Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Мастера военных приключений - Сотрудник гестапо

ModernLib.Net / Исторические приключения / Гофман Генрих / Сотрудник гестапо - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 3)
Автор: Гофман Генрих
Жанр: Исторические приключения
Серия: Мастера военных приключений

 

 


 

3

 
      Юркий «мерседес» мчался по большаку в сторону Кадиевки. Шофер с ефрейторскими нашивками то и дело выворачивал руль, лавируя между выбоинами, наполненными густой мутноватой жижей. Весенний ливень пронесся над степью еще утром. К вечеру дорога успела просохнуть. Лишь местами, в глубоких проемах между ухабами, еще сохранились лужи, и теперь золотистые блики луны причудливо играли на их поверхности.
      Водители встречных грузовиков, завидев «мерседес», резко притормаживали, чтобы не обдать грязью легковой автомобиль, в котором - не дай бог! - могло находиться начальство. Но, поравнявшись с ним, они прибавляли газ и с ревом проносились мимо, оставляя в воздухе резкий запах перегара солярки.
      Однако какой-то водитель не проявил достаточной осмотрительности и увеличил скорость грузовика в тот самый момент, когда от мчащегося навстречу «мерседеса» его отделяла большая лужа. В мгновение ока целый поток липкой грязи, вздыбившись из-под колес огромного грузовика, набросился на капот и стекла легкового автомобиля. За мутной пеленой скрылись и без того плохо различимые очертания дороги. Ефрейтор резко затормозил.
      - Доннер-веттер! - зло вымолвил фельдполицайсекретарь Рунцхаймер, не проронивший за всю дорогу ни единого слова. Он развалился на заднем сиденье «мерседеса» и, казалось, дремал. Во всяком случае, так думал Дубровский, сидевший по указанию Рунцхаймера рядом с водителем. Но гневное «Доннер-веттер!» отбросило это предположение.
      Дубровский обернулся и увидел небольшую лысину на затылке Рунцхаймера. Лица его не было видно. Согнувшись в три погибели, он поднимал что-то с пола. Только через мгновение Дубровский понял, в чем дело. От резкого торможения красивая, вздыбленная спереди фуражка Рунцхаймера не удержалась на голове и свалилась на пол. Подняв фуражку, фельдполицайсекретарь аккуратно отряхнул ее перчаткой и вновь водрузил на голову.
      Водитель приоткрыл дверцу. На потолке кабины тускло засветилась лампочка. Теперь Дубровский разглядел побагровевшее от ярости лицо Рунцхаймера, на лбу которого еще явственнее обозначился рубец - след старой раны. Казалось, фельдполицайсекретарь вот-вот набросится на ефрейтора. Но тот уже успел выбраться из кабины и бойко протирал тряпкой ветровое стекло.
      - Доннер-веттер! - несколько спокойнее повторил Рунцхаймер и неожиданно улыбнулся.- Если бы я сидел впереди, этого не произошло бы.
      Рунцхаймер нехотя выбрался из автомобиля и предложил Дубровскому перейти на заднее сиденье.
      Послышался скрежет стартера, мотор оглушительно взревел на больших оборотах, и «мерседес» плавно тронулся с места. Дубровский торжествовал. Огромная радость переполнила его душу. Он откинулся на спинку сиденья, плотно прильнул к ней спиной. Саднили еще не зажившие рубцы - следы недавних побоев на допросах,- а он все сильнее прижимался к спинке. Стало еще больнее. Но эта боль отвлекала, нейтрализовала то возбуждение, которое он так старательно пытался сейчас скрыть. Он все больше убеждался, что немцы ему поверили. До самого последнего момента Дубровский думал, что извинения Фельдгофа, назначение переводчиком к Рунцхаймеру - все это очередная уловка гестаповцев, еще одна попытка проверить его.
      Он выдержал нелегкое испытание, выпавшее на его долю, выдержал и, таким образом, получил возможность выполнить важное боевое задание, порученное ему командованием. Леонид на мгновение закрыл глаза. Перед мысленным взором поплыли лица родных и близких, добрый взгляд матери, белозубые улыбки сводных младших братьев.
