Современная электронная библиотека ModernLib.Net

В защиту права (Статьи и речи)

ModernLib.Net / Справочная литература / Гольденвейзер А. / В защиту права (Статьи и речи) - Чтение (стр. 6)
Автор: Гольденвейзер А.
Жанр: Справочная литература

 

 


      Оригинальность политического мировоззрения Пушкина состояла в том, что он во главу угла ставил правовой порядок, Закон и Свободу, и "недорого ценил" политические формы и "громкие права, от коих не одна кружится голова".
      В статье "Джон Теннер", написанной в 1836 году для "Современника", Пушкин упоминает о "славной книге Токевиля". Очевидно, ему было знакомо вышедшее незадолго перед этим знаменитое произведение Токвиля "Демократия в Америке". Воспитанный на политических идеях XVIII века, Пушкин, - так же, как обличитель тиранов Вольтер и как друг свободы Шиллер, - не мог иметь то представление о демократии, которое установилось лишь во второй половине XIX столетия. Но не остаются ли Закон и Свобода, которые воспел Пушкин, доныне тем идеалом, к которому должна стремиться истинная демократия?
      В своей общественной идеологии Пушкин показал глубокое понимание идей доктрины естественного права, которая являлась самым передовым течением в философии права его времени. Но он интересовался правом и в его будничных, практических проявлениях.
      Пушкин неоднократно высказывал большой интерес к вопросам судопроизводства, и в его повестях и заметках можно найти продуманные выражения протеста против дореформенного суда в разных его формах.
      Вспомним забавную карикатуру на существовавший {110} еще во времена Пушкина домашний суд помещиков над дворовыми и крестьянами:
      "Иван Игнатьич, - сказала капитанша кривому старичку, - разбери Прохорова с Устиньей, кто прав, кто виноват. Да обоих и накажи" ("Капитанская дочка").
      Вспомним в той же повести трагическую сцену, в которой комендант велит подвергнуть немого башкирца пытке, так как не может добиться от него показаний о Пугачевском бунте.
      "Пытка, - вспоминает по этому поводу Гринев, - в старину была так укоренена в обычаях судопроизводства, что благодетельный указ, уничтоживший оную, оставался безо всякого действия. Думали, что собственное признание преступника необходимо было для его полного обличения, - мысль не только неосновательная, но совершенно противная здравому юридическому смыслу: ибо, если отрицание подсудимого не приемлется в доказательство его невинности, то признание его и того менее должно быть доказательством виновности".
      Здесь устами честного, но недалекого Гринева говорит, конечно, сам мудрый и гуманный Пушкин. Мы находим в этих словах не только протест против варварского института пытки, но и серьёзную критику основного принципа всего существовавшего до реформы 1864 года уголовного судопроизводства, по которому собственное признание подсудимого считалось "лучшим из доказательств". Строки эти свидетельствуют о глубоком интересе и понимании Пушкиным проблем права и процесса.
      Лучшим доказательством этого интереса и осведомленности Пушкина в данной области служит повесть {111} "Дубровский". В этой набросанной наскоро, карандашом и не напечатанной при жизни автора повести главным героем является, как известно, Владимир Дубровский - разбойник-идеалист, русский Карл Моор. Нежизненность фигуры героя, бледность обрисовки героини, Маши Троекуровой, и некоторая мелодраматичность сюжета не позволяют причислить "Дубровского" к лучшим творениям Пушкина. Но эти дефекты повести не мешают ей быть шедевром реалистического изображения быта и нравов: "старинный быт русского дворянства, - говорит о "Дубровском" Белинский, - изображен с ужасающей верностью".
      Характеристика Белинского особенно подходит к картине "присутствия уездного суда", который решает судьбу имения старика Дубровского. Центральное место в этой картине занимает самое "Определение суда".
      Прежде, чем привести текст определения, Пушкин делает следующую авторскую ремарку:
      "Мы помещает его вполне, полагая, что всякому приятно увидать один из способов, коими на Руси мы можем лишиться имения, на владение коим имеем неоспоримое право".
