Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Фридрих Ницше и этика 'любви к дальнему'

ModernLib.Net / Философия / Франк С. / Фридрих Ницше и этика 'любви к дальнему' - Чтение (стр. 4)
Автор: Франк С.
Жанр: Философия

 

 


      "Сверхчеловек" - как это показывает самое имя его - есть существо высшее, чем человек. Моральная цель человеческой жизни заключается в том, чтобы содействовать появлению на земле этого высшего существа.
      "Я учу" вас сверхчеловеку: человек есть нечто, что должно быть превзойдено...
      Что есть обезьяна для человека? Посмешище или горький позор. И тем же должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или горьким позором...
      Человек есть канат, укрепленный между зверем и сверхчеловеком...
      Велико в человеке то, что он есть мост, а не цель. Что может быть любимо в человеке -это его гибель и его переход к высшему, содержащиеся в нем".
      В идее сверхчеловека выражено убеждение в верховной моральной ценности культурного совершенствования человека, в результате которого, как мечтает Ницше, должен появиться тип, настолько превосходящий современного человека по своим интеллектуально-моральным качествам, что его надо будет признать как бы особым биологическим видом, "сверхчеловеком". Правда, самый образ сверхчеловека фантастичен и утопичен до пес plus ultra (42), но у Ницше он служит, по его собственным словам, лишь "тем безумием, которое должно быть привито людям" для внушения им - и каждой личности в отдельности, и целому обществу-сильнейшей жажды морального и интеллектуального совершенствования, приближающего их к этому образу. Но в чем же заключается духовная высота сверхчеловека?
      Ницше нигде не дал точного ответа на этот вопрос, нигде не охарактеризовал нам конкретнее своего сверхчеловека; да это и не входило в его задачи. Сверхчеловек есть, так сказать, формальный нравственный образ. Он знаменует собою и означает высшую степень духовного развития человечества, высшую степень расцвета, на которую способны содержащиеся в современном человеке духовные зародыши. Сверхчеловек есть лишь олицетворение в человеческом образе всей совокупности тех абстрактных, автономных и самодовлеющих моральных идеалов, "призраков", любовь к которым, как мы видели, Ницше стремится сделать основным нравственным стимулом человека. Вот почему идея сверхчеловека не прибавляет существенных черт к охарактеризованной выше этике "любви к дальнему" или "любви к призракам", а скорее лишь дает ей художественно-образное воплощение. Если мы видели, что "любовь к призракам" противопоставляется Ницше любви к людям и к их счастью и признается им более высоким, чем последняя, нравственным чувством, то те же взгляды выражены и в идее сверхчеловека: в ней постулировано верховное и автономное значение культурного прогресса, морально-интеллектуального совершенствования человека и общества, вне всякого отношения к количеству счастья, обеспечиваемому этим прогрессом. Воцарение сверхчеловека не есть торжество человеческого счастья, удовлетворение всех личных субъективных влечений и вожделений людей; это есть торжество духовной природы человека, осуществление всех объективно-ценных его притязаний.
      Так замыкается этика любви к дальнему с удивительно сильною и смелою последовательностью. Верховною моральною инстанцией объявляется нечто "дальнее" в самом резком смысле этого слова, нечто бесконечно удаленное от всех субъективных интересов каких-либо "ближних" - именно осуществление культурного типа, воплощающего в себе объективную моральную красоту. Как это хорошо разъяснил Зиммель в своем этюде о Ницше, отличительным моральным свойством "сверхчеловека", едва ли не исчерпывающим все содержание этого образа, служит нравственный характер "благородства". Но благородство есть, как это показал сам Зиммель (43), та находящаяся на рубеже между областями этической и эстетической оценки черта, которая характеризуется именно полным отсутствием в ней всего утилитарного, полною своею удаленностью и изолированностью от всего обыденного, практически полезного и ординарного. Таким образом, благородство натуры в широком смысле означает едва ли что иное, как прирожденную высокую, т. е. превышающую обычный уровень, ступень духовного развития человека, на которой все его инстинктивные, личные, субъективные вкусы и влечения проникнуты и одухотворены глубокими природными моральными свойствами. Благородство есть синоним возвышенности, а эта возвышенность, высота над средним уровнем духовного развития и исчерпывают собою сущность сверхчеловека.
