Современная электронная библиотека ModernLib.Net

София Аламанти (№3) - Страсти по Софии

ModernLib.Net / Исторические приключения / Фер Клод де ля / Страсти по Софии - Чтение (стр. 1)
Автор: Фер Клод де ля
Жанр: Исторические приключения
Серия: София Аламанти

 

 


Клод ДЕ ЛЯ ФЕР

СТРАСТИ ПО СОФИИ

«…Солнце словно показывало мне направление, куда в скором времени мне следует направиться — во Францию, в страну, где меня любили. Я шла через поле к родовому своему замку и выкрикивала от счастья имя своей будущей дочери, ибо судьба подарила мне не только юное тело, вторую жизнь, но и право дать жизнь другому человеку, и не просто человеку… А необыкновенной женщине, каких не было до нее на свете — и не будет никогда. — Анжелика! — пела я, идя из леса с котомкой на плече, в которой уместились все 618 приведений замка Аламанти, убежавших от Пожирателя в лес, а потом решивших вернуться со мной в родные пенаты. — Назову свою дочь Анжеликой!»


Графиня Аламанти возвращается в родовой замок после более чем 30 лет отсутствия и всевозможных приключений, случавшихся с ней на суше и на море. Здесь она возобновляет знакомство со старыми привидениями замка и, спустившись по тайному подземному ходу, оказывается в алхимической лаборатории, где ее знаменитые в прошлом предки занимались естествоиспытательством, опытами и где отец графини в далеком ее детстве учил ее наукам и жизненной мудрости.

Здесь графиня, дабы отвлечься от нудной и безынтересной жизни в замке, засесть за мемуары, со страниц которых встают давно уже умершие люди, в том числе и пираты, предводительницей которых София была несколько лет своей жизни, и мамелюкский султан, наложницей которого ей пришлось побывать также, и один из не случившихся ее любовников Л. Медичи, погибший, по сути, от любви к ней. А также целая череда людей в той или иной мере связанных судьбой своей с графиней Аламанти.

История первой влюбленности Софии в юного пажа отца воскрешает в ее памяти место, где мог отец Софии заживо похоронить юношу — и в результате София встречает привидение пажа, которое вскоре съедает на ее глазах некое странное облако. Потрясенная София начинает охоту на убийцу своего возлюбленного, но не рассчитывает своих сил и оказывается в Зазеркалье.

Причиной случившейся с Софией трагедии является ее двойник отражение, прячущееся в мире Зазеркалья и закрывшее перед своей хозяйкой два известных им обоим выхода в настоящий мир, представляющих собой волшебные зеркала Вечности. Зеркала эти в давние времена, то есть почти за сто лет до совершающихся в романе событий, привез и установил в двух комнатах замка дядя Софии. Отец и дядя главной героини вели беспутный образ жизни в молодости, играли перемещениями в мир настоящий и мир зазеркальный, участвовали во всевозможных оргиях в обоих мирах, потому заимели тоже двойников внутри зеркал Вечности.

Они-то и пришли на помощь оказавшейся в Зазеркалье Софии. Отражение отца отправилось в настоящий мир, чтобы заманить узурпировать принадлежащее в этом мире место Софии ее отражение, а вместе с ним и отправившееся за узурпаторшеи охотящееся на нее облако. В результате отражение в зеркале Вечности отца Софии гибнет, уничтоженное пожирателем привидений, а графиня Аламанти, успевшая вступить за время нахождения в Зазеркалье в связь с прячущимся там дивом, оказывается с его помощью в своем наконец мире, отражение ее в зеркале Вечности успевает сбежать от вернувшегося в Зазеркалье облака — и эта ее удача сберегает вновь обретенную Софией молодость.