      Леонид знал, что оба его брата стали танкистами и сражаются где-то на Центральном фронте. Но он никак не мог представить себе младших братьев в военной форме, в кабине боевого танка. Они для него по-прежнему были мальчишками, за которыми нужен был глаз да глаз, как часто говаривала мать. Вспомнив о братьях, Леонид невольно подумал и о Пятеркине.
      - Господин Дубровский,- прервал его мысли голос Рунцхаймера,- вы русский, выросли в России и должны хорошо знать характер ваших людей. Объясните мне, почему русские, которые уже проиграли эту войну, все еще продолжают бессмысленное сопротивление? Неужели временная неудача германской армии на берегу Волги так вскружила им голову? Ведь это не есть победа русского оружия - это была победа русской зимы, которую плохо переносят наши солдаты. Так случилось под Москвой, так случилось под Сталинградом. Но, как известно, после зимы приходит лето. Это неотвратимо. Это так же неотвратимо, как и наше летнее наступление, после которого германская армия вновь будет у стен Москвы, а потом и на Волге. Так зачем же напрасные жертвы, зачем бессмысленное сопротивление?
      Рунцхаймер, полуобернувшись, смотрел на Дубровского. Выждав некоторое время, Леонид ответил:
      - Вы правы, господин фельдполицайсекретарь! Многие Русские уже поняли это и охотно сдаются в плен. Правда, для некоторых это исключено. Они коммунисты. А вы расстреливаете, коммунистов. Таким образом, единственное, что им остается,- это сопротивление. Но я не думаю, что оно будет долгим. Сталинград - предсмертная агония Красной Армии. К тому же нас подвели итальянцы. Если бы они не разбежались при первой же атаке советских танков, мы и теперь были бы на берегу Волги. Не так ли?
      - О да, возможно, вы правы. Но вы не совсем точно поняли мой вопрос. Меня интересует сопротивление русских не там, за линией фронта, а здесь, в тылу наших войск. Да, да. Именно здесь, где солдаты фюрера освободили людей от ярма большевизма, где германская армия устанавливает новый порядок.
      - Но, господин фельдполицайсекретарь, германская армия устанавливает новый порядок не примером, не убеждением, а силой оружия. Как известно из физики, всякое действие встречает противодействие. С этим надо считаться.
      - Благодарю за откровенность, господин Дубровский. Очевидно, вы занимались физикой?
      - Нет, нет. Я не физик. Я лингвист. С детства полюбил немецкий язык, а в самый канун войны окончил институт иностранных языков. Собирался преподавать немецкий в средних школах.
      - У нас работали по убеждению или подчинялись силе оружия?
      - Ни то ни другое. Вы уже поблагодарили меня за откровенность, и это обязывает меня быть искренним. По национальности я белорус. Мой отец проповедовал государственную самостоятельность Белоруссии. Коммунисты расстреляли его как буржуазного националиста.
      - И вам, его сыну, позволили окончить институт? - в голосе Рунцхаймера прозвучала ирония.
      - Представьте себе, это так. Заканчивая среднюю школу, я и не помышлял о высшем образовании. Но в это время была брошена в народ крылатая фраза: «Сын за отца не отвечает». И поверьте, это изменило мою судьбу. Меня приняли в институт.
      - Значит, вы мстите коммунистам за своего отца?
      - Да! Именно это я и хотел сказать.
      Рунцхаймер ничего не ответил. Несколько минут они ехали молча, оглядывая вереницу грузовых автомобилей, двигающихся навстречу. Когда же последний грузовик скрылся позади «мерседеса», Рунцхаймер с интересом спросил:
      - Сколько вам лет, господин Дубровский?
      - Недавно исполнилось двадцать два. А вам, господин фельдполицайсекретарь, если это не секрет?
      - Нет, для вас, господин Дубровский, это не секрет. Я старше вас всего на четыре года. И думаю, мы с вами сработаемся. У вас прекрасный немецкий, я бы даже сказал, с некоторым берлинским акцентом. Надеюсь, и русский у вас не хуже. Мне нужен такой человек. Вы будете моим личным переводчиком.
      - Благодарю вас, господин фельдполицайсекретарь! Вы оказываете мне большую честь. Я постараюсь оправдать ваше доверие.