      Мы встречаемся здесь снова с автономностью, или, если нам позволено будет так выразиться, имманентностью моральной ценности в этической системе Ницше. Моральные усилия людей и культурный прогресс человечества не являются средством к чему-то постороннему и чуждому, даже противоположному им, именно к человеческому счастью, к удовлетворению субъективных, внеморальных побуждений: смысл и значение добра и совершенствования лежит в них самих же, в развитии моральной природы человека, в достижении все более высоких ступеней духовного развития. Читатель помнит, вероятно, одно из пессимистических стихотворений Надсона (44), в котором выражено разочарование, имеющее овладеть всеми борцами за идеал при полном осуществлении их стремлений. Что будет достигнуто этим осуществлением? Поэт отвечает: "пир животного, сытого чувства!" и с горечью прибавляет: "жалкий, пошлый итог! каждый честный боец не отдаст за него свой терновый венец!" Здесь наглядно выражена внутренняя противоречивость утилитаризма и эвдемонизма: если сытость и благополучие рассматриваются не как необходимая ступень к дальнейшим усилиям человечества и не просто как первое и законное требование всякого голодного человека, а как конечный идеал, то этот конечный идеал по своей моральной природе прямо противоположен всему, что нравственно ценно в средствах его осуществления. Духовная чистота и высота, героизм, отсутствие своекорыстных побуждений являются в этике утилитаризма как бы лишь механическим средством, которое пускается в ход для достижения человеческого благополучия, но становится ненужным и, как таковое, отбрасывается в сторону в самый момент достижения цели. Терновые венцы заменяются лаврами и розами, герои и борцы не нужны более-наступает царство безмятежного счастья и наслаждения (45).
      Такое противоречие чуждо этической системе, в основе которой лежит "любовь к дальнему", понимаемая как "любовь к призракам" или - что то же самое как "любовь к сверхчеловеку". Если, как учит Заратустра, "любовью к жизни должна быть любовь к высшей надежде" человека, то этою высшею надеждой должно быть не счастье, а "высший помысел жизни". В этой системе каждая ступень человеческого прогресса имеет для человечества цену только потому, что в ней накоплены, как фонд и источник дальнейшего поступательного движения, те самые моральные блага, которыми она была достигнута. Героизм и духовное величие тратятся не на осуществление царства счастливых пигмеевского царства, которое было так жестоко осмеяно Заратустрой в его пророчестве "о самом презренном - о последнем человеке, нашедшем счастье",а па укрепление и развитие в человеке всего нравственно-великого, на поднятие его духовной высоты, на созидание "сверхчеловека". Борьба и творчество-по мысли этой этической системы-должны быть посвящены созиданию условий для свободного развития всех духовных способностей человека и для свободного удовлетворения его духовных притязаний (46).
      Первый благосклонный и вдумчивый критик Ницше- Георг Брандес (47) - назвал систему Ницше "аристократическим радикализмом", и Ницше сам с восторгом приветствовал это обозначение, как глубоко соответствующее сущности его взглядов. Название это было бы действительно безукоризненным, если бы оно не было несколько двусмысленным. "Радикализм" Ницше-его ненависть к существующему и его неутомимая жажда "разрушать могилы, сдвигать с места пограничные столбы и сбрасывать в крутые обрывы разбитые скрижали" - не подлежит ни малейшему сомнению и делает его близким и понятным для всякого, кто хоть когда-либо и в каком-либо отношении испытывал такие же желания. Столь же несомненен и характерен для Ницше и элемент "аристократизма" в его учении. Однако этот последний термин кажется нам чересчур широким и потому способным подать повод к недоразумениям.
