Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Произведение искусства

ModernLib.Net / Детективы / Форсайт Фредерик / Произведение искусства - Чтение (стр. 2)
Автор: Форсайт Фредерик
Жанр: Детективы

 

 


Перегрин Слейд наверняка заглянет в офис в канун Рождества. Что было несколько странно, но вполне объяснимо. Жил он совсем рядом, буквально за углом. А его супруга леди Элеонор почти постоянно проживала в их фамильном особняке в Гэмпшире, в обществе своих совершенно инфернальных родственничков. И он уже предупредил ее, чтоб раньше кануна Рождества она его не ждала, надеясь свести к минимуму срок своего пребывания в этом аду.

Но, помимо этого, у мистера Слейда была еще одна веская причина заглянуть в «Дом Дарси» в отсутствие вечно подглядывающих и подслушивающих коллег. Надо было закончить одно дельце, требующее уединения и сосредоточенности. И он воспользовался тем же служебным входом, откуда час тому назад вышел Бенни Эванс.

Его охватила приятная теплота — о том, чтоб выключать отопление на выходные, и речи не могло быть. Часть помещений, в том числе и его кабинет, охранялись сложной системой электронной сигнализации. Он отключил сигнализацию в своем офисе, прошел через приемную, где обычно дежурила за столом ныне отсутствующая мисс Присцилла Бейтс, и распахнул дверь в свою священную обитель.

Снял пиджак, достал из кейса ноутбук и подключил к сети. Увидел, что ему пришли два письма по электронной почте, но решил заняться ими позже. А сейчас неплохо было бы выпить чашечку чая.

Обычно чай готовила для него мисс Бейтс, но, поскольку ее не было, пришлось заняться этим самому. Он открыл шкафчик в приемной, нашел там электрический чайник, пачку «Эрл Грей», чашечку костяного фарфора и ломтик лимона. Всего один ломтик на тарелке, и рядом с ним — ножик. Оглядел помещение в поисках розетки и только тут заметил у двери на полу письмо. Пока вода в чайнике закипала, поднял письмо и отнес к себе на стол.

Затем уже с чашкой горячего чая вернулся к себе в кабинет и прочел два письма, поступившие электронной почтой. Ни одно из них не показалось важным, не содержало ничего такого, что не могло бы подождать до нового года. Используя целую серию кодов доступа, он влез в базу данных, где содержались файлы руководства и членов совета директоров.

Почерпнув в этих данных немало для себя интересного, он вернулся мыслями к своей частной проблеме. Несмотря на вполне приличную зарплату, Перегрин Слейд был человеком небогатым. Младший сын графа, он, кроме титула, не унаследовал больше ничего.

Женился он на дочери герцога, но она оказалась избалованной и вздорной особой, убежденной, что по праву является владелицей большого особняка в Гэмпшире, окружающих его земель и угодий, а также конюшни с очень дорогими лошадьми. Леди Элеонор знала себе цену. Именно благодаря ей он получил доступ к сливкам общества, что часто бывало очень полезно для бизнеса.

Его долей в этом семейном состоянии была очень милая квартирка в Найтсбридж, и он уверял жену, что это жилище просто необходимо ему для работы в «Дарси». Отец его был человеком со связями и помог ему получить место в «Доме Дарси» через герцога Гейтсхеда, надменного типа с вечно кислой физиономией, входившего в совет директоров.

Удачные инвестиции могли бы помочь Слейду разбогатеть, но он не желал слушать ничьих советов, и это было худшее, что можно предпринять в подобной ситуации. Не понимая, что рынки обмена валют есть настоящее золотое дно для разных мошенников и проходимцев, умеющих ориентироваться в этих мутных водах, он вкладывал немалые деньги в евровалюту, а она за два последних года обесценилась больше, чем на тридцать процентов. Хуже того, он занимал для этого деньги, и его кредиторы при встрече с ним все чаше произносили деликатное и мудреное выражение: «Лишение права выкупа заложенного имущества». Иначе говоря, он был в долгу, как в шелку.

