Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Жница в зное

ModernLib.Net / Любовь и эротика / Гергенрёдер Игорь / Жница в зное - Чтение (стр. 1)
Автор: Гергенрёдер Игорь
Жанр: Любовь и эротика

 

 


Игорь Гергенрёдер
Жница в зное

      Задушевная притча

      Горел день — первый поистине жаркий в эту весну. Солнечный свет звенел дрожью, переполняя час, когда юность изнемогает оттого, что не может утомиться. Окончившие трапезу девушки спешили из храма под смоковницы, в глубине сада нетерпеливо освобождались от азямов — верхней лёгкой одежды. На гибких горячих телах оставались лишь рубашки тончайшего полотна: по мнению владелиц, чересчур длинные — до середины икр. Та или другая юница замирала перед деревом и рывком высоко поднимала нижний край одеянья. Зажмурясь, отдавалась внушению, будто стоит перед могучим мужчиной. Она взволнованно чувствовала, как он смотрит на её открытые пах, ляжки, приникает взглядом к причинному месту. Она показывала тому, кого воображала, подвижный поигрывающий зад, затем снова поворачивалась передом. Одной рукой придерживая задранную рубашку, другой трогала лобок, теребила растительность, поглаживала промежность, касаясь того, что исходило возбуждением.
      Кругом жизнерадостно щебетали, распевали птицы, но в праздничную разноголосицу ворвалось тревожное стрекотание. Лишь весьма чуткое ухо сумело бы уловить, что сороке кто-то подражает. Девушки не замедлили внять предупреждению. Усевшись под деревьями, они запрокинули головы, отрешённо вперив глаза в гущу ветвей, одевшихся молодой листвой.
      В саду появились жрицы в красно-коричневых плащах с капюшонами, опущенными до бровей, молча и чинно разошлись в разных направлениях, посматривая, чем заняты юницы. Те должны были предаваться скорбным размышлениям о том, что мужское начало главенствует над женским, и вызывать в себе ненависть к деспотизму мужского пола. Храм, при котором они воспитывались, именовался Храмом Рассеяния Тьмы: здесь уподобляли драгоценному светильнику женский разум, чей блеск достигается воздержанием.
      Напоминание о запрете побуждает к шёпоту, и девушка, которая только что стрекотала сорокой, шепнула, глядя вслед прошедшей жрице:
      — Она довольна нами?
      Вопрос был обращён к подруге: та ответила кивком. Обе решили, что жрица не вернётся последить за ними.
      — Бежим?
      Подруга с готовностью вскочила. Девушки пустились, избегая тропинок, в дальнюю часть сада. Они оказались у частокола, оплетённого ползучими растениями. За ним расстилался золотящийся на солнце чистый рассыпчатый песок. Тут был загон, где откармливали ягнят, выбранных для жертвоприношения. Сейчас он пустовал; впрочем, не совсем. На песке спала юная дева в тонкой рубашке цвета розовато-молочной пены.
      — Кажется, это Акеми? — прошептала, приоткрыв калитку, та, что умела верещать по-сорочьи.
      Подруга привычно кивнула; она была не такая бойкая и, соглашаясь, ласково улыбалась.
      Первая произнесла чуть слышно:
      — Ей снится, что она под мужчиной. Смотри, как раздвинула ноги…
      Спутница хихикнула.
      — Она сегодня уйдёт из неволи! Ах, почему я не на её месте?! — и бойкая девушка вздохнула с отчаянием.
      Та, кого звали Акеми, рано осталась без матери и ребёнком была привезена в храм по желанию умирающего отца. Ныне настал срок, когда, согласно его воле, она могла уйти отсюда. Родитель завещал ей немалое владение.
      Для Акеми значительность сегодняшнего дня подтверждалась особой милостью: после обеденной трапезы ей дозволялось делать, что захочется. Остро томимая волнением — и сладким и страстно-тревожным, — она нашла подходящее для уединения место и вдруг заснула. Её теснила духота, сон был тяжёл от позыва увидеть что-то невероятно важное…
      Глядевшие на неё юницы пробрались сюда, дабы, в нарушение запрета, поласкать друг друга. Они обнялись, но бойкая — также и более осторожная — прошептала:
      — Откроет глаза, увидит и донесёт на прощанье. Надо сказать, что её зовут! — она тотчас исполнила намерение.