      "Аристократия" значит господство знати. Можно согласиться с тем, что господство знати составляет основное содержание общественно-морального идеала Ницше, но лишь при ясном понимании значения обоих понятий ("господство" и "знати"). Что касается понятия "господства", го, как известно, оно составляет несомненно один из наиболее дорогих Ницше пунктов его миросозерцания. "Wille zur Macht"-стремление к власти-признано им основным из жизненных и необходимых человеческих побуждений, и его "сверхчеловек" есть прежде всего могущественный и господствующий над окружающим миром человек. Однако это господство отнюдь не должно быть понимаемо как господство политическое или вообще правовое. Кому известно отвращение Ницше к государству, к этому, по словам Заратустры, "холоднейшему из всех холодных чудовищ", тот знает, что этот крайний индивидуалист не мог мечтать о юридической санкции для того господства, к Которому он призывал "высших людей". Еще менее можно думать о значении господства у Ницше как экономической, материальной власти над людьми, так как все вопросы материального порядка лежат вообще далеко за пределами его мыслей и стремлений. Отсюда следует, что проповедуемое им господство означает просто духовное влияние, власть, приобретаемую над людьми силою выдающихся духовных качеств. Уча господству, Ницше резко отличает корыстное властолюбие мелких людей от того властолюбия, которое "приходит к чистым и одиноким и к самодовлеющим вершинам". Подобное властолюбие не есть стремление подняться, возвыситься посредством власти; наоборот, оно означает, что "высокое хочет спуститься к власти", оно есть стремление к бескорыстному расширению духовной сферы своей личности, к такому воздействию на людей, на которое способны только сильные духом и которое испытывается со стороны подчиняющихся не как тягость и подавление их личности, а как даровое участие в духовных благах воздействующего. Это властолюбие есть "дарящая добродетель" (schenkendeTugend):
      "Когда одинокая вершина не хочет остаться вечно одинокой и самодовлеющей; когда гора сходит к долине и горные ветры спускаются к низменностям-о, кто мог бы найти истинное имя и прозвание для такого стремления! "Дарящая добродетель"-так некогда назвал безыменное Заратустра".
      Уже одно это значение понятия "господства" в системе Ницше исключает мысль, что "аристократизм" в его учении означает социальную власть немногих избранных над толпой. Еще резче выступает совершенно своеобразный смысл ницшевского аристократизма при рассмотрении второго звена этого элемента его учения - понятия "знати". Нельзя достаточно сильно подчеркнуть, что "знать" и противопоставляемая ей "чернь" в системе Ницше суть не социально-политические, а лишь моральные категории. "Чернь"-это "die viel zu vielen" (48), это все "маленькие доброжелательные, добронравные, серенькие люди", все те, кто не знает ничего высшего, кроме как "скромно обнять свое маленькое счастье и при этом скромно коситься на новое маленькое счастье". В эту категорию равно попадают стоящие на всех ступенях общественной лестницы "Чернь внизу-чернь вверху!- жалуется один из "высших людей", пришедших к Заратустре,-где есть еще нынче "богатство" и "бедность"! Я разучился этому различию!" Этим определением черни само собой определяется и понятие "знати". "Это не та знатность,-говорит Заратустра,-которую вы могли бы, подобно торгашам, купить торгашеским золотом: ибо мало ценности во всем, что имеет свою цену". Это также не знатность придворного или потомка старинных родов или "того, кто служит укреплением существующего, чтобы оно стояло еще крепче". "Знать" Заратустры-это избранные люди совсем иного рода:
      "О мои братья, я освящаю и заповедую вам новую знать...
      Не откуда вы происходите, а куда вы идете, да будет впредь вашею честью. Ваша воля и ваша нога, стремящаяся вперед, за пределы вас самих,- это да будет вашею новою честью!..
      О мои братья, не назад должна смотреть ваша знать, а вперед! Изгнанниками должны вы быть из страны отцов и матерей ваших.
      Страну детей .ваших должны вы любить: эта любовь да будет вашею новою знатностью!"