После всех этих приключений София обнаруживает новый подземный ход на своих землях — его соорудили крестьяне, чтобы спасать этим способом скот и продовольствие на случай войны. Совершенно случайно он оказывается соединенным со старинным ходом, прорытым в далекие времена предками Софии из родового замка Аламанти в соседний лес, где с незапамятных времен жил и продолжает жить Лесной царь — покровитель Софии.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

София вновь встречается с Лесным царем

1

— Значит, ты брюхата этой нечистью? — спросил дядюшка Николо, вися где-то возле уха Лесного царя и чуть ниже ветки огромного старого вяза, под которым сидел и сам хозяин леса и огромная толпа эльфов и гоблинов, а также прочей сказочной живности, которой были богаты наши окрестности с давних пор. Привидений тут тоже было много. Все они прятались в тени деревьев, в дуплах и всевозможных щелях, изредка выглядывая оттуда, но чаще лишь напоминая о своем присутствии вздохами и согласным кряхтением. И дядюшка Николо, и другие привидения покинули наш замок в тот час, когда Пожиратель проник к нам сквозь зеркало вечности и принялся охотиться за ними. Единственное место, где их могли защитить, был этот вот лес — и они собрались в нем, ожидая когда облако вдоволь нагуляется в замке и вернется в свои владения. И вот теперь я пришла звать приведения назад домой, рассказала им о случившихся со мной приключениях — и услышала в ответ слова дядюшки Николо:

— Дивы — это нежить, а ты родишь дивчонка. Маленького такого… — скорчил смешную рожицу, — с рогом на лбу.

Привидения весело заржали, захихикали, завыли и застонали.

— Кто бы говорил подобное, — заметил один из гоблинов — самый из всех старый, заросший мохом от глаз и до ушей, даже зрачки глаз его были потянуты пленкой не то ряски, не то плесени. — Привидения — еще большая нежить и нечисть, чем двурогие черти и дивы однорогие.

— Может я и нежить, — согласился дядюшка Николо, — но я — природный Аламанти, — и тут же добавил гордо. — Я — Аламанти в сто сорок шестом поколении! А ты — и не зверь даже, ты — самая настоящая нежить!

Я поняла, что все время моего отсутствия в этом мире и сокрытия в лесу привидений спор, подобный этому, продолжался между приютившими моих друзей лесными жителями и по обычаю своему неблагодарными тенями моих предков достаточно долго, чтобы всем приесться и надоесть. Поэтому я шикнула на дядюшку Николо, нимало не смущаясь присутствия остальных привидений:

— Что завидно, старый хрыч? Самому хочется пощупать молодку?

— Да я таких, как ты, в свое время тысячами!.. — начал свару по привиденческой своей привычке забывший о нашей дружбе дядюшка Николо.

— Таких как я до меня не было! — оборвала я дядюшку и перевела взгляд на Лесного царя, слушающего нашу перебранку молча и, казалось, сразу со всеми согласного. В глазах его стояло столько вселенского всепонимания, что мне захотелось подойти к нему и, уткнувшись лицом в большой и мягкий с виду живот, как это делала я в далеком детстве, встречая возвращающуюся с поля матушку, ощутить обволакивающее мою голову тепло, забыться на какое-то короткое время и, набравшись невесть откуда взявшихся сил, помчаться по своим делам дальше.

"Почему он решил встретиться со мной именно здесь? — подумала я. — Почему, по обычаю своему, он не захотел меня увидеть в Волчьем логове? [1]

Лесной царь словно услышал мои мысли. Выражение лица его на мгновение изменилось — и тотчас гвалт вокруг нас прекратился, словно мы с ним оказались вдвоем внутри огромной не то колбы, не то реторты из лаборатории моего отца. Сквозь невидимое стекло я могла видеть, как привидения и лесные духи продолжали спор, выглядели при этом раздраженными. Основательно немолодая дриада, высунувшаяся по грудь из ствола огромного древнего платана, отгоняла голой рукой тянущегося губами к ее соску Победителя ста драконов. Какое-то неизвестное мне привидение рвало в ярости волосы на своей седой бугристой голове, вопя что-то ему, быть может, и важное. А у нас в колбе было тихо.