И наконец, его лондонская любовница, его тайная и позорная слабость, его навязчивая привычка, от которой он был не в силах избавиться. Она обходилась ему страшно дорого. Взгляд его упал на письмо. Фирменный конверт «Дарси», отправлено не по почте, его имя выведено чьей-то незнакомой рукой. Неужели этот кретин не мог использовать компьютер или попросить секретаршу? Должно быть, подбросили сегодня с утра, иначе бы послание не укрылось от внимания мисс Бейтс. Его охватило любопытство. Что же там такое может быть? И он вскрыл конверт.

Сочинитель письма не слишком умел обращаться с компьютером. Все абзацы смещены. Обращение «Дорогой мистер Слейд» было выведено от руки, в конце стояла подпись: Бенджамин Эванс. Человек с таким именем был ему незнаком. Он взглянул на шапку фирменного бланка. «Отдел старых мастеров».

Наверняка этот тип настрочил жалобу на кого-то из коллег. Он начал читать. И вот наконец дошел до третьего абзаца:

"Не думаю, что этот фрагмент является частью какой-то более крупной алтарной росписи, поскольку сама форма и отсутствие характерных следов по краям деревянной панели говорят об обратном.

Это вполне может быть отдельным произведением, возможно, написанным по заказу какого-то богатого купца для его дома. И, несмотря на накопившийся веками слой грязи и копоти, имею смелость утверждать, что это очень похоже на известные работы…"

Увидев имя, Перегрин Слейд почувствовал, как у него перехватило горло. А рука задрожала, и он разлил весь оставшийся в чашке «Эрл Грей» на свой дорогой шелковый галстук.

«Считаю, что, соблюдая все положенные меры предосторожности, картину следует почистить и отреставрировать, и, если сходство станет еще более очевидным, попросить профессора Коленсо изучить ее с целью идентификации».

Слейд перечитывал письмо раза три. На улице давно уже стемнело, светилось лишь одно его окно в здании «Дома Дарси». Он открыл файл, где были зарегистрированы все поступления, посмотреть, кто же является владельцем. Некий Т. Гор. Человек без телефона, факса, реквизитов электронной почты. Правда, имелся адрес, жил этот Гор в бедном и отдаленном от центра районе новостроек. А стало быть, нищий и уж определенно — невежа. Но оставался еще Бенджамин Эванс. Гм… Внизу, под подписью, красовалась приписка: «Копия оставлена Себастьяну Мортлейку». Перегрин Слейд поднялся из-за стола.

Через десять минут он уже выходил из отдела старых мастеров, держа в руках сверток в мешковине и второе письмо. Последнее можно сжечь, чуть позже. А вот картина… В этот момент у него вдруг зазвонил мобильник.

— Перри?

Он тут же узнал этот голос. Жеманный и в то же время волнующе низкий. Во рту у него мгновенно пересохло.

— Да.

— Ты ведь узнал, кто это, а?

— Да, Марина.

— Что ты сказал?

— Прости. Я хотел сказать, да, мисс Марина.

— Вот так уже лучше, Перри. Сам знаешь, не люблю, когда опускают мой титул. Ты за это заплатишь, негодник!

— Нет, мне правда страшно жаль, мисс Марина.

— Мы вот уже как неделю не виделись. М-м-м…

— Да вся эта предрождественская суета…

— И всю эту неделю ты был очень плохим мальчиком, верно, Перри?

— Да, мисс Марина.

В горле тоже пересохло, а вот ладони стали влажными.

— В таком случае мы должны что-то предпринять по этому поводу, да, Перри?

— Как скажете, мисс Марина.

— Да так прямо и скажу, Перри. Ровно в семь, мальчик мой. И чтоб не смел опаздывать! Ты ведь знаешь, как я ненавижу ждать, особенно когда настроилась на игривый лад!

В трубке раздались гудки. Руки у него дрожали. Она всегда пугала его чуть ли не до смерти, даже голос по телефону пугал. Но дело не в этом, а в том, что произойдет позже.