      - Мое доверие? - Рунцхаймер многозначительно усмехнулся.- Время покажет, господин Дубровский. Вы еще не знакомы с моей собакой. Это умнейшее существо, незаслуженно лишенное дара речи. Его зовут Гарас. Он скалит зубы на каждого, кто подходит ко мне близко. А я не доверяю людям, на которых рычит мой пес. Я даже не удерживаю его, если он бросается на кого-нибудь. Просто он лучше меня чувствует, кто мой друг и кто враг.
      - И он никогда не ошибался?
      - К черту подробности! Я не вникаю в детали, когда Гарас расправляется с моими врагами.
      Дубровский насторожился.
      - А какой породы ваша собака?
      - Обыкновенная немецкая овчарка. Но мой экземпляр невиданных размеров. Одним прыжком он сбивает с ног человека. Так было уже не раз. И если прикажу, может перегрызть горло.
      Рунцхаймер сказал это совершенно спокойно, будто разговор шел о чем-то обычном. Правая рука Дубровского сжалась в кулак, он стиснул зубы и незаметно глубоко вздохнул. Хотелось схватить эту тонкую, длинную шею и стиснуть пальцы. Но…
      «Мерседес» заметно сбавил скорость, свернул с большака. Теперь по сторонам дороги угадывались небольшие домики, дощатые заборы, выхваченные из темноты тусклым светом притушенных фар.
      - Это Кадиевка,- сказал, словно отрубил, Рунцхаймер.- Мы работаем здесь. И живем здесь. Но это недолго. Наведем порядок и вернемся в Сталино. Там основной штаб ГФП-721.
      Водитель робко, вполголоса, спросил:
      - Куда изволите, господин фельдполицайсекретарь?
      - Домой! - И обращаясь к Дубровскому: - Вы будете жить в комнате одного из моих сотрудников.
      - А он в отъезде?
      - Нет, он здесь. Вы будете жить с ним в одной комнате. Он тоже русский. Сможете разговаривать на своем языке. Да! Чуть не забыл. Чтобы не было недоразумений. Без моего личного разрешения вы не смеете отлучаться из Кадиевки.
      - Слушаюсь, господин фельдполицайсекретарь!
      «Мерседес» круто свернул влево, медленно проехал через неглубокий кювет и остановился у ворот. Раздался резкий сигнал автомобиля. Ворота распахнулись. Машина въехала во двор и стала возле барака. Шофер проворно выскочил из машины и распахнул дверцу для Рунцхаймера.
      - Мы приехали, господин Дубровский! Можете выходить! - бросил тот, выбираясь из автомобиля.
      Леонид вышел, потянулся, разминая затекшее тело. Где-то рядом, за кустами палисадника, хлопнула дверь. И через мгновение перед Рунцхаймером появился унтер-офицер. Выбросив вперед руку в фашистском приветствии, он негромко крикнул:
      - Хайль Гитлер!
      Рунцхаймер небрежно ответил тем же. Выслушав короткий рапорт и кивнув на Дубровского, он громко проговорил:
      - Знакомьтесь, Рудольф! Это новый переводчик. Вы коренной житель Берлина и должны по достоинству оценить его берлинское произношение. - Слушаюсь, господин фельдполицайсекретарь! - Дежурный унтер-офицер шагнул к Дубровскому и, склонив голову, протянул ему руку: - Рудольф Монцарт, следователь ГФП-721.
      - Дубровский, Леонид.
      - Рудольф! Проводите господина Дубровского в комнату Потемкина и распорядитесь приготовить для него вторую кровать. Они будут жить вместе. Сообщите об этом Алексу.
      - Слушаюсь, господин фельдполицайсекретарь!
      - Можете идти. Да! Побеспокойтесь, чтобы господина Дубровского накормили ужином. Приказ о зачислении на довольствие я подпишу завтра утром.
      - Слушаюсь!
      Рудольф жестом пригласил Дубровского следовать за ним.