      "Знать"-это все те, кто перерос окружающую среду, кто разорвал связь с "страной отцов своих" и стремится к "стране своих детей", кто освящен любовью к дальнему и смело идет вперед, "расточая великую душу" и распространяя, как дар, свое влияние на людей. Знать-это герои, "высшие люди", которые, "подобно высоко парящему соколу, озираются вниз на толкотню серых маленьких волн и воль и душ" и стремятся к образу сверхчеловека, предвозвестниками которого на земле они являются. Если можно, таким образом, говорить об аристократизме Ницше, то только в буквальном, этимологическом, а не обычном историческом значении этого слова. "Аристократия" для Ницше есть "господство лучших", и аристократическое устройство, о котором он мечтает, есть та форма жизни, которая дает простор для духовного развития и для расширения личности всех богатых и сильных душою и для духовного воздействия и господства их над толпою" (49). Может быть, ницшевские категории "знати" и "черни" можно поставить в параллель-конечно, mutatis mutandis (50)-с популярным у нас некогда противопоставлением "критически мыслящих личностей" "толпе". Ницшевская "знать" весьма приближается к тому, что подразумевалось под "критически мыслящею личностью". Это-карлейлевские "герои" (51) или, как Ницше их называет в одном месте, аргонавты идеала. Только моральная оценка их отличается у Ницше от того значения, которое приписывала им русская социологическая теория. Тогда как в системе утилитаризма (под знаменем которого стояла и эта теория) эти моральные движущие элементы современности-"соль земли" (52), по евангельскому выражению,- являются лишь служебным средством для достижения посторонних им по внутренней своей природе целей (счастья большинства), для Ницше "соль земли" ценна сама по себе, как показатель интеллектуально-моральной силы человечества, развитие которой и составляет задачу этой земной соли. И в этой оценке соли земли, в этом взгляде на нее не только как на механическое, практически полезное средство к достижению человеческого благополучия, но и как на единственный смысл самого человеческого существования и заключается аристократизм Ницше. Его аристократизм есть, таким образом, лишь отражение его идеализма, идеализма, конечно, не в широком и неопределенном значении этого слова, как стремления к идеалу, а в точном и специфическом его значении, в котором идеализм противопоставляется этическому материализму или утилитаризму. И потому нам казалось бы более правильным назвать этическое и социально-политическое направление Ницше не аристократическим радикализмом, а радикализмом идеалистическим. Радикальный разрыв с существующим и активная деятельность во имя "дальнего", во имя торжества абстрактных, автономных моральных "призраков", во имя воцарения на земле "сверхчеловека" как "высшего помысла жизни", воплощающего в себе все эти "призраки",-вот значение ницшевского радикализма, который, повторяем, мы не можем назвать иначе, как идеалистическим радикализмом.
      Историей увековечен один классический пример подобного радикализма: это-жизнь и деятельность "последнего римского республиканца" Брута. Любопытно и крайне характерно для столь искаженного молвой миросозерцания Ницше его отношение к этому историческому образу, высказанное в одном отрывке "Радостной науки" (53): "Высшее, что я мог бы сказать к славе Шекспира как человека,-говорится там,-есть следующее: он верил в Брута и не набросил ни пылинки недоверия на этот род добродетели. Ему он посвятил свою лучшую трагедию (54)-она до сих пор еще зовется не настоящим своим именем,-ему и самому страшному содержанию высокой морали. Независимость души-вот о чем идет здесь речь. Нет жертвы, которая могла бы быть слишком великой для этого..." Высказав предположение, что эта трагедия отражает какое-нибудь событие в жизни ее автора, Ницше прибавляет: "Но каковы бы ни были подобные сходства и тайные связи (трагедии с душевной жизнью ее автора), одно ясно: перед общим обликом Брута и его добродетелью Шекспир пал ниц..." и, добавим, Ницше-подобно Шекспиру. Образ Брута служит Ницше олицетворением его идеалистического радикализма - героической борьбы за идеал независимости духа, идеал, в котором как бы суммировано уважение ко всем духовным благам, любовь ко всем священным правам человеческой личности.
      В заключение мы позволяем себе снова предоставить слово самому Заратустре для художественно-цельного резюмирования общего духа, которым проникнута очерченная нами "этика любви к дальнему":
      "С твоей любовью иди в свое одиночество, брат мой, И с твоим творчеством; и лишь поздно за тобой последует справедливость.
      С моими слезами иди в свое одиночество, брат мой; я люблю того, кто хочет творить нечто высшее, чем он сам, и на том погибает...
      Да, я знаю твою опасность. Но моей любовью и надеждой заклинаю тебя: не теряй любви своей и надежды!..
      Аx, я знал благородных, которые потеряли свою высшую надежду. И вот они оклеветали все высокие надежды.
      И стали они нагло жить в кратких наслаждениях, и почти не имели цели за пределами текущего дня.
      "Дух есть и в наслаждении"-так говорили они. Этим они разбили крылья своему духу: теперь он ползает по земле и, грызя, грязнит все вокруг себя.
      Некогда они мечтали стать героями: сластолюбцами стали они теперь. Позорен и ужасен им теперь герой.
      Но моей любовью и надеждой заклинаю тебя: блюди героя в сердце твоем! Свято чти свою высшую надежду!
      Так говорил Заратустра!"
      (1) Я не люблю ближнего вблизи-пусть убирается ввысь и вдаль! Иначе как бы он стал моей звездою? (Пер. А. В. Михайлова). Эпиграф - из книги Ф. Ницше "Веселая наука" (Франк переводит "Радостная наука"-так называлась в Средние века поэзия трубадуров - Gaya scienza). Nietzsche, V, 22.