      Не боясь утомить своих читателей, Пушкин затем дословно приводит текст определения суда, - около 1500 слов, - строго выдержанный в старом приказном стиле, с длинными, запутанными фразами и излишними повторениями. Прием необычный в художественном произведении и снова показывающий особый интерес автора к этой теме.
      Читая "Дубровского" в юном возрасте, едва ли многие из нас имели терпение вникнуть в содержание этого документа, столь далекого от волнующих приключений героев повести. Между тем, определение уездного суда по делу Троекурова с Дубровским чрезвычайно интересно. В него вложено не меньше ума, остроумия и {112} юридической выдумки, чем в знаменитую сцену суда в "Венецианском купце" Шекспира. Два известных немецких юриста, Иеринг и Колер, вели между собой интересную полемику о том, насколько юридически обоснованы домогательства Шейлока и выдвинутые против них Порцией возражения (R. v. Jhering, "Der Kampf um's Recht" И Joseph Kohler, "Shakespeare vor dem Forum der Jurisprudenz".). Пушкинское "определение уездного суда" не заслужило такой чести, но и оно ее достойно.
      В основу своего текста Пушкин положил подлинное судебное дело; не имея этого дела в руках, невозможно установить, что он прибавил от себя. Но несомненно то, что в результате получился весьма красочный документ, в котором ясно показано, как опытная канцелярская рука может придать неправосудному решению подкупленного суда внешнюю форму хорошо обоснованного, юридически безупречного акта. Чтобы написать это определение, нужен был не только пушкинский талант, но и серьёзное знание процессуальных порядков.
      "После освобождения крестьян, - говорил Пушкин своему другу Соболевскому, - у нас будут гласные процессы, присяжные, большая свобода печати, реформы в общественном воспитании, в народных школах". В этих словах мы находим программу реформ 1860-ых годов, предсказанную с поразительной верностью. Можно ли после этого упрекать поэта, как это делали критики шестидесятых годов, в отсутствии внимания и интереса к общественным вопросам?
      Как указывает Кони, предсказанное Пушкиным "введение суда присяжных и гласности судебных заседаний особенно замечательно тем, что в то время, когда он его высказывал, во всей Европе, кроме Франции и Англии, не существовало суда присяжных,... а публичность заседаний... допускалась далеко не везде и с большими ограничениями" (Дом Литераторов, "Пушкин, Достоевский", стр. 61.).
      {113} Если бы Пушкин дожил до эпохи шестидесятых годов, то надо полагать, что наряду с освобождением крестьян он особенно приветствовал бы судебную реформу. Чуждый морального максимализма Достоевского и Толстого, он справедливо оценил бы новый русский суд, как важный шаг вперед по пути к господству Закона и Свободы, которое он так желал увидеть на своей родине. А официально возвещенный лозунг судебной реформы право и милость да царствуют в судах не мог не встретить живого отклика у поэта, который хотел остаться любезным народу тем, что в свой жестокий век призывал милость к падшим.
      Три великих гения русской литературы - Пушкин, Достоевский и Толстой уделили много внимания вопросам права. Но из них только Пушкин понял действительное значение права в жизни общества. Только Пушкин стремился воспитать в русских людях правосознание, которого им, к несчастью, недоставало всегда и недостает и теперь (Интересные замечания высказывает об этом Влад. Вейдле (см. его книгу "La Russie absente et presente", Paris, 1952, глава "La crainte du droit", стр. 209-214).).
      Право лежало в основе его общественного мировоззрения.
      Лев Толстой учит нас нравственному совершенствованию. Достоевский открывает пред нами темные глубины порочной и преступной человеческой души. Но только Пушкин учит воздавать должное свободе, праву и правовому строю.
      {115}
      ПРАВО, ГОСУДАРСТВО И СОБСТВЕННОСТЬ
      СОЦИАЛЬНАЯ ТЕОРИЯ ПРАВА
      Индивидуалистическая идея права. - Социалистическая идея права. Социальная идея права. - Социальная идея государства. - Социальная идея права собственности
      В 1924 году мною был прочитан в Союзе русской присяжной адвокатуры в Берлине доклад на тему "Личные права или социальные обязанности? К учению об основных проблемах науки права". Записанный впоследствии текст этого доклада положен в основу настоящей работы, которая печатается впервые.