Январь

— Перри, дорогой, я совершенно потрясен и заинтригован. Что означает этот роскошный ленч в самом начале года? Нет, я, конечно, не жалуюсь, я страшно доволен и все такое, но…

Они сидели в клубе Перегрина Слейда, что находился неподалеку от Сент-Джеймс-стрит. Было 4 января, рождественские праздники кончились, народ возвращался к работе. Слейд угощал, а гостем его был Реджи Фэншо, владелец галереи «Фэншо» на Понт-стрит, с одобрением следивший за тем, как официант ставит на стол заказанные Слейдом блюда. Слейд улыбнулся, покачал головой и заметил, что им и прежде случалось делить ленчи, требующие особо интимной обстановки. Фэншо намек понял.

— Теперь я еще больше заинтригован. И что же, ждать, сгорая от нетерпения, пока нам не подадут кофе?

Кофе они пили наверху, в библиотеке, где, кроме них, никого не было. Слейд вкратце поведал о том, что недель шесть тому назад к ним прямо с улицы зашел какой-то совершенно неизвестный человек с невероятно грязной картиной, написанной маслом, в надежде выручить за нее толику денег. Из-за предпраздничной суеты и огромного количества работ, скопившихся в отделе старых мастеров, картина эта попала пока что в поле зрения всего одного человека, молодого, но, судя по всему, весьма неглупого и наблюдательного оценщика.

И он передал галерейщику отчет, составленный Эвансом. Фэншо прочел, поставил на стол бокал с дорогим портвейном из «особых запасов», чтобы, не дай бог, не расплескать, и тихо пробормотал: «Господи боже!» И на тот случай, если вдруг всемогущий не расслышал его, повторил свое восклицание.

— И ты, по всей видимости, должен следовать его рекомендациям?

— Не совсем, — ответил Слейд. И в самых осторожных выражениях объяснил, что у него на уме. Кофе у Фэншо остыл, а портвейн так и остался нетронутым.

— Но у этого письма наверняка имеется копия. Что скажет Себ Мортлейк?

— Копию я уничтожил. А сам Мортлейк вчера уехал к себе в загородное имение.

— Но в компьютере должна остаться запись.

— Уже нет. Эта часть базы данных перестала существовать.

— Где сейчас картина?

— В сейфе, у меня в офисе. Под замком.

— А ну-ка, напомни мне, когда у вас запланирована распродажа старых мастеров?

— На двадцать четвертое.

— Но этот молодой человек. Он ведь заметит. Он все расскажет Мортлейку! И тот вполне может ему поверить.

— Нет, если мы пошлем его на север Шотландии. Есть у меня там один знакомый, я с ним договорюсь.

— Но если картина не была отвергнута и возвращена владельцу, у вас должна быть опись с указанием оценки.

— Имеется.

И Слейд достал из кармана и протянул Фэншо еще один листок бумаги. Тот впился глазами в текст. Описание работы: по-видимому, ранняя флорентийская школа, художник неизвестен, название неизвестно, происхождение — тоже. Оценка: от шести до восьми тысяч фунтов. «А знаешь, я не напрасно лупил тебя в школе почем зря, Перри. Уроки не прошли даром. Сориентировался правильно. Ладно, действуй».

Два дня спустя Трампингтон Гор получил письмо. Из «Дома Дарси», на фирменном бланке. Подписи под ним не было, но внизу стояла печать отдела старых мастеров. В письме его просили подписать вложенную в конверт копию договора, дающего аукционистам право выставить его картину на продажу по предварительной цене в шесть-восемь тысяч фунтов. Прилагался также конверт с обратным адресом и маркой. Впрочем, откуда он мог знать, что отправленный по этому адресу конверт попадет прямиком на стол Перегрину Слейду.

Он чуть с ума не сошел от радости. Даже на шесть тысяч фунтов можно вполне протянуть еще полгода. А там и лето. А лето — самое благоприятное время для съемок на натуре. И уж какая-нибудь работенка обязательно подвернется. Он подписал копию договора и отправил письмо.