      (2) Ср. G. Simmel. Einleilung in die Moralwissenschaft.
      (3) Так говорил Заратустра", часть первая, глава "О радостях и страстях". Nietzsche, VI, 52.
      (4) Постоянная гражданская война (нем.).
      (5) В этом именно смысле Шопенгауэр говорит: "Alle Liebe ist Mitleid" (Всякая любовь есть страдание (нем.)).
      (6) См.: Чаадаев П. Я. Сочинения. М., 1989. С. 139.
      (7) В настоящей работе мы имеем по преимуществу дело с "Also sprach Zaralhustra"-этим наиболее блестящим и бесспорно гениальным произведением Ницше, которое и по исполнению, и по глубине содержания далеко оставляет за собою все остальные его труды. Все цитаты без указания источника взяты нами из "Заратустры". Заметим кстати, что ввиду неудовлетворительности русских переводов Ницше мы пользовались исключительно немецким оригиналом.
      (8) Алоиэ Риль (1844-1924)-немецкий философ, представитель "критического реализма". Имеется в виду его очерк "Ф. Ницше как художник и мыслитель". См.: Риль А. и Зиммель Г. Фридрих Ницше. Одесса, 1898. С. 3-140.
      (9) Георг Зиммель (1858-1918)-к этому времени уже очень известный немецкий философ и социолог. Речь идет о статье Зиммеля "Ницше. Этико-философский силуэт". См.: Риль А. и Зиммель Г. Фридрих Ницше. С. 141-160.
      (10) Быть может, лучшее средство понять и оценить Ницше - это вообще не стараться воспринимать его учение как законченную догму точно определенного содержания, а искать в нем лишь того, что отвечает влечениям и запросам каждого отдельного читателя. Поэтический склад натуры Ницше, так ярко отразившийся в его творениях, и присущее ему убеждение (вполне оправдывающееся в применении к нему самому), что "мысли суть только тени наших ощущений и всегда более темны, просты и пусты, чем последние" ("Радостная наука", афоризм 179), делают совершенно невозможным догматическое усвоение его учения. Сам Ницше не раз высказывался против рабски-ученического отношения к его идеям и настаивал на свободном, духовно-творческом их восприятии. "Вы говорите, вы верите в Заратустру? Но что мне за дело до Заратустры! Вы - верующие в меня: но что мне за дело до всех верующих! Вы еще не искали себя самих - и нашли меня. Так поступают все верующие; потому-то так мало и выходит из всякой веры". С замечательною выразительностью и изяществом он высказывает свой взгляд на желательное ему отношение к его идеям в одном четверостишии "Радостной науки", носящем название "Истолкование" (Interpretation) :
      Leg' ich mich aus, so leg' ich mich hinein:
      Ich kann nicht selbst mein Interprete sein.
      Doch wer nur steigt auf seiner eignen Bahn,
      Tragt auch mein Bild zu hellerm Licht hinan.
      (Объясняя себя, я только углубляю себя: я не могу быть сам своим истолкователем. Но кто идет вперед по своему собственному пути, тот вознесет и мой образ к более яркому свету.) Эти слова не должны быть забываемы ни одним из "истолкователей" Ницше.
      (11) Персонажи сатирической хроники М. Е. Салтыкова-Щедрина "Господа ташкентцы".
      (12) Заратустра так высоко ценит борьбу, что считает ее оправдывающей всякую цель. "Вы говорите, что хорошее дело освящает даже воину? Я говорю вам: хорошая война освящает всякое дело!" Тут мы встречаемся с одним из нравственных "парадоксов" Ницше, которые обыкновенно приводятся в доказательство его жестокости и безнравственности. Но стоит лишь вспомнить, что под "войной" подразумевается, как это изъясняет сам Ницше, "война за мысли", стоит лишь продумать значение приведенных слов в связи с "любовью к дальнему", как их парадоксальность исчезнет, уступив место глубоко правдивой и благородной мысли. Разве "хорошая война", т. е. честная и мужественная борьба за свое "дальнее", за свои убеждения и идеалы, не заставляет нас относиться с уважением ко всяким идеалам подобного борца, и не она ли одна, эта "хорошая война", освящает в действительности "всякое дело"?
      (13) Гибель; переход (нем.).
      (14) Самой по себе (нем.).