      {117}
      У каждого есть обязанности в отношении
      всех, но никто не имеет иного права, кроме
      права всегда исполнять свой долг.
      Огюст Конт.
      В начальных фразах учебников по общей теории права обычно указывается, что слово право имеет два значения. Этим словом обозначают, во-первых, принадлежащее данному лицу притязание или полномочие (например, в фразе "я имею право освободить квартиру"), Во-вторых, им же обозначают совокупность норм, регулирующих какую-либо область общественной жизни (например, в выражениях "государственное право", "уголовное право", "церковное право"). Слово "право" в первом значении юристы называют правом в субъективном смысле или субъективным правом, а во втором - правом в объективном смысле или объективным правом.
      Такое же двоякое значение слово "право" имеет и в других языках: немецкое Recht, французское Droit, итальянское Diritto, как и латинское Jus, также употребляются в двух значениях: субъективном и объективном. Исключение составляет только английский язык, в котором право в субъективном смысле называется Right, а для права в объективном смысле существует самостоятельное обозначение Law. Эта особенность английского языка не случайна, о чем речь впереди.
      Если развитой язык обозначает два различных понятия одним словом, то это, очевидно, происходит не от бедности языка, а от родственности данных понятий. Совпадение названий свидетельствует о близости соответственных представлений. Если в выражениях "наука {118} права", "гражданское право" и т. д. мы пользуемся тем же словом, которым обозначают "права кредитора" или "право голоса", то это, по-видимому, объясняется нашим представлением, что "право" имеет своим основным содержание "права", что, например, "гражданское право" есть совокупность норм, устанавливающих права людей в их имущественных взаимоотношениях, и т. д. Правда, те же учебники общей теории права в дальнейшем учат нас, что всякое юридическое отношение имеет двусторонний характер и состоит не только из права одного лица, но и из соответственной обязанности другого. Однако, подчеркивание момента права, по-видимому, дает понять, что именно право, а не обязанность, есть главный и основной элемент юридических отношений.
      Так ли это? Можно ли считать права, а не обязанности, центром тяжести правопорядка? Правильно ли понимать объективное право, как систему субъективных прав? Не предпочтительнее ли, - теоретически, как и практически, - выдвинуть на первый план элемент обязанности, принцип социального долга личности?
      Ведь все согласны с тем, что нормы права должны служить нормативной скрепой общественного здания. Между тем, понятию субъективных прав личности, ее правомочий и притязаний, присущ некий конфликтный характер. Эти понятия выражают начало самоутверждения индивидуума и заключают в себе элемент взаимного отталкивания между отдельными членами общежития. В понятии личных прав выявляются существующие в обществе эгоцентрические, центробежные силы. Но может ли это отталкивающее, конфликтное, центробежное начало связывать людей? Казалось бы, более естественно видеть социально-связывающее начало в моменте обязанности, - понятии, которое и словесно и психологически выражает не самоутверждение личностей, а связь между ними.
      Все обороты речи, имеющие в своей основе слово {119} "право", - например, "я осуществляю свои права", "я настоял на своем праве", "я защищаю свои права", - как бы предполагают наличность противодействия и заявляют о готовности к борьбе. Рудольф Иеринг в своем известном трактате пропел гимн "борьбе за право" (R. V. Jhering, "Der Kampf um's Recht", 1-е ИЗД. 1865.).
      Бесспорно, борьба закаляет характер, будит энергию, зовет на подвиг. Но позволительно ли видеть в борьбе (например, в борьбе классов) основной факт социальной жизни?
      Борьба потому не может быть основным элементом общественности, что цель и смысл социальной жизни - в координации труда ради созидания и накопления материальных и духовных ценностей. Между тем, борьба, как таковая, есть процесс разрушительный. Она обычно приводит к уничтожению ценностей, в лучшем случае к их перемещению; но она никогда не создает новых ценностей (Распространению взгляда, что борьба является важнейшим и притом прогрессивным моментом в общественной жизни, содействовала теория Дарвина, по которой, как известно, "борьба за существование" признается основным фактором эволюции. Но на односторонний характер теории Дарвина в этом пункте обратил внимание уже П. А. Крапоткин в своей интересной книге ".Взаимопомощь, как фактор эволюции-", вышедшей впервые на английском языке в 1902 году. Ср. вышедшую недавно специальную книгу ПО этому вопросу Ashley Montagu. ''Darwin: competition and cooperation". New York, 1952.).