20 января Перегрин Слейд позвонил в отдел старых мастеров.

— У меня тут возникла одна маленькая проблема, Себ. Можешь сделать мне одолжение?

— Конечно! Помогу, чем смогу, Перри. В чем, собственно, дело?

— Есть у меня один старинный друг, живет в Шотландии. Он немного рассеян и напрочь забыл об истечении срока страховки по его картинам. В конце месяца срок надобно продлить. Но некий свинтус, засевший в страховочной компании, и слышать ничего не желает. Отказывается перестраховать без переоценки.

Оценка в целях страхования известных и малоизвестных коллекций произведений искусства была еще одной формой деятельности, регулярно практикуемой всеми крупными «домами» и аукционами Лондона. И разумеется, бесплатной она не была. Просто о желании оценить коллекцию следовало сообщать заблаговременно.

— Вот педераст, этот твой дружок, Перри! Сам знаешь, у нас через четыре дня аукцион, и мы тут совсем с ног сбились. Неужто нельзя капельку подождать?

— Да нет, не получается. Слушай, а как насчет того молодого парня, которого ты взял пару лет тому назад?

— Бенни? А он тут при чем?

— Как считаешь, он мог бы справиться? Коллекция небольшая. В основном портреты старых якобинцев. Может, взять материалы по старой оценке, чуть-чуть прибавить, и дело сделано. Это ведь только для страховки.

— Ну ладно, так и быть.


22 января Бенни Эванс сошел с ночного поезда на маленькой станции на севере Шотландии. Отсутствовал он в Лондоне целую неделю.

Утром в день открытия аукциона, который должен был проводить сам Слейд, последний как бы невзначай заметил Мортлейку, что неожиданно выплыл еще один дополнительный лот, не попавший в каталог. Мортлейк растерялся:

— Какой еще лот?

— Да так, ничего особенного, очередная флорентийская мазня. Была среди поступлений «с улицы», которыми занимался твой юный друг мистер Эванс. Ну помнишь, ты оставил ему десятка четыре работ, просмотреть перед Рождеством?

— А он мне ничего не говорил. Я-то думал, все они возвращены владельцам.

— Моя вина, Себ. Просто вылетело из головы. И он, должно быть, тоже забыл. Просто накануне Рождества я заскочил сюда доделать кое-какую работу. Ну и столкнулся с ним в коридоре. И спросил, чего это он здесь делает? А он сказал, что ты попросил его разобраться с оставшимися поступлениями «с улицы».

— Да, верно. Вспоминаю, попросил, — кивнул Мортлейк.

— Так вот, была там одна картина, которая, по его мнению, могла иметь какую-то ценность. И я забрал у него посмотреть. Оставил у себя в офисе, а потом закрутился и совсем забыл.

И он протянул Мортлейку оценочный отчет Бенни Эванса, где стояла подпись последнего, дал Мортлейку прочесть, а потом забрал.

— А разрешение у нас есть?

— О, да, конечно! Не далее как вчера позвонил владельцу. Когда вдруг обнаружил картину у себя в кабинете. Тот был просто вне себя от радости. И вчера вечером отправил факсом разрешение.

В то утро у Себа Мортлейка было слишком много дел, чтоб зацикливаться на какой-то анонимной картине без должной атрибуции, чья стартовая цена не могла, по его мнению, превышать пять тысяч фунтов. Звездой аукциона должно было стать полотно Веронезе, звездами второй величины — картины кисти Микеле ди Родольфо и Сано ди Пьетро. И он пробормотал, что согласен, и поспешил в зал для проведения аукциона, последить за тем, как идет подготовка. Ровно в десять утра Перегрин Слейд поднялся на трибуну, взял в руку молоток, и аукцион начался.