      Луна ярко высвечивала в зените. Звезды, будто начищенные, сверкали в ночном небе. Весенний, бархатный ветерок приятно холодил непокрытую голову и лицо. Леонид вдохнул полной грудью и тут же ощутил саднящую боль в спине. «Ничего, еще несколько дней - и рубцы затянутся». Он стиснул зубы так же крепко, как тогда, во время допроса у Фельдгофа, когда плетеный электрический провод со свистом впивался в его обнаженную спину.
      - Пожалуйста! Вот сюда! - Пропуская Леонида вперед, Рудольф Монцарт приоткрыл дверь барака.
      Дубровский шагнул через порог и окунулся в сплошную темень.
      - Один момент! - услышал он позади голос унтера. Раздался резкий щелчок, и маленькое пламя бензиновой зажигалки тускло осветило квадратные сенцы.
      Леонид обернулся, вопросительно посмотрел на Монцарта. В зеленых выпученных глазах унтера отражалось крохотное пламя зажигалки. Возле самого виска из-под фуражки свисала прядь белобрысых волос.
      - Это здесь! - сказал тот, протягивая руку к двери, что была слева.
      Дубровский хотел было постучать, но Монцарт бесцеремонно потянул за ручку. Дверь отворилась, и Леонид разглядел комнату с одним занавешенным окном, возле которого стоял письменный стол. У стола, поближе к зажженной керосиновой лампе, сидел молодой мужчина. Оторвавшись от развернутой газеты, он поднял голову и недобрым взглядом, исподлобья, окинул вошедших.
      - Алекс,- обратился к нему Рудольф Монцарт,- это новый переводчик, господин Дубровский. По распоряжению шефа он будет жить здесь, вместе с вами.
      Тот, кого назвали Алексом, отложил в сторону немецкую газету, тяжело поднялся с табуретки, шагнул навстречу вошедшим. Был он невысок, худощав, за расстегнутым воротом рубашки, поверх которой висел на плечах зеленый потрепанный китель, проглядывалась волосатая грудь.
      - Вместе так вместе. В тесноте - не в обиде. Вдвоем даже веселее будет,- глухо проговорил он на чистейшем русском и, словно спохватившись, добавил: - Александр Потемкин. Если угодно, просто Алекс. Им так сподручнее,- кивнул он на унтер-офицера, пожимая Дубровскому руку.- А вас как?
      - Леонид!
      Рудольф Монцарт не понимал русскую речь и пытался по тону разговора определить, какое впечатление произвел на Алекса его новый постоялец. Но когда Алекс предложил Дубровскому табурет, а сам присел на край кровати, немец успокоился и, видимо решив, что двое русских сами разберутся между собой, шагнул к выходу.
      - Я скоро вернусь. Я проведу вас в казино,- сказал он Дубровскому с порога.
      - Господин Монцарт, вы дежурный по команде,- вмешался Алекс.- Прикажите солдатам, чтобы принесли постельные принадлежности и кровать. Ее можно поставить вот здесь,- он показал на пустующую часть стены, расположенную против окна,- немного отодвинем шкаф - и кровать хорошо уместится.
      Только теперь Дубровский обратил внимание на старый, обшарпанный шкаф, одиноко прижавшийся к широкой, почти пятиметровой стене. Кроме этого шкафа, табуретки, письменного стола и застеленной кровати, на которой сидел Алекс, в комнате ничего больше не было, хотя размеры ее позволяли разместить здесь еще много различной мебели. Эта пустота придавала помещению нежилой вид.
      Когда за Рудольфом Монцартом плотно закрылась дверь, Дубровский спросил:
      - Вы здесь живете недавно?
      - В этом мире все относительно. Мне кажется, что прошла уже вечность с тех пор, как наша команда обосновалась в Кадиевке. А если быть точным, то еще и полутора месяцев нет…
      Дубровский промолчал, обдумывая, с чего бы начать разговор.
      He снимая сапог, Александр Потемкин развалился на кровати и, упреждая вопрос, спросил:
      - Из каких мест пожаловали?
      - Сейчас из Алчевска… А вообще-то я белорус… Родился в Мозыре.
      - В плен попали или сами пришли?
      - Как вам сказать… Поначалу, конечно, в плену побывал. А потом понял идеи национал-социализма, решил честно жить новому порядку. А вы?