      Основной факт общественной жизни - сотрудничество, а сотрудничество может нормироваться только согласованием обязанностей сотрудников, но не разграничением их прав. Поэтому объективное право, как совокупность норм, регулирующих поведение людей в общежитии, есть в первую очередь не система личных прав, а система социальных обязанностей ("Общая теория права, - говорит известный австрийский (ныне американский) юрист Ганс Кельсен, - с явным отсутствием внимания относится к понятию юридической обязанности" (Reine Rechtslehre, 1934, стр. 46). Однако, сам Кельсен, все труды которого посвящены разработке идеи правовой нормы, как основы юридического метода, не вносит ничего нового в разработку этого, - с моей точки зрения, основного, юридического понятия. Кельсен игнорирует социальную функцию права и идею социального долга личности, но видит в обязанности лишь функцию правовой нормы в применении ее к индивидууму ("General Theory of Law and State", Кэмбридж, 1945, стр. 58-59).).
      {119} Настоящий очерк посвящен обоснованию и развитию этой мысли. Она начинается с критики традиционной доктрины права в ее двух формах, индивидуалистической и социалистической, - которые расходятся между собой во всех пунктах, кроме одного основного, а именно, ошибочного, с моей точки зрения, построения системы объективного права на моменте личных субъективных прав. В дальнейшем я делаю попытку дать конструкцию идеи права, как нормы социального долга. И, наконец, в двух последних главах намечаю приложение этой социальной концепции права к двум главнейшим правовым институтам - к государству и к праву собственности.
      Основы социальной теории права заложены в трудах немецкого юриста Отто Гирке, а ее наиболее блестящий представитель - французский философ права и государствовед Леон Дюги, к идеям которого примыкает в некоторых частях настоящая работа.
      Привожу список трудов Леона Дюги, на которые делаются ссылки в дальнейших частях этой статьи.
      Leon Duguit. Etudes de droit public. I. L'Etat,, le droit subjectif et la loi objective. Paris, 1901.
      Первая и, как мне кажется, наиболее выразительная формулировка теории права Дюги.
      Leon Duguit. Etudes de droit public. II. L'Etat, les gouvernants et les agents. Paris, 1903.
      {121}
      Первоначальная форма теории государства, впоследствии подвергшаяся значительным изменениям.
      Leon Duguit. Cours de droit constitutionnel, впоследстеии переименованный В Traite de droit constitutionnel.
      Этот курс переиздавался много раз; последнее издание в пяти томах вышло в 1927 году. В нем дается пространное изложение всех учений Дюги, которое именно вследствие своей пространности теряет в отчетливости и яркости. Русский перевод одного из первых изданий курса появился в составе "Библиотеки для самообразования" под заглавием "Конституционное право. Общее учение о государстве". СПБ. 1908. Курс Дюги содержит, кроме общей теории права и государства, подробное описание государственного строя Франции в эпоху третьей республики.
      Leon Duguit. Le droit individuel, le droit social et la transformation de l'Etat. Paris, 1908.
      Краткое и недостаточно отчетливое изложение теории права и государства. Этот этюд Дюги появился в русском переводе под заглавием "Социальное право. Индивидуальное право. Преобразование государства". Перевод Ал. Либензон. СПБ. 1909.
      Leon Duguit. Les transformations du droit prive depuis le Code Napoleon. Paris, 1912.
      Самое блестящее произведение Дюги, в котором он показал себя мастером также в области гражданского права.
      Leon Duguit. Les transformations du droit public. Paris, 1913.
      Новейшая формулировка теории государства. В этой книге больше положительного матерьяла, чем в предыдущей, в частности, дается интересный анализ практики французского высшего административного суда (Conseil d'Etat).
      Всесторонняя оценка вклада Дюги в науку права дана в посвященном его памяти томе журнала "Archives de philosophie du droit" (1932, вып. 1-2), который выходил в Париже под редакцией проф. Лефюра и Г. Д. Гурвича.