      Акеми, чьё имя громко произнесли, испуганно привскочила и поправила платок. Движение, каким она поднялась на ноги, было быстрым и плавным, а сама девушка — необыкновенно привлекательной, прелестного телосложения. Несколько длинноватый нос не портил её. Услышав, что нужна верховной жрице, она не раздумывая побежала в храм.
       Миновав террасу и анфиладу залов, Акеми остановилась в арочном проходе к лестнице. Здесь безотлучно сидела на скамье пожилая служительница. Она направилась наверх сообщить верховной жрице — или матери, как было принято её называть, — о приходе девушки. Жрица решила: бедняжка в растерянности и страхе перед всем тем, что её ожидает вне храма, и, вероятно, хочет остаться; во всяком случае, ей не терпится услышать советы.
      Настоятельница была не одна в своём убранном коврами покое: принимала богатую гостью. Владелица пахотных угодий, конских табунов, множества верблюдов, коров и овец нередко посещала храм, вселяя в сердце хозяйки надежду, что рано или поздно его имущество изрядно увеличится. Нынешний визит имел отношение к Акеми, перед которой мягко распахнулась дверь палисандрового дерева.
      Девушка поклонилась от порога и приблизилась к матери-жрице, восседавшей за столиком в виде сундука, искусно отделанного слоновой костью. На хозяйке поверх жёлтого платья было просторное покрывало жарко-пурпурного виссона, головной убор того же цвета скрывал лоб. Она выставила крепкий подбородок, встречая воспитанницу цепким и настойчиво благосклонным взглядом. Справа от настоятельницы сидела на диване видная женщина в белоснежном бурнусе; она находилась в расцвете той красоты, которая обещала, что он будет длиться и длиться. Акеми ранее видела эту госпожу лишь издали. Та приветливо улыбнулась девушке, тогда как жрица-мать произнесла:
      — Если голос разума спрашивает тебя, не лучше ли задержаться у нас, оставь торопливость.
      Акеми побледнела от одного представления, что жизнь на свободе может открыться перед ней не сегодня.
      — Моя благодарность безмерна, о мама! Мне тяжело расстаться с вами, но я решила ехать! — горячо и твёрдо отвечала юница.
      В чертах хозяйки чуть заметно выразилось недовольство — тут же заговорила гостья:
      — Я буду, о мама, напоминать ей о вашем напутствии, о живом учении, которое обязано вам глубиной и цельностью… она не забудет храм.
      Верховная жрица степенно внимала. Затем произнесла:
      — Отзывчивая мудрая Виджайя! Ты, конечно, позаботишься, чтобы наша Акеми находила в благочестии радость, не сравнимую ни с какой иной.
      Воспитаннице было объяснено, что госпожа согласилась проводить её до дома. На опыте первых шагов подопечной покажут, как приходить к полезным выводам в мире мужской тирании.
      — Чему они обязаны своим господством? — перешла на излюбленную тему мать-жрица. — Только телесному органу! Всё сводится к нему, сколько бы мужчины ни затемняли истину, толкуя о каких-то иных своих достоинствах. То, как прославляется отросток, способный отвердевать, говорит само за себя. Я не оскверню уст, называя его на нашем языке, но приведу перлы поэзии, которых удостоилось это орудие мужского самомнения у других племён и народов. Масагеты изобрели для него наименование: Встречающий Улыбку. На урду он зовётся Дарителем Вздохов. Куманы изменили выражение Древко Судьбы, которое пришло к ним от сарматов, и говорят: Стержень Судьбы. И разве только северяне-гипербореи именуют его одним лишь словом, состоящим из трёх букв, которое означает то, что означает.
      Мать-жрица остановилась на том, о чём говорила часто и весьма охотно: какую изощрённость порока открывает мужчинам их орган, превращаемый в предмет культа, сколько горького и пагубного несёт он женщинам.
