он входил к себе, и первое, что бросалось ему в глаза, была золотая монета, кем-то забытая на столе. Побывавшим у него "вором" оказывался дядюшка Мадлен.
      Он был приветлив и печален. Народ говорил: "Богач, а совсем не гордый. Счастливец, а с виду невеселый".
      Предполагали, что это какая-то загадочная личность, и уверяли, что никому и никогда не разрешается входить к нему в спальню, которая якобы представляет собой монашескую келью, где красуются старинные песочные часы, скрещенные кости и череп. Об этом говорилось так много, что несколько жительниц Монрейля -Приморского, молодых и нарядных, однажды явились к нему домой и попросили: "Господин мэр! Покажите нам вашу спальню. Мы слышали, что это настоящая пещера". Он улыбнулся и тотчас же ввел их в эту "пещеру". Насмешницы были жестоко наказаны за свое любопытство. Это была комната, обставленная самой обыкновенной мебелью, правда, из красного дерева, но довольно некрасивой и оклеенная обоями по двенадцать су за кусок. Единственное, что привлекло внимание дам, были два старомодных подсвечника, стоявших на камине, по-видимому серебряных, "потому что на них была проба". Замечание вполне в духе провинциального городка.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20