— Ты сказала правильно, — прозвучал в голове моей голос Лесного царя, хотя губы его при этом не двигались. — Таких, как ты, София, до тебя не было и нет на земле. И сделала ты все правильно. Ты сумела вернуться в этот мир оставшись живой, ты сохранила дарованную тебе вторую молодость.

Похвала Лесного царя многого стоила. Меня прямо-таки распирало от гордости.

— Но теперь ты должна вновь покинуть нас, София, — продолжил голос. — Ибо молодость дается людям для накопления знаний о мире, для перенесения приключений и переживаний. Человек, живущий постоянно в отчем доме, стар душою изначально. Твоя же душа оставалась молодой и в старом теле. Теперь, обретя тело молодое и оставив в нем свою душу, ты должна вновь идти в мир, чтобы натрудить их и, устав, вернуться в замок…

— Или в лес… — закончила я за него.

— Если захочешь, в конце концов… — кивнул Лесной царь.

Тогда я задала главный вопрос, из-за которого я, собственно, и приперлась сюда:

— А дите? Которое я ношу под сердцем?

Губы Лесного царя раздвинулись в ласковой улыбке:

— Ребенок дива из Зазеркалья? — спросил голос. — Зачем тебе он?

— Див спас меня, — ответила я. — Точнее, спасло отражение отца. Но див помог ему. И мне. Я обещала ему ребенка.

— Ты умеешь быть благодарной, — заметил Лесной царь. — Редкое качество, — и объявил. — Дите, живущее у тебя в чреве, выносит в себе другая женщина. Хотя бы вот она… — указал рукой в сторону дриады платана, к соску которой все-таки добралось привидение Повелителя ста драконов. — Я возьму из тебя твой плод и помещу в ее чрево. А когда она родит, я велю отдать дитя диву. Пусть он сам занимается своим чадом. Так ты сдержишь данное ему слово и сумеешь исполнить свой долг.

— Долг? — удивилась я. — Перед кем?

— Узнаешь сама, — улыбнулся Лесной царь. — Ты должна родить девочку, которая станет настоящей героиней и подвигами своими превзойдет тебя, став известной в веках.

— Кто может знать подобное? — еще больше удивилась я. — Будущее для всех смертных и бессмертных покрыто мраком. Так мне говорил отец.

Да… — кивнул Лесной царь и, перестав звучать в моей голове, открыл рот и заговорил. — Будущего знать нельзя. Но его можно предвидеть. В прошлой жизни ты рожала одних сыновей — и все они оказались слабыми, никчемными людишками, не достойными своей великой матери. После того, как ты побывала в Зазеркалье и омыла свое лоно семенем дива, ты изменилась так, что отныне сможешь рожать только девочек. Мальчиков было несколько, поэтому девочку родишь лишь одну. И когда ты ее вырастишь, вдохнешь в нее свое мужество и силу, ты умрешь…

Слова эти не испугали меня. Видеть смерть в лицо я давно привыкла. А Лесной царь продолжил:

— Это предопределено. Но каким образом это произойдет, не ведает никто.

— Даже ты?

— И я, — кивнул Лесной царь. — Я могу только предсказать судьбу и дать имя твоей будущей дочери.

— Дай! — потребовала я. Не попросила, а именно потребовала, ибо почувствовала в это мгновение свою власть над ним.

И тогда Лесной царь сказал громко и отчетливо, так, что исчезла стеклянная реторта вокруг нас и голос его прозвучал на весь лес, при этом словно впечатавшись в мою голову:

— АНЖЕЛИКА!

2

— Анжелика! — пела я, идя из леса с котомкой на плече, в которой уместились все 618 привидений замка Аламанти, убежавших от Пожирателя в лес, а потом решивших вернуться со мной в родные пенаты. — Назову свою дочь Анжеликой! — продолжала орать от избытка чувств, выйдя в поле. — У меня будет дочка! Самая настоящая девчонка! Лучшая в мире!