      (15) "Пусть лучше увижу я большие пороки, огромные кровавые преступления, только не эту сытую добродетель и платежеспособную мораль" **.
      (16) Мы говорим, конечно, только о взглядах принципиальных ч потому допускающих установление логической связи их с какой-либо моральной системой и не касаемся здесь нередко высказываемого Ницше чисто инстинктивного отвращения к состраданию как к чувству навязчивому и нескромному, оскорбляющему всякую истинно благородную и глубокую натуру.
      (17) Противоречие в определении (лат.).
      (18) Этот образ невольно приводит на память почти тождественный образ нашего поэта: "Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат".
      (19) Zarathusira. часть III, глава "О старых и новых скрижалях", отрывок 20. В интересах восстановления истины приводим отрывок целиком.
      (20) К этим "добрым" Ницше уже в первом своем произведении, в "Несвоевременных размышлениях", обращался со словами одного гетевского героя: "Вы полны раздражения и горечи-это прекрасно и хорошо; будьте порядочно злы - это будет еще лучше". Подобная "злоба", поясняет он далее, будет казаться злом "только для близоруких современных глаз, которые во всяком отрицании видят признак зла". В действительности же эта злоба есть спасение человека от филистерства и условие всякого героического жизненного пути" ("Unzeitgemasse Betrachtungen". Bd. 2, S, 43-450).
      (21) Любовь к наидальнейшему нашему и грядущему выше любви к ближнему нашему, и еще выше любви к людям в моих глазах любовь к делам и привидениям. (Пер. А. В. Михайлова). См. авторский перевод на стр. 34, 54. Nietzsche, VI, 88.
      (22) Выражение Иеремии Бентама (1748-1832)-английского философа и юриста, родоначальника утилитаризма. Впервые этот принцип был сформулирован им в работе "Отрывок о правительстве" (1776). См.: Bentham I. Works, vol. I. Edinburg, 1838. p. 227.
      (23) В первую очередь (фр.)
      (24) "Liebe zn Sachen und Gespenstern". Sache-вещь, дело; Ges-penst буквально: привидение; мы передаем его словом "призрак", как имеющим более общее значение и потому точнее выражающим мысль Ницше.
      (25) Третьего не дано (лат.).
      (26) Oeorg Simmel. Philosophic dcs Geldes. S. 226-227.
      (27) В приведенном изречении: "выше любви к людям я ценю любовь Я вещам и призракам" под "призраком" (Gespenst) Ницше подразумевает, по-видимому, специально свой излюбленный "призрак" - "сверхчеловека". Мы позволяем себе, однако; расширить это понятие до значения "отвлеченного морального блага" вообще, находя в термине "призрак" чрезвычайно удачное Schlagwort для одной из центральных идей ницшевской этики.
      (28) В отождествлении утилитаризма с этикой альтруизма содержится, несомненно, некоторая неточность: этика альтруизма, с одной стороны, шире утилитаризма, так как любовь к людям не исчерпывается стремлением к их снастью или пользе; с другой стороны, утилитаризм шире этики альтруизма, так как служение счастию людей может быть основано не только на любви к людям, но и на других мотивах. Тем не менее нам кажется позволительным для нашей специальной задачи отождествить эти два - во всяком случае родственных друг другу-моральных направления, объединив их по общему признаку их верховных принципов: служению интересам ближних. Этот же признак отделяет их обоих от этики "любви к призракам", верховным принципом которой служит стремление " абстрактным самодовлеющим моральным идеалам, ценность которых независима от их значения для субъективных интересов "ближних".
      (29) В общем и целом (нем.).
      (30) Выдающийся образец подобного утилитаризма дан Иерингом в его "Zweck im Recht", а также Лестером Уордом в его замечательных социологических трудах. Сам Ницше не раз высказывает мысль, что всякая мораль в конечном счете является продуктом и функцией инстинкта сохранения рода.
      (31) Главная тема (лат.).
      (32) Тем самым (лат.).
      (33) Кому выгодно? (лат.).
      (34) Пусть свершится правосудие, даже если погибнет мир (лат.).
      (35) Пусть торжествует польза, даже если погибнет правосудие (лат.).