      Акеми стояла, опустив веки, терпеливо изображая строгость внимания, и в должный момент услышала самую суть учения, давно затверженную:
      — Мужчины стремятся владеть женской плотью, услаждать себя ею: и горе нам, если наша плоть не пребудет служанкой нашего разума! Да прокладывает разум многотрудный путь в неизвестность, украшая его меткими и глубокими умозаключениями, а плоть да уподобится боязливой рабыне, которая идёт только следом и никогда не забегает вперёд.
      Наставления продолжились за чаем; дымясь, он наполнил пиалы прекрасного фарфора. Акеми, делая маленькие осторожные глотки, украдкой поглядывала на новоявленную опекуншу — томилась, что будет стеснена и не испытает от первых часов свободы того безбрежного восторга, о каком столько мечтала. Госпожа, видя, что происходит с девушкой, приняла вид рассеянной серьёзности. Будь Акеми старше и имей опыт, она бы уловила, что умное, тонкое и чувственное лицо Виджайи дышит тем прихотливым изяществом, которое связывают с искушённостью.
       Акеми захотела быть похожей на опекуншу, когда та, прощаясь с верховной жрицей, вся исполнилась лукавой грациозности. Девушка стояла у террасы и ждала; только что она обошла всех питомиц храма, поклонилась жрицам. Настоятельница мановением руки отпустила Виджайю и подала знак Акеми. Та взбежала по мраморным ступеням, мать-жрица прижала её голову к груди. Во вспышке обессиленного нетерпения видя себя уже в возке, юная дева прошла к нему медленным шагом; лошади повлекли его по пальмовой аллее.
      Возок — обтянутый изжелта-рыжей кожей короб на колёсах — принадлежал Виджайе, правил сухонький, совсем седой старичок. Крытая повозка, присланная за Акеми из дому, катила следом; возницей был мужчина, неспособный к соитию. Только такие могли служить в именье, которое верховная жрица не оставляла заботой все эти годы, когда Акеми жила при храме.
      Теперь он оказывался всё дальше, хотя дорога ещё довольно долго вилась по его землям. За обочинами росли пышные кусты олеандра, потом с обеих сторон подступили масличные деревья. Близился вечер, но девушка ощущала на верхней губе капельки пота. Виджайя, сидя рядом, сняла с головы покрывало: тяжёлые чёрные с блеском волосы были уложены башней. Акеми решила, что дома велит сделать себе такую же причёску: до сих пор, согласно правилу, она носила только косу.
      — Я гляжу вон на ту кибитку, которую мы нагоняем, — заговорила Виджайя, — она легка на вид, её везут две лошади. Почему возница их придерживает?
      — Я не задумываюсь, — вяло ответила Акеми, не находя в вопросе ничего интересного.
      — Размышления приводят к тому, что в повозке, по всей вероятности, едет женщина, — приятным тёплым голосом произнесла опекунша. — Мужчина присматривается, где можно съехать с дороги, дабы, скрывшись от взоров, вкусить усладу любви.
      Виджайя окликнула старичка на козлах, приказала обогнать повозку. Когда эта кибитка на двух колёсах оказалась сбоку, Акеми увидела профиль молодого возницы и голову женщины, что сидела позади под пологом. У девушки заблестели глаза: наставница прочла в них уважительное изумление и сказала с весёлым лукавством:
      — Разум не менее плоти нуждается в питании, и порой пищи бывает вблизи столько, что можно выбирать острое или сладкое…
      Акеми почувствовала на щеках огонь румянца. Как ей хотелось видеть совокупление мужчины и женщины в кибитке!.. Она тянулась мыслями к ним; то же, что проплывало мимо, не поощряло ум к игре усилий. Всё чаще попадались сооружённые из глины и жердей, крытые тростником жилища бедняков, женщины в тёмных накидках пасли овец и коз; в небольших прудах стояли буйволы, погрузившись по грудь в мутную воду. Иногда на отдалении открывался за ярко-зелёными кущами белый фасад здания, где жил богатый землевладелец.