Сумка с привидениями совсем ничего не весила, нести ее было легко — и главное, что от меня требовалось, это держать ее на левом плече, прикрывая ее всем телом от лучей заходящего справа от меня солнца. Светило медленно опускалось за гребни тянущихся вдоль горизонта за полями холмов, поросших мелкими перелесками и прорезанных полосами колей. Солнце было большое, ярко-красное, колышащееся в жарком мареве не синего, а лазурного сейчас неба. Солнце словно показывало мне направление, куда в скором времени мне следует направиться — во Францию, в страну, где меня любили многие, где любила многих я сама, где пережила я много приключений, без которых, как утверждает Лесной царь, не бывает у человека настоящей молодости, и где еще живы люди, которые помнят меня и не против были бы встретиться со мной еще раз.

Но прежде надо съездить на юг — во Флоренцию, в ту самую Флоренцию, где я встретила своего Леопольдо Медичи, умершего так неожиданно и для меня красиво [2]. В город, где…

Впрочем, о том как и почему Флоренция оказалась первым городом, в котором я оказалась, уехав из нашей деревенской глуши, я еще расскажу. Пока же я пишу о том, как я шла из леса через поле к родовому своему замку и кричала от счастья имя своей будущей дочери, ибо судьба подарила мне не только юное тело, вторую жизнь, но и право дать жизнь другому человеку, и не просто человеку, каких вокруг сотни, тысячи и сотни тысяч, вечно голодных, вечно жующих, хотящих друг друга, совокупляющихся и убивающих. А именно дочь, именно Анжелику — такую необыкновенную женщину, каких не было до нее на свете и не будет никогда.

— АНЖЕЛИКУ РОЖУ Я!

3

В замке я первым делом выпустила привидения из котомки — и они разлетелись с восторженными воплями по темным углам, отыскивая свои любимые щели и трещины, ямки и провалы, а также потайные ходы, в которых прошла их посмертная жизнь многие годы, а порой даже и столетия.

Лишь один юноша, прозрачный настолько, что одежда на нем только угадывалась, оттого я не могла определить время, в котором он жил, вылез из котомки неспешно, никуда не помчался, а встал плотно ногами на пол и, передернув зябко плечами, галантно представился:

— Август, ваш родственник по отцовой линии, но не кровный. Умер до вступления в брак и без отцовства.

Потом спросил:

— Синьора! Не желали бы вы взять в далекое путешествие с собой одно незаметное, но очень полезное в дороге привидение?

Я удивилась. Ведь разговор Лесного царя со мной происходил под прозрачным колпаком, за которым остались все, кто мог услышать нас. Откуда этому юноше знать, что я не останусь в замке, а отправлюсь в далекое путешествие? И я спросила об этом.

— Синьора стояла рядом с тенью платана, в которой я прятался от солнца, — ответил юноша. — Когда Лесной царь отделил вас от остальных, я оказался внутри волшебного круга — и услышал весь ваш разговор. Простите за это великодушно, синьора, — извинился он и поклонился еще раз. Потом продолжил. — Мне очень захотелось попутешествовать вместе с вами, моя дальняя-предальняя родственница. Ведь так уж получилось, что всю свою короткую истинную жизнь я провел в замке, а последующие полторы тысячи лет не мог покинуть его. Потому я так и не увидел…

Чего не увидело привидение за полтора десятка столетий я не услышала, ибо прервала его возгласом удивления:

— Сколько лет? Полторы тысячи?

— Да, — ответил юноша печальным голосом. — Сегодня как раз с момента моей смерти прошло одна тысяча пятьсот лет ровно. Я — самый старый, должно быть, из всех привидений замка. Были до меня и другие, помнится, более древние, но их я уже давно не видел. По-видимому, они все истончились и исчезли.

— Значит, привидения умирают?

— Это не смерть, — вздохнул юноша. — По-настоящему мы все давно уже умерли. А то, что осталось, называется душой. И она состоит из маленьких, маленьких частичек. Эти частички понемногу отрываются друг от друга и теряются в пространстве. И мы словно таем.