Слейд просто обожал проводить большие аукционы. Возвышаясь над залом, он чувствовал себя полным его властелином, кивал и игриво подмигивал известным дилерам, покупателям и знакомым из узкого круга лондонского мира искусств. Молча отмечал про себя присутствие агентов, которые, как он знал, представляли здесь по-настоящему крупных игроков. Последние происходили из кругов, куда он даже не мечтал попасть.

День выдался на редкость удачный. Цены взлетали до небес. Веронезе ушел в крупную американскую галерею по цене, вдвое превышающей изначальную. Микеле ди Родольфо был продан за сумму вчетверо больше стартовой, что вызвало в зале приглушенные ахи и вздохи.

Прошло по меньшей мере минут двадцать, прежде чем он заметил в зале Регги Фэншо. Тот проскользнул на сиденье в заднем ряду, возле прохода, как и было договорено заранее. И вот наконец последний обозначенный в каталоге лот ушел под стук молотка. Публика начала подниматься с мест, и тут Слейд объявил: «Есть еще один лот, в каталоге он не значится. Просто поздно поступил, не успели внести».

Появился мрачный рассыльный и водрузил на подставку маленькую и темную от грязи картину в облупленной позолоченной раме. Присутствовавшие тянули шеи, пытаясь разглядеть, что же изображено под этим слоем копоти.

— Немного загадочное произведение, верно? Предположительно флорентийская роспись темперой по дереву, религиозная сцена. Художник неизвестен. Как насчет тысячи фунтов?…

В зале царила тишина. Фэншо пожал плечами и кивнул.

— Тысяча фунтов! Кто больше?

Он обежал глазами зал и увидел сигнал, посланный с противоположной стороны от того места, где сидел Фэншо. Никто больше, кроме него, не заметил этого сигнала, точно его и не было вовсе. Но даже еле заметное подмигивание глазом принималось здесь во внимание, а потому никто и не удивился.

— Одна тысяча пятьсот, от господина в левом ряду!…

Фэншо снова кивнул.

— Две тысячи фунтов! Кто больше?… Так, две пятьсот… и три тысячи.

Фэншо повышал ставки, борясь с фиктивным своим соперником до тех пор, пока сумма не достигла шести тысячи фунтов. Он пользовался репутацией весьма уважаемого галерейщика и забрал картину с собой. Три дня спустя, быстрее, чем положено в таких случаях, мистер Трампингтон Гор получил чек на сумму пять тысяч с небольшим — стоимость картины минус комиссионные и налог на добавленную стоимость. Он был вне себя от радости. Бенни Эванс вернулся в Лондон в конце месяца и был счастлив тем, что избавился наконец от удручающей промозглости, царившей в январе в стенах старинного шотландского замка. Он так и не упомянул о своей находке мистеру Мортлейку. А по его молчанию решил, что босс счел его доводы вздорными и что картина была возвращена владельцу.

Апрель

В начале месяца в лондонском мире искусств произошла сенсация. Витрина галереи Фэншо была декорирована черным бархатом. И там, за стеклом, на изящной подставке, красовалась небольшая квадратная картина, ярко, но искусно освещенная двумя лампами и денно и нощно охраняемая двумя высокими и мускулистыми охранниками, специально нанятыми для такого случая. Правда, картина лишилась облупленной позолоченной рамы.

Сама картина, темпера на тополе, выглядела так, словно художник только что закончил писать ее. Так и сверкала свежими красками, хотя нанесены они были пять веков тому назад.

Дева Мария сидела и смотрела чуть вбок и вверх. Точно завороженная, не сводила глаз с архангела Гавриила, принесшего ей радостную весть, что скоро в чреве своем она будет носить сына божьего.

Вызванный через десять дней после аукциона профессор Гвидо Коленсо, виднейший в мире специалист по сиенской школе живописи, без колебаний атрибутировал ее, а никто и никогда не подвергал сомнениям суждения Коленсо.

Маленькая табличка внизу гласила коротко и ясно: «САССЕТА, 1400-1450. Стефано ди Джованни ди Консоло, известный больше как Сассета, был первым величайшим живописцем эпохи раннего итальянского Ренессанса. Он основал сиенскую школу, оказал влияние на два последующих поколения сиенских и флорентийских мастеров».