      - Я-то? Я на курсах переводчиков был. Попал в окружение, потом в плен. А с голодухи…- Он умолк на мгновение и вдруг неожиданно спросил: - Голодать приходилось?
      - И это было,- тихо, раздумчиво сказал Дубровский. Ему показалось, что Алекс осуждающе отнесся к его словам. «Быть может, это честный советский человек? Может, он случайно оказался на службе у немцев? Надо присмотреться к нему прощупать поосновательнее. И тогда… Как было бы хорошо! «Один в поле не воин»,- вспомнил он старую русскую поговорку.- Было бы прекрасно, ведь он же русский».
      Маленькая надежда затеплилась в сознании.
      - Не приспособлен я к скотской жизни,- перебил его мысли Потемкин.- Раскинул мозгами. И согласился служить у них. Даром, что ли, немецким владею?
      - Теперь не сожалеете?
      - А чего сожалеть? Ихняя верх взяла. А вы как считаете?!
      - Кто его знает, как дальше сложится. Поживем - увидим. Однако, потерявши голову, по волосам не плачут. Oбpaтного пути у нас с вами нет.
      - И то правда,- глухо отозвался Алекс.
      - Скажите, а что представляет собой ваш шеф?
      - Дылда? - многозначительно произнес Алекс.- Это, насколько я понял, отныне и ваш шеф.
      - Да-да! Конечно. Только почему дылда?
      - За длинный рост солдаты его так прозвали. Ну и к подчиненным это перекинулось. Между собой мы его тоже так зовем…
      За окном послышался громкий незлобный лай.
      - Вон с любимым псом развлекается. Засиделась собака, пока его не было. А другим не разрешает подходить к ней. Да и возьмется ли кто?! Она у него, словно бешеная, на людей кидается. Только его и слушает.
      - Так что он за человек? - повторил свой вопрос Дубровский.
      - Обыкновенный немец. До войны, говорят, был сотрудником криминальной полиции в Берлине. Член партии национал-социалистов. Никому, кроме фюрера и своей собаки, не доверяет. Любит он этого пса, а еще пуще - баб. В одной Кадиевке больше десятка девок перепортил.
      - А с подчиненными как?
      - Поживете, поработаете - сами увидите. Если старание проявите - приживетесь, а нет - в лагерь может отправить.
      - Придется постараться.
      - А здесь работа не деликатная - руки кровью марать придется.
      Дубровский насторожился.
      - Что вы имеете в виду?
      - Не прикидывайтесь. Не с девками же он с вашей помощью беседовать собирается. С ними он сам общий язык находит. В этом деле руки красноречивее слов бывают. А вот на допросах… Там не только языком, мускулами тоже работать надо,- многозначительно произнес Потемкин и после недолгой паузы добавил: - А люди кричат, да что там говорить, некоторые просто воют от боли.
      - А если я откажусь?
      - Попробуй откажись. Значит, кишка тонка. Такие Рунцхаймеру не нужны. Здесь таких не держат.
      В сенях послышался топот, в дверь постучали.
      Потемкин поднялся с кровати, крикнул, чтобы входили, и, подойдя к лампе, прибавил света. В дверях показался пожилой немецкий солдат. Переводя взгляд с Потемкина на Дубровского, он несколько замешкался, но потом решился и доложил Потемкину, что кровать и постель доставлены.
      - Хорошо, побыстрее заносите в комнату! - распорядился тот.- Но сначала передвиньте этот шкаф.
      Дубровский встал, шагнул к шкафу, намереваясь помочь, но Потемкин жестом остановил его:
      - Нет-нет! Не надо. Сами справятся.
      Солдат приоткрыл дверь, окликнул второго. Вдвоем они передвинули шкаф, внесли кровать и, поставив ее у стены, аккуратно застелили постель на соломенном тюфяке.
      - Спасибо! - поблагодарил их Дубровский.
      - Пожалуйста? Пожалуйста! - вразнобой ответили они, удаляясь из комнаты.
      Когда их шаги окончательно стихли, Дубровский, как бы раздумывая вслух, негромко проговорил:
      - Никогда не видел, чтобы немецкий солдат ухаживал за русским переводчиком.
      - Привыкайте, господин Дубровский. В нашей команде свои порядки.