Отец мне говорил, что все сущее на земле состоит из незаметных глазу частичек — атомов, как он их назвал. Значит, душа тоже состоит из них? Но спрашивать об этом я у привидения не стала.

— Зачем ты мне сдался? — ответила я. — Одни хлопоты. Прячь тебя от солнца, слушай твое ворчанье.

— Я бы мог и без спросу отправиться с тобой, — резонно заметил юноша. — Спрятался бы тебе под платье — и всего забот. Но я хочу быть тебе полезным. И могу быть полезным. Ты только подумай, какая тебе выгода взять меня с собой: я не сплю и могу охранять твой сон, я могу тебя выслушать, когда тебе надо будет выплеснуть душу, я могу при случае дать совет, могу увидеть то, что делается у тебя за спиной. Ты станешь…

— Довольно! — оборвала я мальчишку. — Этого вполне достаточно. Уговорил. Я беру тебя. Только ты не появляешься без моего позволения ни перед кем. Это — мое требование.

— Я клянусь тебе, София, что выполню твое условие! — торжественно произнес Август и, опустившись на одно колено, поцеловал мою руку так, как могут это делать только привидения — не проник сквозь мое тело, а приблизился губами к моим пальцам так, что между ними не оказалось никакого зазора. Потом медленно поднялся и спросил весело и совсем по-мальчишески. — А куда мы едем? И когда?

Откуда мне было знать, что запрет мой быть ему видимым без моего позволения было лишь бабьей Причудой, которая мне же потом обернется чередой неприятностей? Было приятно видеть внешние проявления рыцарства, хотелось показать свою власть — только и всего. По-видимому, изменения в моем организме в сторону омоложения коснулись и моего разума — старая София бы так не поступила. А может все мы женщины падки на кривлянье коленопреклоненных мужчин и их бессмысленно-торжественные клятвы? Еще хорошо, что не разразилась я в ответ каким-нибудь заявлением в высоком стиле и не потянулась губами к его темечку [3].

— Во Флоренцию, — ответила я. — Завтра же.

ГЛАВА ВТОРАЯ

София собирается в дальнюю дорогу

1

Первым делом я приказала слугам собрать мои вещи в дорогу, ибо с утра должна я выехать из замка на тяжелой дорожной карете в сопровождении еще трех карет с грузом в дальний и опасный путь. Вызвала Луиджо и повелела ему немедленно завалить подземный ход, ведущий с его крестьянского двора в сторону леса [4]. Мажордому же велела руководить сборами моих вещей в дорогу и…

— Поедешь со мной, — приказала я. — Будешь во главе охраны. Сам соберешь отряд и сам всех вооружишь. Со мной в карете будет золото. Много золота. Отвечаешь за него головой. Ты понял меня?

Мажордом почтительно склонил голову. Это был верный слуга. Таких за время моего отсутствия в замке осталось мало. Этот человек был единственным из всей челяди, кто догадался, что меня подменили, когда я была в Зазеркалье, кто не участвовал в оргиях, которые учиняла узурпаторша в мое отсутствие. Более того, именно он способствовал тому, что я сумела разоблачить верную подругу моего отражения [5], и именно он посоветовал мне на первых порах обойтись без Лючий [6]. Столь смелые и столь верные слуги редки в наше время, и потому я хотела иметь мажордома рядом с собой. Людям, которым он поручит охранять меня, я могла доверять.

На этом дорожные заботы для меня кончились. Переложив их на мажордома, я спустилась опять в лабораторию отца и привела там все в порядок. Вдруг я больше сюда не вернусь, а замок станет принадлежать какому-нибудь новому Аламанти — и тот, спустившись в это святая святых нашего рода, обнаружит беспорядок, вспомнит обо мне словом недобрым.