      {122}
      ИНДИВИДУАЛИСТИЧЕСКАЯ ИДЕЯ ПРАВА
      Классическим образцом концепции права, основанной на идеях индивидуализма, являются так называемые "принципы 1789 года", одушевлявшие французское учредительное собрание в начальный период революции. Принципы эти нашли яркое выражение в знаменитой Декларации прав человека и гражданина.
      "Народ французский, - гласит вступительная статья Декларации, - убежденный в том, что забвение и презрение естественных прав Человека являются единственными причинами несчастий мира, постановил провозгласить эти священные и неотъемлемые права в торжественной Декларации".
      В ст. 1 читаем:
      "Правительство учреждено с целью обеспечить Человеку пользование естественными правами".
      Ст. 2 гласит:
      "Права эти суть: свобода, безопасность, собственность".
      Дальнейшие статьи Декларации определяют содержание прав Человека:
      Ст. 7. Право объявлять свои мысли и взгляды путем печати или иным способом, право мирно {123} собираться, свободно отправлять богослужения - не могут возбраняться.
      Ст. 10. Никто не может быть обвинен, арестован или задержан иначе, как в случаях, определенных законом, и в формах, законом предписанных.
      Ст. 19. Никто не может быть лишен малейшей части своей собственности без его согласия, разве бы этого требовала общественная необходимость...
      Высшей санкцией этих священных и неотъемлемых прав служит право сопротивления и восстания против тиранического правительства:
      Ст. 33. Сопротивление угнетению есть следствие остальных прав человека.
      Ст. 35. Когда правительство нарушает права Народа, то восстание является для Народа и для каждой части Народа самым священным из прав и самой необходимой из обязанностей.
      Декларация прав была принята Национальным собранием 26 августа 1789 года, а затем включалась в тексты быстро сменявших друг друга французских конституций 1791 г., 1793 г., III-гo г., равно как и конституции второй республики 1848 года. Как известно, основные пункты французской Декларации прав человека и гражданина воспроизведены в конституциях многих стран Европы и Южной Америки.
      Каковы исторические источники Декларации прав? Не вдаваясь в анализ существующего по этому поводу ученого спора (Ср. Georg Jellinek, "Die Erklarung der Menschen- und Burgerrechte", Leipzig, 1895 и Г. Гурвич, ".Руссо и Декларация пряв", Петроград, 1918.), для нашей цели достаточно отметить следующие бесспорные факты.
      {124} Философским источником Декларации является доктрина естественного права в том виде, в каком она изложена в сочинениях Жан Жака Руссо (Французский государствовед Морис Дюверже выводит идею прав человека в конечном итоге из христианства. Он говорит:
      "Утвердить права человеческой личности пред лицом государства - такова была великая революция, произведенная христианством в плане политическом. Первые адепты христианства отказывались подчиняться законам Римской империи, которые они считали несправедливыми: христианские мученики были также мучениками за свободу мысли". Эти идеи были восприняты христианскими мыслителями средневековья и затем после реформации протестантами. "Они легли в основу доктрины естественного права, равно как и политической философии пуритан, которые создали американские Декларации прав". Maurice Duverger, "Cows de Droit Constitutionnel", 4-е изд., Париж, 1947, стр. 159. Ср. также Jellinek. "Adam in der Staatslehre" (Schriften und Reden. Berlin, 1911, т. II, стр. 23-44).). На тесную связь с Руссо указывает самое заглавие Декларации, в котором различаются права Человека и права Гражданина. Права Человека, Человека с прописной буквы, - это права, которые по учению Руссо были у людей уже в "естественном состоянии", а права Гражданина - права человека" живущего в государстве.
      Но наряду с влиянием социальной философии Руссо, в Декларации весьма заметны заимствования из конституций отдельных американских штатов, незадолго перед 1789 годом отделившихся от Англии и объявивших свою независимость (Jellinek, "Die Erklarung der Menschen- und Burgerrechte", Cтp. 35.). Георг Еллинек, посвятивший этому вопросу специальное исследование, указал на случаи буквального совпадения текстов французской декларации и ее американских источников. С нашей точки зрения, эта связь оказывается особенно интересной, если проследить источники самих американских деклараций.