Работ его сохранилось всего несколько, и все они представляли собой фрагменты более крупных алтарных росписей. И ценились они дороже бриллиантов. Знатоков как молнией поразило: в коллекции галереи Фэншо появилось первое отдельное произведение кисти великого мастера под названием «Благовещение».

За десять дней до этого Регги Фэншо договорился о частной сделке, сумма которой превышала два миллиона фунтов. Переговоры состоялись в Цюрихе, после чего личное финансовое положение обеих сторон значительно изменилось.

Художественный мир был просто потрясен этим открытием. И Бенни Эванс не был исключением, Сунулся в каталог от 24 января, но не нашел ни следа. Ни единого упоминания о картине. Спросил, что произошло, и ему объяснили, что лот поступил на аукцион в последнюю минуту. «Дом Дарси» был тот еще гадюшник, и все расспросы Бенни встречали подозрительными и осуждающими взглядами. Поползли сплетни.

— Ты должен был принести ее мне! — злобно прошипел обозленный Себастьян Мортлейк. — Какое еще письмо? Не было никакого письма! Ничего ты мне не передавал. Всего-то и видел, что твое описание и приблизительную оценку. Вице-президент показал.

— Тогда вы должны были видеть, что я предлагал пригласить профессора Коленсо.

— Коленсо? Даже имени его при мне не упоминай! Это поганцу Фэншо пришла мысль о Коленсо. Вот что, парень, ты ее просто упустил. Ясно как божий день. А Фэншо сразу смекнул, что почем, и увел ее у нас из-под носа!

Наверху проходило внеочередное заседание совета директоров. Председательствовал язвительный герцог Гейтсхед, но по-настоящему всем заправлял Перегрин Слейд. Еще восемь директоров сидели вокруг стола и смущенно и сосредоточенно изучали свои ногти. Ни у кого не вызывал сомнения тот прискорбный факт, что могущественный «Дом Дарси» только что потерял полмиллиона комиссионных. А также тот неоспоримый факт, что сотрудники его держали в руках подлинник самого великого Сассеты и не моргнув глазом, отдали его за какие-то жалкие шесть тысяч фунтов.

— Я стою у штурвала этого корабля, а стало быть, вина моя, — тихо произнес Перегрин Слейд.

— Мы все понимаем это, Перри. Но, прежде чем сделать какие-то выводы, позволь все же узнать, как такое могло случиться.

Перегрин глубоко вздохнул. Он знал: от того, что он сейчас скажет, зависит вся его будущая профессиональная жизнь. Им нужен козел отпущения. Но он вовсе не собирался становиться этим козлом. Он также прекрасно понимал, что увиливания и увертки ни к чему хорошему не приведут.

— Вы все, конечно, знаете, что мы предоставляем гражданам услуги по оценке. Так было всегда. Это традиция «Дома Дарси». У нее есть сторонники, но есть и противники. Но что правда, то правда — это отнимает страшно много времени. Изредка какой-нибудь никому не известный человек приносит нам настоящее сокровище. Мы идентифицируем этот предмет искусства, подтверждаем его аутентичность и продаем за внушительную сумму, от которой, как вы прекрасно понимаете, зависит наше благосостояние. Но большинство так называемых поступлений «с улицы» есть не что иное, как никому не нужный хлам. Загруженность, огромный объем работ, особенно в предрождественские дни, приводят к тому, что работу эту мы вынуждены поручать младшему персоналу, тем оценщикам, которые в отличие от прочих наших сотрудников еще не имеют достаточного опыта. В данном случае мы столкнулись именно с этим. Картину, о которой идет речь, принес какой-то совершенно неизвестный нам персонаж. Он и понятия не имел, чем владеет, иначе бы ее просто не принес. Картина была в совершенно удручающем состоянии, покрыта грязью, под которой ничего не было видно. Однако младший оценщик все же увидел. Вот его отчет.