На другие мнения мне всегда было наплевать, но вот на мнение Аламанти…

Занимаясь уборкой, я пришла к мысли, что воспоминания мои, которые я начала писать в этой самой комнате, я бы не хотела оставить даже будущим Аламанти, которые могут спуститься сюда. В конце концов, моя жизнь принадлежит лишь мне одной — и я бы не хотела, чтобы мой ненаглядный сыночек от первого брака, католик и ханжа, глупый, как барабан, тусклый разумом и душой, читал обо мне и кривил губы от понимания, что ему-то, болвану эдакому, не дано быть великим, как его мать, и свободным, как его дед, мудрым, как его предки, и интересным, как сама жизнь. Второй сын, ставший, как я слышала, анабаптистом, имени которого я и вспоминать не хочу, читать эти воспоминания мои не станет, он их просто взвесит и продаст бумажных дел мастерам, чтобы те их искромсали своими ножами, бросили в котлы и сварили новую бумагу — для счетов и бланков, для ростовщических векселей и расписок, для документов, в которых живые души человеческие покрываются пылью и скукоживаются во имя торжества золотых дублонов, серебряных иоахимсталлеров и даже медной, покрытой зеленью мелочи, вытянутой из карманов самых бедных бедняков. Но еще хуже будет, если эту лабораторию и мои воспоминания обнаружит мой третий сын — тот самый, что не верит ни в Бога, ни в Аллаха, ни в какое иное высшее существо, но при этом глаголет о Боге, как о своем добром соседе и товарище, вместе с которым он казнит и милует во славу не Господа нашего, а с именем еретика Лютера на устах. Третий мой сын, узнав про все здесь мне дорогое, уничтожит и замок весь наш родовой, и все население, живущее на наших ленных землях от младенцев до глубоких старцев, во всех он увидит сидящего внутри человека дьявола и казнит смертью самой страшной из всех, что сможет выдумать его больное воображение.

Нет, не для того проводила я долгие часы за описанием своей пусть даже беспутной, но во многом достойной жизни, чтобы какой-нибудь там католик-анабаптист-лютеранин уничтожил мой труд во имя своего идиотского понимания правды и права человека на жизнь. Вся грызня их друг с другом, есть лишь политика, дело недостойное и мелкое в сравнении с настоящей жизнью — той самой, например, что прожила я. И пошли они все к Дьяволу в задницу со своей борьбой за мою душу!

И именно потому я вновь села за стол и стала писать о том, как и почему отправилась к Лесному царю вскоре после возвращения своего из Зазеркалья и открытия подземного хода от дома Луиджо в подземный ход Аламанти.

2

Признаюсь, спасать привидения от жизни в неволе, каковой эти бестелесные, привыкшие в мраку и холоду твари почитали полный красот и солнца лес, я не собиралась. У меня и мысли не было искать их там. Раз пропали они из замка, посчитала я, то сожрало их облако — и нечего о них вспоминать. Куда больше меня волновало то, что Луиджо соберется как-нибудь спуститься в вырытый по его приказу деревенским дураком Игнатио подземный ход — и наткнется на другой — который вырыли мои предки. Я, конечно, завалила ту часть, где эти два подземелья сошлись, но понимала, что умный коновал быстро сообразит, что его ход обрушился, и может сам (или, что еще хуже, с чьей-либо помощью) раскопать то место, где земля будет не слежавшейся, мягкой — и найдет наш старый родовой ход. И, что самое опасное, по ходу этому он может проникнуть в замок Аламанти точно так же, как я сама и мои предки выходили из родового нашего замка в овраг, граничащий с лесом Лесного царя. Привлекать же внимание Луиджо к этому сооружению мне не хотелось, потому требовать от него просто-напросто завалить его собственный ход я еще не решилась.

И тогда я подумала, что раз ход ведет в лес, то его существование в какой-то мере может заботить и Лесного царя. Решит он вообще уничтожить этот ход — пусть уничтожает, решит оставить — пусть решает, что делать с ходом Луиджо.