      Еллинек отмечает, что источником происхождения статей о свободе и правах личности, с которых {125} начинаются конституции американских штатов, является не обычное право Англии. Напротив, все провозглашенные американцами при объявлении своей независимости права родились из борьбы против английского угнетения.
      Первым правом, провозглашенным колонистами, была свобода веры. В договоре ("ковенанте") об основании городской общины Провидено в 1636 году был провозглашен принцип невмешательства власти в религиозные вопросы. Затем этот же принцип был воспринят в конституциях отдельных колоний, а остальные декларативные права присоединялись "по мере того, как они нарушались англичанами" (Jellinek, "Die Erklarung der Menschen- und Burgerrechte", Cтp. 46.). Ко времени провозглашения независимости в 1776 году мы находим в декларациях отдельных штатов, наряду со свободой веры, также право собраний, свободу печати и свободу передвижения.
      Таким образом, по своему историческому происхождению провозглашение прав человека и гражданина является реакцией на притеснение со стороны деспотической власти. Это происхождение отдельных пунктов деклараций прав предопределяет их дальнейшее значение в развитии политической свободы. Великое историческое значение французской Декларации прав 1789 года нельзя отрицать: она была первым документом на континенте Европы, взявшим под свою защиту личность от правительственного произвола ("Хотя Декларация прав выводит права личности из ложного основания, - из идеи прирожденных и неотъемлемых прав лица, как такового, - но всё же Национальное собрание 1789 года навеки сохранит честь быть первым законодателем, который в торжественной форме провозгласил ограничение прерогатив установленной государственной власти" ("Leon Duguit. "L'Etat, le droit objective et la loi positive", Paris, 1901, стр. 273). В этом, как и в дальнейших примечаниях, как равно и в тексте, все цитаты на иностранных языках даются мною в русском переводе.).
      Но значение этой декларации, как и ее многочисленных последующих репродукций, носит исключительно революционный характер.
      {126} Декларация прав была не созидательным принципом государственности, а боевым кличем освободительных движений (Это подчеркивает Г. Д. Гурвич в своей вышедшей в Нью-Йорке книге "Декларация социальных прав". "Не следует забывать, - говорит он, - о громадном воспитательном значении деклараций прав. Такое воспитание правом играет великую роль в моменты преобразования социальной структуры. Новая декларация прав, в которой должны найти выражение неимоверные страдания и надежды наших дней, явилась бы ярким маяком, указывающим путь к новой организации хозяйства и общества, не только без ущербления, но, напротив, с новым утверждением прав на свободу и человеческое достоинство ("La declaration des droits sociaux", Нью-Йорк, 1944, стр. 55). Автор подробно излагает в своей книге "Декларации прав", провозглашенные в Советской России в 1918, в 1924-25 и в 1936 годах (стр. 39-43), не отмечая при этом, что эти советские декларации являются не более, чем лживой и лицемерной пропагандой.). Люди моего поколения имели случай испытать на себе революционную силу этого клича в эпоху русского освободительного движения 1904-1905 годов, когда в провозглашении гражданских свобод мы видели спасение от всех зол самодержавного строя.
      Однако, история показывает, что громкие лозунги Деклараций были совершенно бесплодны в деле устроения нового правового государства. Еллинек справедливо упрекает французов XVIII-гo века в полном отсутствии политического реализма именно за то, что они пытались создать свободные государственные учреждения на основе этих чисто отрицательных принципов. Тот же упрек он делает и своим соотечественникам - немецким революционерам 1848 года:
      "В том же состояла и роковая ошибка германского Национального собрания во Франкфурте, которое хотело сначала провозгласить права индивидуума и лишь затем строить государство. Германское государство еще не было основано, но зато было уже {127} установлено, чего это еще не существующее государство не смеет делать" (Ук. соч., стр. 46.).