      Девушка истомно слабела от желания неожиданности, когда запряжка встала у колодца. Поодаль лежала вросшая в землю выдолбленная колода. Осёдланная лошадь пила из неё воду, чуть всхрапывая. Грёзы, измучившие юницу, обернулись властным сладким ударом, от которого всё её существо зашлось в любопытстве. Около лошади стоял воин в шлеме из толстой кожи, за спиной помещался лук, на боку висел кинжал, длинный и кривой. Руки, обнажённые до плеч, показались девушке восхитительно могучими, одна лежала на лошадиной холке, другую он свободно опустил вдоль туловища. Грубо-мужественное лицо обрамляла чёрная борода. Акеми жадно оглядывала стан воина, глаза впились в место ниже пояса, где оканчивалась короткая безрукавка и под её краем, под синей тканью штанов таилось загадочное и грозное.
      Воин посмотрел на лошадей, запряжённых в возок, перевёл взгляд на оконце — Акеми в невольном страхе скрылась, отпрянув назад. Виджайя со своего места также видела воина, но казалось: её привлекают даль, горизонт, небо над ним.
      — Скоро мы полюбуемся с холма закатом. Если нахлынет мечтательность, в гостинице выпьем вина… — сказала она не без неги.
      Акеми впала в смущение и досадовала на себя. Она стыдилась неловкости молчания, когда смотрела на заход солнца, а виделся воин, желающий её обнять обнажёнными руками. Она представляла себя подхваченной ими, силилась вызвать ощущение их страстной мощи.
      Переживание не отпускало и в гостинице. Слуга зажёг в комнате светильник, но Виджайя велела принести ещё три. Зачем ей понадобилось столько света? В эти дни запрещалось есть мясо — Виджайя предложила заказать жаренную на решётке рыбу: её подавали с ореховым соусом. Госпожа осведомилась, не заждались ли еды её слуга-старичок и возница, принадлежащий Акеми. Оба в многолюдном помещении для бедноты уже поглощали похлёбку и горячие лепёшки с маслом.
      У хозяина гостиницы имелось вино в бочках, в амфорах. Виджайя выбрала то, что хранилось в бурдюке. За трапезой она обратилась к подопечной:
      — Чтобы быть спокойной за тебя, я должна убедиться, в самом ли деле твой слуга бессилен как мужчина.
      Акеми не ожидала подобного.
      — Если вы так хотите… — сказала осторожно, стараясь показать невозмутимость.
      Слуга по имени Баруз, постучавшись, ступил в комнату. Человек не первой молодости, он не был ни крепким, ни щуплым на вид. Виджайя спросила его, доволен ли он своими обязанностями. Тот слабо улыбался большими растерянными глазами. Госпожа ласково повторила вопрос и добавила:
      — Если скажешь правду обо всём, что мы хотим знать, то, наверное, получишь место получше.
      Слуга, помешкав, проговорил неуверенно:
      — Место получше…
      — О! Мы видим, какой ты сообразительный! — с поощряющей радостью воскликнула Виджайя. — А теперь ответь, ничего не утаивая, — продолжила она и вкрадчиво и строго, — ты когда-нибудь лежал на женщине, сажал её на колени или женщина ложилась, а, может быть, усаживалась на тебя?
      Лицо слуги оставалось недвижным, будто слова пролетели мимо ушей. Вдруг он сказал:
      — Давно…
      — Ага! Значит, что-либо такое бывало? — с острой живостью подхватила Виджайя.
      Человек моргнул, повторил: — Давно… — после чего поведал: — Я служил не там, где теперь. И видел… мужчины и женщины ложились друг на друга.
      Акеми заметила напряжённую усмешку на губах опекунши: та с минуту испытующе смотрела на слугу. Потом последовало:
      — Сними с себя одежду, как ты снимаешь её в бане.
      Человек разделся без тени волнения, точно и впрямь находился в бане, а не перед женщинами. Горящие в масле фитили щедро заливали светом комнату — Акеми впервые в жизни увидела нагое мужское тело. Всё её внимание обратилось на то главное, чем это тело отличалось от женских. Лобок покрывали чёрные волосы, как и у самой девушки, но промежность украшало невиданное ещё дополнение. Свисавший небольшой орган напомнил юнице коровий сосок.