      - Не вонимаю! Разве немцы уже не господа?
      - Эти двое на время выбыли из господского сословия. Они арестованы за какой-то воинский проступок и предстанут перед судом. От нас зависит их дальнейшая судьба…
      - Господин Алеке, не слишком ли много мы на себя берем?
      - Нет, нет. Вы не совсем точно меня поняли. Их судьба зависит не от нас с вами, а от группы тайной полевой полиции, в которой мы с вами служим. От фельдполицайсекретаря Рунцхаймера, от фельдфебеля-следователя.
      - Неужели у Рунцхаймера такие полномочия? Ведь по армейским понятиям он всего-навсего лейтенант.
      - Этого лейтенанта побаиваются армейские генералы. Ему предоставлено право самолично выносить смертные приговоры. Конечно, к генералам и офицерам германской армии это не относится. Но проступки рядовых великой Германии Рунцхаймер разбирает сам и волен пресекать их по своему усмотрению, вплоть до расстрела. По делам же местного населения и говорить не приходится. Он и царь, он и бог. Хочет - казнит, хочет - милует.
      - Да-а! Ничего не скажешь, права большие. А каковы же обязанности?
      Потемкин метнул недоверчивый взгляд на Дубровского, прищурился и, глубоко вздохнув, молвил:
      - Подробности у Рунцхаймера. Он сам берет подписку о неразглашении тайны, сам и посвящает в иезуиты святого ордена ГФП-721.
      Дубровский помолчал, подошел к своей кровати и, присев на самый край, оглядел Потемкина. «Низкорослый, круглолицый человечек, с большим толстым носом и маленьким, обрубленным подбородком,- старался он мысленно запечатлеть портрет этого сотрудника тайной полевой полиции.- Так-так! Что же еще характерного? Большой лоб, темные волосы зачесаны назад и набок. А еще? Глубоко посаженные глаза. Верхняя губа шире обычного».
      Потемкин убрал со стола газету, достал из шкафа почти новый немецкий френч и, насвистывая, стал одеваться.
      «Хорошо бы узнать возраст и место рождения»,- вспомнил Леонид назидания капитана Потапова и тут же спросил:
      - А вы сами, Алекс, из каких краев будете?
      - Я почти местный,- ответил тот, просовывая руку в рукав зеленого френча, на котором Дубровский разглядел солдатские погоны,- родился в станице Авдеевская, теперь она Авдеевка называется. Недалеко от Сталино.
      - Там и немецким овладели?
      - Нет! С образованием история длинная. Отец у меня на станции слесарничал. А в тридцатом году его раскулачили, выслали с Украины, хотя хозяйство наше всего двумя коровенками от других отличалось. Было мне в ту пору шестнадцать годков. Поехал и я на восток за счастьем. Поначалу на работу в Куйбышеве пристроился, а потом там же в институт педагогический поступил. Тяга у меня к учебе. В тридцать девятом году закончил институт, начал работать учителем немецкого языка в средней школе. Ровно двадцать пять лет мне тогда отгрохало. Жениться было собрался, да передумал. И к лучшему. Одному-то спокойнее.
      За окном послышался отдаленный натужный гул пролетающих самолетов. Потемкин свернул трубочкой ладонь, приложил к уху.
      - Наши пошли! Я их по звуку безошибочно узнаю,- похвастался он, обернувшись к Дубровскому.
      - Наши-то наши. Это я сразу почувствовал,- отозвался тот.- А вот какого типа самолеты - можете определить? Я, например, точно знаю. Могу даже пари держать.
      Дубровский намеренно соврал. По монотонному реву авиационных моторов он не только не умел опознавать типы самолетов, но не научился определять даже их принадлежность. Он заведомо готов был проиграть пари, лишь бы выяснить, какие самолеты Потемкин назвал нашими. Расчет оказался точным. Потемкин вновь приложил к уху сложенную трубочкой ладонь, на лбу его обозначились складки. Через мгновение он торжествующе посмотрел на Дубровского и сказал:
      - Это «юнкерсы»! Возможно, и «дорнье». Но ни в коем случае не «хейнкели».
      - Да-да! Вы правы. Это «юнкерсы». Куда-то в сторону Сальска направились.