Но прежде я вызвала коновала в замок и потребовала, чтобы он внимательно осмотрел и выслушал всех слуг, живущих в замке и записал в отдельной тетрадке все жалобы их на здоровье, определил их недомогания и назначил им лечение. В качестве помощника дала ему своего лекаря-мавра, немало обидевшегося этому новому назначению, но терпеливо снесшему оскорбление, ибо старый прохиндей знал, что гнев мой за ослушание может привести и к казни его.

— В конце концов, этот недоделок Луиджо неплохо правит кости, — объявил он на кухне слугам. — Почему бы синьоре не испытать его способности в других врачебных делах? Под моим присмотром, разумеется.

Слуги с ним согласились, а я вмешиваться в эти интриги не стала. Может, мавр и прав. В конце концов, став молодой и здоровой, я уже не нуждалась в той мере его советов, которые были мне нужны хотя бы полгода назад. Так пусть не даром хлеб ест, а учит коновала врачебному искусству. Хотя, на мой уже молодой и здоровый взгляд, лучше бы было мавру поучиться у коновала, как править кости и лечить переломы, чем наоборот. Но, да ладно, сами разберутся, кто кому учитель. Важно, что Луиджо находился в замке под моим и слуг присмотром, а не в собственном доме, у него нет возможности лазать в прикрытый копной сена лаз в подземный ход. А убивать столь полезного в хозяйстве коновала мне пока не хотелось.

Но и после этого я не сразу отправилась к Лесному царю. Мне показалось более важным и более интересным послушать сплетни слуг о том, что произошло в замке в мое отсутствие и как они отнеслись к резкому изменению моего поведения после того, как я обвинила Лючию в колдовстве и в порче, которую эта стерва будто бы навела на меня.

Знание тайных ходов в замке и наличие слуховых труб в них позволило мне подслушивать разговоры едва ли не в каждом углу, стать свидетельницей разговоров, ведущихся на кухне, в прачечной, в комнатах отдыха для слуг и служанок, в столовой и даже, как оказалось, в старом каменном сортире, сооруженном над бездонной ямой, из которой дерьмо выгребали раз в год и, сохранив его в другой яме семь лет, выкапывали, чтобы удобрять получившейся землей огород.

Умны были мои предки, что и говорить, даже дерьмо человечье заставили на себя работать.

Но сейчас разговор не о том. Вот, что я узнала в результате полуторамесячных прослушиваний…

— Синьора наша всегда-то блудлива была, как кошка, — сказала обо мне вторая кухарка, лежа под юным поваренком на скамье для разделки рыбы, — а от порчи Лючиинои прямо озверела. Всех мужиков в замке перепробовала. И ладно бы удовольствие получала, а то так — притворство одно.

— Откуда тебе-то знать? — лениво спросил тринадцатилетний поваренок, глядя в сторону от матерой бабищи на кипящий с запахом оленьего мяса котел.

— Да муж рассказывал, — ответила та. Потом добавила сердито. — Да шевелись ты побыстрее! Елозишь, как старик. Смотри — не дам оленины.

Так я узнала лишь то, что и так знала: повара меня обворовывают и жрут предназначенное мне мясо.

Зато ключница в разговоре с мужем сообщила много больше…

— Как она подняла-то твой кляп, синьора наша? — проворчала она, укладываясь спать на свою лавку, ему, лежащему на лавке другой. — Я уж пятый год не вижу в нем силы.

— Губами, — ответил муж ключницы, кривоногий и кособокий еще не старик, но уже с огромной плешью над низким бугристым лбом и висящим книзу носом. — Губы у нее больно хороши. Как поцелует!

— Куда поцелует? — с обидой в голосе спросила ключница.

— А везде… — ответил беззаботно муж. — Ты даже не знаешь, куда следует мужчину целовать.