      Виджайя приказала слуге приподнять пальцами фаллос и, указывая девушке на его кончик, поинтересовалась:
      — Не правда ли, похоже на крошечный рукав, из которого вот-вот высунется кулачок?
      У Акеми вырвалось: — Да! — Ей хотелось топнуть ногой, чтобы кулачок высунулся. Наставница велела человеку потрогать мошонку. Юница видела как бы маленькое вымя, поросшее редкими волосами, внутри имелось что-то округлое, твёрдое. Она знала: это яйца. О мужских принадлежностях она слышала от питомиц храма, которые передавали услышанное ещё от кого-то. Несомненно, они добавляли то, что им снилось или было рождено сладострастной игрой их воображения, — рассказы противоречили один другому в подробностях.
      Виджайя спросила человека, не набухает ли иногда его орган. Слуга произнёс «нет» с неподдельной лёгкостью. Госпожа налила в пиалу вина:
      — Баруз, если ты обманул нас, тебя ждёт кара. Не пей, чтобы она не стала страшнее и беспощаднее. Если же ты говоришь правду, то выпей.
      Слуга взял пиалу обеими руками и с охотой осушил её. Госпожа поднялась с покрытой мягкими подушками скамьи и, к ошеломлению подопечной, начала раздеваться. Душа, ум девушки трепетали в состоянии дразнящей неразберихи: то, во что оно вылилось, было решимостью ожидания.
      Виджайя стояла совершенно обнажённая. Тело красавицы, несмотря на некоторую полноту, сохраняло чёткость линий и стройность. От него веяло задорной силой, невольно представлялось, каким оно может быть ловким. Женщина приподнялась на цыпочки, покачала упругими бёдрами:
      — Баруз, что ты чувствуешь?
      Тот упал на колени и поцеловал пол у маленьких стопок с крашеными алыми ногтями.
      — Смотри же на меня! — с капризной игривостью потребовала госпожа, поглаживая груди.
      Баруз стоял на коленях, снизу глядя ей в лицо. Он был сама послушность. Фаллос по-прежнему висел подсохшим стручком перца. Виджайя повернулась задом и, упершись руками в скамью, уставила круто выпертый округлый зад в лицо слуге.
      — Не вздумай тронуть… — сказала искушающе возбуждённо.
      — Не вздумаю, нет! — произнёс он тоном клятвенного заверения и спрятал руки за спину; при этом взирал на крупные белые ягодицы с несказанным почтением.
      Красавица рассмеялась отрывистым смехом, звенящим, как медь. Выпрямив стан, скучающе вздохнула. Велев Барузу попрыгать на месте и побегать по комнате, предложила Акеми понаблюдать, как забавно болтаются фаллос и мошонка. Девушка развлеклась, её волнение окрасил смешной оттенок. Тут она услышала:
      — Ты не забыла, что в безопасности должна быть твоя плоть, и, значит, надо убедиться, как её вид повлияет на слугу?
      Могла ли Акеми ответить согласием, не представ безрассудной или порочной? Наставница проговорила с проникновенной добротой:
      — Если тебе что-то мешает, то только леность. Лень извечно препятствует познанию, прячась в чужую оболочку и выдавая себя за что-либо благопристойное. Не ленись же и сделай, как я.
      — Вы хотите от меня непосильного, — жалобно прошептала Акеми и повторила это с отчаянием.
      — Жажда знания не даст тебе покоя, — сказала Виджайя убеждающе-ласково. — Нос, чьи ноздри не дрогнули, когда к нему поднесли розу… Ты не перестанешь помнить о нём и думать: а что будет, если поднести лилию? Так сделай это сейчас, чтобы не делать потом тайно от меня.
      Взгляд Акеми, беспомощный и виноватый, влажно блестел. Вероятно, вино помогло тому порыву смелости, в каком юница совлекла с себя всё до нитки. Стыд наготы заставил её замереть с прижатыми к глазам ладонями. Точёная длинноногая фигурка выглядела мило наивной, и вместе с тем в прелести форм сквозило словно бы некое страстное своеволие. Виджайя окликнула слугу:
      — Баруз, ты смотришь на свою хозяйку и не сходишь с ума от любви к ней?