И с этими словами Перегрин Слейд раздал присутствующим копии оценочного заключения на шесть-восемь тысяч фунтов, изготовленного им самим с помощью компьютера в тихие ночные часы. И все девять членов совета директоров начали читать их в мрачном молчании.

— Как вы только что убедились, мистер Бенни Эванс подумал, что это флорентийская работа, датируется приблизительно 1550 годом, художник неизвестен. И цену проставил умеренную. Но, увы, он ошибался. Это оказалась работа сиенской школы, датируется 1450 годом и принадлежит кисти великого мастера. Впрочем, под слоем грязи увидеть это было сложно. Но отнесся он к осмотру пренебрежительно, спустя рукава. Что, впрочем, не умаляет моей вины. И я считаю, вы вправе поставить вопрос о возможности моего дальнейшего пребывания в совете директоров.

Двое из членов совета демонстративно смотрели в потолок, шестеро отрицательно замотали головами.

— Не пройдет, Перри. Что же касается этого молодого человека, допустившего непростительную небрежность, сам решай, что с ним дальше делать.


Тем же днем Перегрин Слейд вызвал к себе в кабинет Бенни Эванса. Он даже не предложил ему сесть. И заговорил презрительным и сухим тоном:

— Не считаю необходимым объяснять природу, а также степень урона, который был нанесен вами «Дому Дарси». Уволить, и немедленно. Таково было единодушное решение совета директоров.

— Но я не понимаю, за что! — воскликнул Бенни Эванс. — Вы должны были получить мой отчет. Я подсунул конверт вам под дверь. И там черным по белому было написано, что это вполне мог быть Сассета. А также рекомендовано почистить и отреставрировать картину. И о необходимости вызвать профессора Коленсо для консультации. Все это там было!

Слейд холодно протянул ему листок фирменного бланка. Эванс прочел, и на лице его отразилось недоумение.

— Но это не мое. Я этого не писал!

Слейд побелел от ярости.

— Легкомыслие и небрежность — черты в нашем деле непростительные! Но вот чего я категорически не переношу, так это лжи! Ни один человек и никогда не смел так беззастенчиво лгать мне в стенах этого почтенного дома! Ступайте к мисс Бейтс. У нее ваши карточки. Извольте освободить свой стол, и чтоб через час и духу вашего здесь не было! Я все сказал.

Бенни пытался поговорить с Себастьяном Мортлейком. Сердобольный директор слушал его минуту-другую, затем вышел в секретарскую.

— Прошу, поднимите отчеты и оценочные файлы за 22 и 23 декабря, — сказал он Дьердь.

Машина послушно выплюнула несколько листков. Один из них значился под номером «D 1601». Но все, что было написано там, Бенни Эванс только что видел в офисе Слейда.

— Компьютеры не лгут, — поучительно заметил Мортлейк. — Так что прошу на выход, молодой человек.

Бенни Эванс никогда не был отличником в школе и почти ничего не смыслил в компьютерах, но дураком его никак нельзя было назвать. И, едва оказавшись на улице, он понял, как все произошло и почему. Он также понимал, что все против него и что ему уже больше никогда не суждено работать в мире искусств.

И все же у него оставался один, но преданный друг. Сьюзи Дей была кокни, и ее панковская прическа и намазанные зеленым лаком ногти никак не могли вызвать одобрения в тех кругах, где работал ее Бенни. Зато самому Бенни все это очень нравилось, а он нравился ей. И она внимательно выслушала его рассказ о том, что произошло.

Ее знания об изобразительном искусстве, выраженные в письменном виде, могли бы уместиться на почтовой марке, зато она обладала другим талантом и в этом являла полную противоположность Бенни. Она была ярким представителем компьютерного поколения. Если бросить только что вылупившегося утенка в воду, он поплывет. Так и Сьюзи, впервые запустившая пальчик в киберпространство еще в школе, где она увлекалась компьютерными играми, обрела истинную свою стихию. Было ей двадцать два, и она могла проделывать с компьютером примерно то же, что проделывал Йегуди Менухин со своей «Страдивари».