      (36) С точки зрения общественного утилитаризма страшною ересью должна звучать, например, следующая замечательная перифраза .темы о превосходстве "любви К призракам" над "любовью к людям", содержащаяся в выстраданных словах Чаадаева: "любовь к отечеству вещь очень хорошая, но есть и нечто повыше ее: любовь к истине... Дорога на небо ведет не через любовь к отечеству, а через любовь к истине" (Апология сумасшедшего). Сравните с этим изречением модный лозунг современных англичан: "right or wrong - my country!" ("право или неправо отечество - оно мое отечество!") и вам станет ясно отношение последовательно продуманного утилитаризма к "любви к призракам".
      (37) Да и как мог бы восхвалять настоящее себялюбие Заратустра, проповедник самоотверженной любви к дальнему, с негодованием восклицающий: "Ненавистен мне вырождающийся дух, который говорит: все для меня".
      (38) Любопытно, что здесь, хотя и с иным оттенком, чем у Ницше, высказывается та же идея: выше любви к людям стоит любовь к призракам. Именно эта идея заставляет Толстого требовать смены, как он выражается, "общественного миросозерцания" миросозерцанием религиозным. Ср. почти дословно тождественную с этим мнением Толстого мысль Ницше в "Jenseits von Gut und Bose", отрывок 60. В нравственных натурах этих двух величайших моралистов XIX века есть вообще много сходного, несмотря на полное различие в содержании их учении.
      (39) Благо народа - высший закон (лат.).
      (40) Как это показал /7. Б. Струве, см. предисловие к книге Бердяева "Индивидуализм и субъективизм в общественной философии", с. LXXX-LXXXIV. Ср. там же оценку этической системы Ницше, которая в главных своих чертах приближается к нашей (c. LXI- LXXI).
      (41) Любовь ваша к жизни да будет любовью к высшей вашей надежде, а высшая надежда да будет высшей мыслью вашей жизни...
      - Где же молния, язык которой лизнет вас? Где безумие, чтобы привить вам его?
      Се учу вас надчеловеку: он-молния, он безумие! (Пер. А. В. Михайлова). Nietzsche, VI, 15.
      (42) До крайнего предела (лат:).
      (43) Имеется в виду стихотворение С. Я. Надсона "Нет, я больше не верую в ваш идеал..." (1883). См.: Надсон С. Я. Поли. собр. стихотворений. М.-Л., 1962. С. 224.
      (44) См., кроме этюда о Ницше, "Philosophic des Geldes", стр. 407-413.
      (45) Ницше вскрывает эту внутреннюю противоречивость утилитаризма в следующих словах: "Мы указываем здесь на основное противоречие той морали, которая именно теперь пользуется большим почетом: мотивы к этой морали стоят в противоречии к ее принципу. То, чем эта мораль хочет обосновать себя, она опровергает своим критерием нравственности. Положение "ты должен отказывать себе в своих желаниях и приносить себя в жертву" может, не преступая против своей собственной морали, быть декретировано только существом, которое этим само отказывается от своей выгоды... Но если ближний (или общество) рекомендует альтруизм ради своей пользы, то этим приводится в исполнение прямо противоположное положение: "ты должен искать своей выгоды, даже на счет потерь всех остальных" я, таким образом, единым духом проповедуется и "ты должен" и "ты не должен" ("Радостная наука", отрывок 21).
      (46) В "Несвоевременных размышлениях" Ницше формулирует свой этический идеал, впоследствии вылившийся в образ "сверхчеловека", в следующих словах: "Наши обязанности вытекают... из основной мысли культуры, которая ставит перед каждым из нас только одну задачу: содействовать развитию в нас и вне нас философа, художника и святого и тем трудиться над совершенствованием природы" ("Unzeitgemasse Betraslittingen", Bd. 2, S. 55-56, курсив подлинника).
      (47) Георг Брандес (1842-1927) - датский литературный критик.
      (48) Многие, слишком многие (нем.).
      (49) Любопытен в этом отношении отзыв Ницше об общественной организации церкви. Он отдает ей преимущество перед государственной организацией, и именно по следующим соображениям: "Не забудем, что представляет из себя церковь в противоположность всякому "государству": церковь есть прежде всего такая организация господства, которая обеспечивает высший ранг за более развитыми духовно людьми и верит в могущество духовности настолько, что не пользуется более грубыми средствами силы; уже одно это делает церковь во всяком случае более благородным учреждением, чем государство" ("Радостная наука", отрывок 358). Надо знать общее отношение Ницше к церкви, чтобы понять, какое глубокое уважение Ницше ко всему духовно-высокому и к духовному господству, в противоположность господству силы, обнаруживают эти слова.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5