      На этот раз он поцеловал пол у ножек Акеми. Вид фаллоса нисколько не изменился. Когда слуга поднялся, орган, качнувшись, повис, как висел прежде. Виджайя указательным пальцем коснулась стручка, потом, помяв рукой его и яйца, пригласила девушку последовать примеру. Та расхрабрилась, и обе подёргивали, теребили вялый отросток, обнажали головку, сжимали и щекотали мошонку, шлёпали Баруза по тощим ягодицам, пока он вдруг не взмолился, чтобы его отпустили по малой нужде. Он был отпущен не раньше, чем подал мыло, благоухавшее розовым маслом, и обслужил обеих, сливая воду из кувшина на руки, которые они мыли над тазом.
      Когда человек убежал по своей надобности, Виджайя сказала: нет сомнений — он не лжёт, что его фаллос никогда не набухает. Очевидно, этим бессилием слуга обязан болезни, поразившей его в детстве, или же он родился ущербным. Виджайя, по её словам, следила, не станет ли его взгляд острым, не мелькнёт ли в нём что-то изменчивое. Это означало бы, что человек жаждет совокупления и неспособность к нему обратится, если уже не обратилась, в тайное озлобление на женщин. Видя наяву и во сне женское тело, которым ему не дано овладеть, он возжелает утолить обиду, наслаждаясь муками женщины, проливая её кровь. Ничто в слуге не выказывало расположенность к подобному, иначе его следовало бы поскорее продать.
      Стоило принять меры и в случае, если бы фаллос хоть немного приподнимался. Человек упрямо мечтал бы вонзить его и заслужить у женщины признание. Тщетность попыток угрожала опять же озлоблением на женщин. Такого надо было бы оскопить. Но Барузу небо послало немощь столь полную, что его объяло равнодушие.
      — Он всё время смотрел глазами смирной коровы, — сухо произнесла Виджайя. — Так что же, — продолжила она замедленно, погружаясь в размышления, — что можно вывести из познанного?.. Небо благодетельствует наказанному полнотой наказания.
      Лучи пробуждения заиграли на самоцветах, украшающих посох разума, и поторопили в путь познания. Птицы, вспархивая из придорожных зарослей, сбивали росу, разлетавшуюся множеством брызг, когда Акеми и Виджайя отъехали от гостиницы. Их души отвечали трепетанием бархатистой улыбке утра, ласкавшей и мандариновую рощу, а затем и лес фиговых деревьев, мимо которых катил возок. Становилось всё жарче, на дороге уже было тесно от повозок и всадников, от мулов и верблюдов с навьюченным грузом. Впереди за облаком пыли показались крепостные стены, возок и запряжка, которой правил Баруз, въехали в город, гудящий от суеты.
      Улицы наводнял люд, зачастую босоногий, в штанах из светло-серой, желтоватой или белой ткани, пришельцы из деревень нередко имели на себе лишь набедренные повязки; люди имущие носили полукафтаны блестящего шёлка: зелёные, густо-розовые, лиловые; на родовитых горожанах были опашни из аксамита с парчовой отделкой, с тяжёлыми застёжками из серебра или золота. Уличные торговцы расхваливали свой товар: сушёные абрикосы, изюм, орехи, вяленую рыбу, сыр, творог; водоносы предлагали свежую воду. На печах под открытым небом исходили паром котлы, повара, обнажённые по пояс, обливаясь потом, запускали в бурлящее варево самшитовые, с длинными черенками половники и приглашали съесть миску горячих бобов. Там и сям у приотворённых дверей, ведущих в полутёмную глубь домов, вертелись молодые женщины и, кутаясь в легчайшие покрывала, заглядывали в глаза мужчинам. Акеми из оконца возка увидела, как старик внушительной наружности взял за руку отроковицу и повёл к калитке в глинобитной стене. Чуткая тяга к неведомому бросила девушку в волну бесстыдных мечтаний: она ощущала себя нагой, окружённой нагими силачами… Слова опекунши о пекарне, где пекут необычайно вкусный хлеб, не побудили Акеми обратиться в слух. На её лице было выражение натянутой любезности, когда Виджайя говорила сладким грудным голосом:
      — Я хочу, чтобы ты сама убедилась…
      Она отдала распоряжение вознице, тот задёргал вожжами, и вскоре возок въехал в большой двор, утопавший в густом жарко-приманчивом аромате печёного теста. Над обширным строением из сырцового кирпича возвышалось несколько труб, струи дыма уходили ввысь, пропадая в блеске солнца. Двери пекарни были распахнуты. Лишь только Виджайя сошла наземь, появился хозяин, упитанный с оплывшим лицом человек, чьё брюшко подтягивал широкий голубой кушак, затканный серебром. Хозяин торопливо приблизился, помахивая пухлыми кистями рук, и ещё на ходу начал цветистое приветствие, которое окончилось восклицанием:
      — Славнейшая из достойных осчастливила меня!