      - Не знаю, куда они, а я пошел в казино ужинать,- сказал Потемкин, застегнув френч и надевая поверх него ремень с кобурой, из которой торчала рукоятка массивного пистолета.- Хотите, пойдем вместе.
      - Нет-нет! Мне будет неловко перед Монцартом. Он же обещал зайти за мной. К тому же Рунцхаймер поручил ему обеспечить меня хлебом насущным, так что я подожду.
      - Ладно, дело хозяйское.- Он шагнул к двери.
      - Простите, Алекс, а как запереть дверь, если я пойду в казино?
      - Запирать не надо. Часовой никого постороннего не пустит,- ответил тот, переступая порог.
      Оставшись один, Дубровский задумался. Сомнений не было. Александр Потемкин - явный предатель Родины. Даже полицаи и старосты, с которыми приходилось встречаться, делили воюющие стороны на немцев и русских. И никто из них не называл немцев нашими. А этот? «Впрочем, этого и следовало ожидать. Ведь здесь не обычная воинская часть, это даже и не комендатура. Одно слово - гестапо. И если он пришелся ко двору, значит, прошел огонь и воду. Надо все время быть настороже, обдумывать каждое слово. Жить с ним в одной комнате будет довольно опасно. Видимо, Рунцхаймер неспроста определил меня сюда на постой. А меня они еще будут проверять, наверняка будут. И не раз. Но первую, самую страшную, проверку я выдержал.- Дубровский улыбнулся своим мыслям, вспомнив холодную камеру в Алчевске и перекошенное злобой лицо майора Фельдгофа.- Теперь мы повоюем. Немного приду в себя, заживет спина - и начну действовать. Но прежде надо сообщить о себе, установить связь с Виктором Пятеркиным. Нет, нет, Виктора тянуть сюда еще рано. Поначалу необходимо подыскать ему в Кадиевке надежное пристанище. Незачем зря рисковать мальчонкой. Следует еще присмотреться, какую пользу можно извлечь из работы здесь».
      В сенях кто-то уверенно ступил на деревянные половицы, и дверь распахнулась настежь.
      - Господин Дубровский! Я готов сопровождать вас в казино! - отрывисто проговорил Рудольф Монцарт с порога.
      - Благодарю вас! Вы так любезны! - Леонид поправил куртку под поясом и, притушив керосиновую лампу, последовал за немцем.
      Весь небосклон был усеян звездами. Лишь в восточной части, у самого горизонта, светилось малиновое зарево. Оно то блекло, то разгоралось вновь с неимоверной силой, и тогда до слуха доносилась громовая поступь далекой артиллерийской канонады.
 

* * *

 
      Ночью Леонид почти не сомкнул глаз. Ему казалось, что Алекс тоже не спит и наблюдает за каждым его движением. Лишь под самое утро легкая тревожная дремота окутала его, словно покрывало. Но и этот сон длился недолго. Напряженный слух уловил крики первых петухов, потом шаги часового за палисадником. Леонид поднялся с постели, начал делать зарядку. За окном расплескались яркие солнечные лучи, предвещая теплый, погожий день.
      Около половины восьмого дежурный подал команду на построение. Ровно в семь тридцать против барака вытянулась небольшая шеренга сотрудников ГФП. Сам Рунцхаймер произвел перекличку и отпустил подчиненных на завтрак.
      Ровно в восемь Дубровского вызвал фельдполицайсекретарь Рунцхаймер. Рудольф Монцарт, сообщивший об этом, проводил Дубровского в другой конец барака и, остановившись возле плотно прикрытой двери, робко постучал. В ответ раздался собачий лай, послышался повелительный окрик Рунцхаймера, после которого лай прекратился, и наконец сам фельдпелицай-секретарь, распахнув дверь, попросил Дубровского пройти в комнату.
      Поборов мимолетный страх перед огромной собакой, Леонид уверенной походкой прошел за Рунцхаймером к письменному столу. Серый пес величиной с теленка лежал у противоположной стены. Из его раскрытой пасти свисал длинный красновато-синий язык. Уши словно вымуштрованные солдаты, вытянулись по стойке «смирно». Несмотря на внушительные размеры, Гарас не казался увальнем, в нем чувствовалась легкость. Не спуская глаз с Дубровского, он готов был в любой, момент по малейшему жесту хозяина сорваться с места и ринуться на незнакомца.