Тут ключница взъярилась окончательно и выпалила мужу все, что накопилось у нее в душе и что узнала она от прочих. Досталось мне, конечно же, по первое число. Но самое главное — я узнала, что по свидетельству всех мужчин замка и всех женщин (а мое отражение успело вступить в любовную связь и со всеми служанками и дворянками, проживавшими в то время в замке) узурпаторша от любовных утех не получала никакого удовольствия, то лежала бревно бревном, то старалась разохотиться и представлялась заведенной, но всегда роли до конца не доигрывала и начинала истерику, после которой быстро уставала и гнала от себя самца либо самку прочь. Даже вино ее не брало. Она могла притворяться, что напилась, но опытные в этом деле слуги мои сразу замечали ложь и лишь подыгрывали хозяйке, радуясь возможности под шумок стащить лишнюю бутылку из подвала или кусок копченого окорока. А Лючию она выделила из всей дворни только для того, чтобы всем казалось, что вот кто-кто, а эта молоденькая стерва сумела удовлетворить синьору — и за это синьора подарила ей дворянство и землю, потому все желающие могут попытаться сделать тоже с графиней Аламанти — и будут также щедро награждены.

— Так ты думаешь, что Лючия — не колдунья? — спросил муж ключницы, когда та выговорившись, окончательно успокоилась и замолчала.

— Все мужики — дураки, — резонно заметила ключница. — Какое там колдовство? Ты что — двойняшек никогда не видел?

— Так ты хочешь сказать?…

— Я не хочу сказать, а говорю! — рявкнула ключница. — У синьора Аламанти было две дочери. Одну он признал и сделал наследницей, а другую держал долгие годы в темнице. Потом нашелся человек, который нашел двойняшку — и переменил сестер. Настоящая наша госпожа стала жить в заточении, а сестра стала жить в замке под ее именем. Потом синьора София вырвалась из узилища, а свою сестру упрятала назад. Неужели не ясно?

Муж ключницы растерянно засопел и ответил:

— По правде говоря, не совсем. Как сестра ее вышла на волю и спрятала в тюрьме синьору? И как потом синьора сама вышла из тюрьмы? В одиночку такого сделать нельзя.

— А она и не в одиночку, — ответила ключница. — Ей Игнатио помог.

— Игнатио? Да он же дурак!

— Вот потому и помог, что дурак.

Признаться, в этот момент разговора ключницы с мужем и я слегка опешила. Деревенский дурак Игнатио, не имеющий отношения к узурпаторше абсолютно никакого, несчастный недоносок, вина которого была лишь в том, что он надругался над трупом убитой мною Лючии, а потом был убит мною же, возрождался в памяти людской в виде легенды, как герой, как фигура, достойная внимания человеческого и понимания его поступков. Так, должно быть, в старину рождались мифы о героях, за спиной которых стояла лишь болтовня людей недалеких и не понимающих ни в чем ничего.

И, словно в ответ на мои мысли, ключница продолжила:

— Ты помнишь, что настоящая синьора застала дурачка с изнасилованной им прежней Лючией? Ты думаешь, почему он надругался над служанкой? Потому что он любил ту синьору Софию, которая нам и не синьора, а ее сестра и узница. Он знал, что узница заняла место синьоры и ревновал ее к Лючии, которую ложная синьора будто бы любила больше остальных и дала ей дворянство. Вот он и решил проверить: действительно ли Лючия лучше остальных женщин замка? Он ведь почти всех служанок перепробовал, ты же знаешь.

Муж ключницы согласно хмыкнул, а та продолжила:

— А настоящая синьора увидела насилие и убила Игнатио. Она ведь не знала, что дурак выпустил ее сестру на волю. Понял теперь?

Запутавшийся в словах жены осел только промямлил, что вторая Лючия призналась в подвале под пытками в том, что она — ведьма, предложил прекратить разговор и спать.

Довольная произведенным на мужа эффектом ключница согласилась на это предложение. А я поняла, что эта нелепая во всех отношениях история, в основе которой лежит временная накладка, неправильно оцененные события и, что самое главное, наличие двух служанок с одинаковыми именами, будет завтра передана слугам замка, вынесется в деревню, а там и разнесется по всему герцогству Савойскому


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9