      Виджайя ответила миндальной улыбкой и сказала прочувствованно:
      — Милейший Манджул, да пошлют тебе боги сто лет здоровья и процветания, разве есть ещё место, где свеженькое и горячее столь же вкусно, как у тебя?
      Он облился блаженством, хитрость в его взгляде словно заснула на миг. Ему была представлена Акеми, которую опекунша назвала застенчивой фиалкой. Манджул прижал к скулам подушечки пальцев, показывая, что всецело согласен.
      — У нас с собою халва, — говорила между тем Виджайя, — к ней были бы хороши белые хлебцы с тмином, хлебцы прямо из печи, которые так удаются Гопалу…
      — Гопал сейчас печёт булочки с ванилью, и пусть дым выест мне глаза, если я говорю неуместное: мне кажется, тебе будет любопытно искусство моего нового пекаря, — с елейным выражением произнёс Манджул, — я дорого заплатил за него.
      Красавица пошла в пекарню. Хозяин провёл гостий мимо помещения, где трудились пекари, оттуда пахнуло таким жаром, что Акеми почудилось: на ней вспыхнуло одеяние. В задней комнате с глиняным полом и стенами, обмазанными речным илом, отвердевшим и гладким, гостьи опустились на плетённые из камыша стулья.
      Манджул возвратился с пекарем: молодым, худощавым и таким смуглым, будто его подкоптили; белая рубаха не скрывала грудь, что заросла густым волосом до шеи, жилистой, с остро выступающим кадыком. Хозяин, чьё лицо стало важно-торжественным, обратился к невольнику:
      — Дилип, пусть эти стены будут свидетелями только удовольствия! Если же окажется не так, пеняй на себя!
      Раб кротко склонил голову. Манджул с угодливой многозначительностью поглядел в глаза Виджайе и удалился. Она поманила Дилипа пальцем:
      — Когда будешь доставать хлебы из печи?
      — Да не прогневается госпожа — ждать совсем недолго, — ответил он, подобострастно кланяясь.
      Она обратилась к Акеми:
      — Я не хочу задыхаться. Помоги мне снять верхнее платье… — раздеваясь, сказала пекарю: — Не боишься, что хлебы пригорят, пока ты тут топчешься без дела?
      — Я смажу раскалённые противни моей кровью, если пригорят хлебы, — заискивающе и развязно проговорил Дилип.
      Виджайя расстегнула рубашку и обнажила прелестную грудь.
      — Выбери булочки такой же величины. Принесёшь также большой каравай.
      Пекарь впился горящим взглядом в сосок женщины, вытянул губы трубочкой. Акеми, следившая за ним, увидела: в промежности под тканью штанов выступило живое. Виджайя тоже смотрела на выступ, натянувший материю.
      — Покажи то, что мешает нам говорить о деле! — произнесла оскорблённо и нахмурилась.
      Дилип спустил штаны до колен. Акеми непроизвольно ёрзнула на стуле, её зрачки расширились. Она знала, что стоячий фаллос вызовет в ней волнение, но этот её прямо-таки ошеломил. И не столько размерами. Она не раз рисовала в воображении, дразня себя страхом, органы невозможно огромные. Этот же завораживал иным: он торчал под углом кверху столь крепкий на вид, что о него, казалось, можно было сломать прут.