      Рунцхаймер обошел письменный стол, уселся на стул и в упор посмотрел на Дубровского.
      - Как спали на новом месте?
      - Благодарю вас! Я хорошо выспался.
      - Тогда поговорим о делах, о вашей дальнейшей работе. Я хочу, чтобы вы твердо знали свои обязанности, ваши задачи. Но прежде… Прежде вам надлежит написать биографию. Таков порядок. Мы хотим знать короткую историю вашей жизни. Потом вы дадите клятву. Это тоже должно быть написано вашей рукой.
      - Какую клятву, господин фельдполицайсекретарь?
      - Клятву на верность великой Германии. На верность нашему фюреру Адольфу Гитлеру. Все наши сотрудники обязаны принести эту клятву верности. Но это еще не все. Необходима расписка. Вы дадите гарантию, что будете молчать обо всем, что увидите и услышите во время службы в тайной полевой полиции. За разглашение тайны, за разговоры с посторонними о нашей деятельности мы жестоко караем. Прошу помнить об этом, господин Дубровский.
      - Я оправдаю ваше доверие, господин фельдполицайсекретарь.
      - Хорошо! А теперь вот вам бумага.- Рунцхаймер выдвинул ящик стола и, достав оттуда маленькую стопку чистых листов, положил их на стол.- Чернила и ручка тоже здесь. Садитесь на мой стул, пишите биографию, клятву, расписку. Я вернусь через два часа, надеюсь, у вас все будет готово. Да! И еще прошу отвечать на звонки телефона. Я буду…- Он посмотрел на ручные часы.- Сейчас восемь двадцать пять… Я вернусь в одиннадцать ровно. Если позвонит полицайкомиссар Майснер из Сталино, представьтесь ему и доложите, что я выехал в тюрьму и вернусь в полдень. Вам ясно, господин Дубровский?
      - Да, господин фельдполицайсекретарь!
      - Вот и прекрасно. Я люблю, когда меня понимают с первого слова. А русские непонятливы. Они…
      Быстрые шаги в сенях и торопливый стук в дверь прервали Рунцхаймера. Гарас метнулся к двери, наполняя комнату безудержным лаем, но властный оклик хозяина вернул его на место. Рунцхаймер выждал, пока пес лег на подстилку, и только тогда разрешил войти.
      В дверях показался Александр Потемкин. На руке у него висела плетка.
      - Господин фельдполицайсекретарь, вы приказали…
      - Да-да, Алекс! Сейчас вы поедете со мной в тюрьму. Туда доставили одного бандита. Вы мне поможете допросить его.
      - Слушаюсь, господин фельдполицайсекретарь! Разрешите сообщить об этом фельдфебелю Квесту: К нему сейчас привели арестованного коммуниста, а фельдфебель Квест приказал, чтобы я переводил при его допросе.
      - Да-да! Передайте Квесту, пусть возьмет переводчика в русской вспомогательной полиции. А вы поработаете сегодня со мной.
      - Слушаюсь!
      Потемкин скрылся за дверью.
      Рунцхаймер поправил кобуру. Подойдя к собаке, бросил кусок сахару, который пес ловко поймал на лету, и, повернувшись к Дубровскому, проговорил подчеркнуто вежливо:
      - Надеюсь, общество моего Гараса доставит вам истинное удовольствие. Нет-нет! Не волнуйтесь. Гарас исключительно деликатен. Он постарается не замечать вашего присутствия. Садитесь и работайте спокойно. Гарас не сделает вам ничего плохого до тех пор, пока вы не попытаетесь выйти отсюда. До моего возвращения вам придется провести время в этом кабинете.
      - Слушаюсь, господин фельдполицайсекретарь! Я обещаю не покусать вашу собаку.
      - О-о! Мне нравится ваш юмор, господин Дубровский. Я ценю веселых людей. Среди русских это такая редкость.
      За окном послышался шум работающего мотора, шуршание шин по шлаковой дорожке.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4