      Против этого можно, конечно, возразить, что неудачи освободительных движений в Германии 1848 года, в России 1905-1906 годов были вызваны не только политическими ошибками Франкфуртского парламента или Первой Думы, но главным образом неблагоприятным для либералов реальным соотношением сил в обеих странах. Но бесплодность системы деклараций прав, как созидательного начала, можно проследить не только в бурные эпохи революций, но и в нормальной обстановке. Опыт всех европейских стран показывает, что провозглашение в конституционных хартиях гражданских вольностей отнюдь не обеспечивает действительного осуществления свободы в практике государственной жизни. Так например, права личности были торжественно декларированы во всех демократических конституциях, созданных в эпоху 1918-го и следующих годов, - в польской, литовской, латвийской и других конституциях. Но несмотря на провозглашение в конституциях "принципов 1789 года", граждане этих восточных государств во всё время их существования подвергались самым докучливым стеснениям элементарных свобод и прав. Декларативные статьи конституций имеют определенное психологическое значение: они воспитывают в людях чувство гражданского достоинства. Но о них вспоминают лишь при больших оказиях и ими никто не может защититься от полиции, если она не желает признавать прав человека
      и гражданина.
      Знаменательно, что в Англии, которая издавна слывет страной гражданских свобод, положение личности в государстве ограждается не путем провозглашения ее священных и неотъемлемых прав, а иными, гораздо более целесообразными методами. В Англии, как известно, {128} никогда не было и нет писанной конституции, как и не было торжественной декларации прав граждан. Англичане подошли к задаче обеспечения свободы совершенно иначе, нежели французские авторы Декларации и их позднейшие подражатели.
      "Если внимательно прочесть Билль о правах (1679 г.), - говорит Еллинек, то мы увидим, что о личных правах в нем почти нет речи. Постановления о том, чтобы действие законов не приостанавливалось, чтобы не было чрезвычайных судов, чтобы осужденные не подвергались жестоким наказаниям, чтобы присяжные выбирались правильным порядком, налоги не взымались без соответственного закона, постоянное войско содержалось лишь с разрешения парламента, чтобы парламентские выборы были свободны и парламент созывался достаточно часто, всё это не права лиц, а обязанности правительства" (Ук. соч., стр. 2.).
      И далее:
      "В нынешнем английском понимании все права и свободы сводятся к господству закона: они являются не субъективными правами, а частью объективного права" (Ук. соч., стр. 29.).
      Это определение Еллинека всецело подтверждается в том истолковании, которое дается английскому режиму свободы в известном - в свое время очень популярном и в России - труде Дайси, "Введение в изучение английской конституции" (А. V. Dicey, "Introduction to the study of the law of the constitution", 18th ed., 1915. Русский перевод этой книги входил в состав популярной "Библиотеки для самообразования" (пер. под ред. проф. П. Г. Виноградова, 2-е изд., Москва, 1907).). Так, например, {129} неприкосновенность личности гарантируется в Англии актом Habeas corpus, т. е. процессуальным правилом, обеспечивающим быструю судебную проверку всякого ареста. Свобода печати, существующая с 1691 года, вытекает из правил о порядке преследования за клевету (libel): возможность такого преследования составляет единственное законное ограничение свободы печати. Такой же характер носят издавна существующие в Англии свободы союзов, собраний и т. д. В теории и практике английского государственного права свобода не есть субъективное право гражданина, а, по выражению Дайси, "лишь коррелат допустимого по закону стеснения личности" (Дайси, "Государственное право Англии", русск. пер., изд. 2-е, Москва, 1907, стр. 136. При этом, как признает голландский ученый начала XX века Краббе, "только в Англии со времени революции 1689 г. осуществлена в жизни идея суверенитета права" (Krabbe, "Die Lehre von der Rechtssouweranitat"). "В Англии, - говорит в недавно появившемся блестяще написанном этюде о "духе английского права" Густав Радбрух, - не существует "каталога торжественно провозглашенных прав человека и гражданина... Свобода и права личности неразрывно вплетены в ткань common law, притом не в форме голых прокламаций, а вместе со всеми существующими для их охраны практическими методами, и таким образом поставлены под защиту судьи"... Именно поэтому "Англия является в особом и образцовом смысле правовым государством" (см. Gustav Radbruch. "Der Geist des englischen Rechts", 2. Aufl. Heidelberg, 194,7, SS. 34-35, 32).).
      В связи с этим, получает свое объяснение и отмеченная в начале этой работы особенность английского словоупотребления.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13