      Опекунша пристально и осуждающе глядела на фаллос, затем скрыла грудь под рубашкой и сказала Дилипу:
      — Надень штаны! Когда придёшь снова, убеди меня, что исправился и все твои заботы — только месить и печь.
      — Я лишь об этом и думаю, госпожа! — с пылом воскликнул пекарь.
      Он принёс на подносе свежие круглые хлебцы, напитки и пышный калач. Виджайя, встав, приказала положить каравай на стул.
      — Сейчас мы увидим, насколько ты умел и старателен, — она обеими руками подняла край рубашки, надетой на голое тело. Обнажились полные ляжки и то, что сравнивают с чуть раскрывшимся бутоном. Она повернулась одним боком и другим, слегка нагнулась, оттопырив ягодицы. — Станет ли он таким, как был? — с этими словами госпожа присела на каравай.
      — Он уже такой… — выдохнул Дилип сдавленно и показал фаллос, который торчал, как давеча.
      — Я говорила о хлебе, а ты выдал себя, помышляя лишь об одном! — вознегодовала Виджайя. Взглянув на Акеми, приказала рабу: — Сбрось штаны, чтобы мы могли возмущаться закоснелостью в пороке!
      Её воля была тотчас исполнена. Красавица поднялась — примятый её задом каравай стал упруго вспухать, принимая прежнюю форму.
      — Я вижу, что ты умелый пекарь и что ты неисправим, — Виджайя не отрывала глаз от стоячего органа и не опускала рубашку.
      Дилип взял калач, склонился к немного раздвинутым ляжкам госпожи, объедая хлебную корку, которая только что была под голым задом красавицы. Она не сдержала смешка удовольствия. Он выпрямился и стал выразительно двигать низом туловища, фаллос ритмично подавался вперёд, грозя и соблазняя. Тело женщины откликнулось встречным движением. Двое, стоя в шаге друг от друга, слаженными рывками сближали на миг сук и расселину. Не приостанавливая движений, Виджайя сказала девушке:
      — Ешь хлебец, пока он тёплый…
      — Да, да, — Акеми машинально откусила от булочки, всецело поглощённая происходящим.
      Следя за фаллосом, представила, что если охватить этот рог рукою у основания, его длины будет достаточно для второй руки, и не останется ли ещё головка вне охвата?
      — Дилип, подай юной госпоже напиток на подносе, — велела опекунша.
      Раб держал поднос перед юницей, она ела, пила, а видела лишь фаллос, направленный так, что струя из него попала бы прямо ей в лицо. Она начала привставать со стула, повиливая задом, приподнимая руками рубашку, при этом рот был набит непрожёванным хлебом. Через полминуты она и Дилип, всё так же державший поднос, уже исполняли танец на месте: мужчина, качнув задом, бросал сук вперёд, а девушка, поднимаясь на носки, покидывала низ туловища навстречу. Рывки совершались в чутком согласии, будто ходили два маятника, стремясь соприкоснуться. Акеми вздёргивала рубашку выше, выше — но лишь показался зев между ляжек, наставница произнесла:
      — Довольно! Настал момент для умозаключения.
      Девушку обдало чувством вины и страха перед грехом, она не находила, что сказать, а если бы и нашла, ей мешал хлеб во рту. Её взгляд заметался, она схватила азям и поспешно надела его.
      Когда обе сели в возок, Виджайя сказала:
      — Если попрекнуть разум пищей, которая перед ним в изобилии, то что за мысль он сумеет родить? Слушай. Вчера мы смеялись, убеждаясь в невозможности греха. Сегодня улыбнулись при полной и близкой его возможности. Было ли нам действительно весело в том и в другом случае?
      Акеми подумала о мудрости сказанного, поражающей уже тем, насколько она проста. Запряжка тем временем приблизилась к первому перекрёстку, опекунша велела вознице придержать лошадей и заговорила о неисправимости Дилипа: мужчины-грехотворника. Напомнив юнице о порочном свойстве мужчин, которое позволяет и рабу обрести власть над госпожой, Виджайя произнесла странно дрогнувшим голосом:
      — Неисправимый — самый несчастный из караемых! Ибо наказан неисправимостью.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4