Работала она на маленькой фирме под началом некогда злостного, а затем исправившегося хакера. Они разрабатывали системы защиты компьютерных данных от нелегального вторжения. Лучший способ справиться с заклинившим замком — это призвать на помощь слесаря. Лучший способ влезть в чужой компьютер — это прибегнуть к услугам тех, кто разрабатывает системы защиты. А Сьюзи Дей как раз и изобретала такие системы.

— Ну и что будешь теперь делать, Бенни? — спросила она, когда ее друг закончил печальное свое повествование.

Он был родом с задворок Бутла, но его прадед был одним из тех простых рабочих парней, которые в 1914 году вызвались идти добровольцами на войну. Во Фландрии они дрались как черти и умирали как герои. Из двухсот добровольцев с войны вернулись только шестеро, в том числе и прадед Бенни Эванса. А старые гены, как известно, живучи.

— Я достану эту задницу, Слейда. Я его живьем сожру! — сказал он.


Ночью, уже в постели, Сьюзи, что называется, осенило:

— А знаешь, должен быть еще один человек, которому ой как не понравится эта история.

— Кто же?

— Прежний владелец.

Бенни резко сел.

— Ты права, девочка. Его кинули на два миллиона фунтов. А он об этом, скорее всего, и не подозревает.

— Кто он?

Бенни пытался вспомнить.

— Да, я видел квитанцию. Некий Т. Гор.

— Телефон?

— Не был указан.

— Адрес?

— Не помню.

— Где хранятся сведения о поступлениях?

— В базе данных. Есть специальный файл под названием «Вендор рекордc».

— Доступ у тебя к нему есть? Пароль знаешь?

— Не-а.

— А кто знает?

— Ну, наверное, начальство.

— Мортлейк?

— Конечно. Себ имеет право запросить любые нужные ему данные.

— Тогда вставай, Бенни, рыбка моя! Придется нам с тобой немного поработать.

Через десять минут она подобралась к базе данных «Дарси». База данных запросила идентификацию пользователя. Рядом со Сьюзи лежал листок бумаги. Как же идентифицирует себя Себастьян Мортлейк? Просто "С", «Себ» или вводит полное имя, «Себастьян»? Набирает заглавными буквами, маленькими или же использует и те и другие? Стоит ли между именем и фамилией точка, тире, или же ничего не стоит?

Всякий раз Сьюзи использовала новый формат, и раз за разом ошибалась — база данных «Дарси» отвергала все ее поползновения. Она молилась лишь об одном: только бы не перешагнуть предела допустимости ошибочных форматов, иначе сработает система безопасности, используемая в компьютерах «Дома Дарси», и все контакты станут невозможны. Но, к счастью, специалист, устанавливавший эту систему, считал всех искусствоведов полными чайниками и не от мира сего и вполне допускал, что они могут позабыть собственные коды доступа. А потому связь не оборвалась.

И вот на пятнадцатой попытке ей это удалось. Директор отдела старых мастеров обозначался, как «себ-морт»: все буквы маленькие, имя сокращено, дальше дефис, от фамилии осталась лишь половинка. База данных «Дарси» приняла этот код и попросила назвать код доступа.

— Большинство людей используют что-то близкое и дорогое их сердцу, — сказала Сьюзи. — Имя жены, любимой собачки, название места, где родились или живут, цифру, которая им нравится.

— Себ холостяк. Живет один, никаких домашних животных у него нет. Живет лишь ради картин.

Они начали с итальянского Ренессанса, потом перешли к мастерам голландской и фламандской школ, потом — к испанским мастерам. И вот весенней ночью, где-то в начале пятого, Сьюзи наконец получила заветный код. Мортлейк был не только «себ-морт», но и «ГОЙЯ». База данных спросила, что именно хочет она узнать. И она запросила имя и адрес владельца поступления под номером «D 1601».


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5