Современная электронная библиотека ModernLib.Net

С. А. Есенин в воспоминаниях современников. Том 2.

ModernLib.Net / Русский язык и литература / Есенин Сергей Александрович / С. А. Есенин в воспоминаниях современников. Том 2. - Чтение (стр. 15)
Автор: Есенин Сергей Александрович
Жанр: Русский язык и литература

 

 


      Хозяйственная помощь Ашота оказалась очень незначительной. Она сводилась к тому, что он бегал в лавочку за покупками, неукоснительно присваивая при этом сдачу.
      Днем, а часто и ночью, я оставлял их вдвоем, уходя работать в редакцию.
      Ашот, по моему распоряжению, ни на минуту не оставлял Есенина, даже если тот уходил в город, а вечером рассказывал мне – что произошло за день.
      Сергей постоянно повторял, что лучшего товарища ему не нужно и что он первый раз видит такого неутомимого певуна, вечно занятого каким-нибудь делом – то мастерит свистульку из катушки для ниток, то клеит змея, то из старого ножа делает кинжал.
      Ашот, как всякий тифлисский мальчишка, говорил на трех языках и поэтому был очень полезен во время прогулок по городу, так как Есенин часто затевал разговоры с прохожими.
      Через полмесяца вернулась жена и взяла хозяйство в свои руки. Мы зажили вчетвером. У Ашота дома была огромная семья. Мы устроили его у себя, и он спал на балконе.
 
      Есенин довольно часто уходил вместе со мной в редакцию, где скоро стал своим человеком. Все полюбили его за простоту, спокойную веселость и незлобивое остроумие.
      Конечно, кое-кому хотелось глубже покопаться в душе поэта, но он каждый раз вежливо отводил такого рода попытки.
      Редакционные работники подобрались у нас хорошие. Однажды Есенин написал про них шуточное стихотворение "Заря Востока"; читая его, я всегда вспоминаю тифлисскую жизнь, веселую и ладную редакционную работу, когда мы дружным коллективом пускались на всякие газетные выдумки, привлекая к этому талантливых авторов и стремясь, чтобы печатный орган Закавказской федерации был не хуже столичных газет. ‹…›
      Однажды, часа в два ночи, когда я дежурил в типографии, мне сообщили, что в "проходной" сидит какой-то молодой человек в шляпе, хочет меня видеть.
      Я велел пропустить.
      В дверях показался Есенин.
      Войдя в наборный цех, он начал как-то странно поводить носом, и на лице у него появилась довольная улыбка. А взгляд любовно скользил по наборным кассам, по печатным станкам, по талеру, на котором уже заканчивалась верстка очередной полосы газеты.
      Вскоре я убедился, что Есенин довольно хорошо разбирается в типографском деле. Однако на мой вопрос – откуда у него такие знания – он ответил как-то невнятно.
      Только впоследствии я узнал, что в молодые годы Сергей работал в одной из больших московских типографий.
      Потом он еще много раз навещал меня в типографии и всегда говорил, что запах типографской краски напоминает ему юность и какие-то очень приятные и интересные события.
      Есенин быстро сошелся со всеми рабочими, в особенности со старым метранпажем товарищем Хатисовым, которого ласково называл "папашей".
      Однажды наборщики и печатники типографии "Зари Востока" на квартире у своего товарища устраивали вечеринку (это было в годовщину Октябрьской революции) и попросили, чтобы я привел с собой "Сирожу".
      Почти все рабочие были грузины и армяне.
      Поэт отлично чувствовал себя в этой компании, читал стихи, плясал лезгинку, подпевал "мравалжамиер"… Одного только не мог принять – некоторых чрезмерно острых для него кавказских кушаний домашнего приготовления.
      И вот интересное сопоставление.
      Спустя некоторое время мы были приглашены на именины к одному журналисту. Здесь Есенина встретили почтительно-ласково, отвели ему лучшее место за столом. Все гости были из местной русской интеллигенции. Среди присутствовавших было много интересных людей. Играли на рояле, пели романсы и хоровые песни.
      Сергей весь вечер просидел рассеянный, ушедший в себя, нехотя пил, вяло отвечал на вопросы, читать стихи отказался наотрез, сославшись на то, что болит горло, и задолго до конца вечера шепнул мне:
      – Давай смоемся!
      Выбрав подходящий момент, мы улизнули.
      Выйдя на улицу, Есенин облегченно вздохнул и сказал:
      – За два часа ни одного человеческого слова! Все притворяются, что они очень умные, и говорят, словно из граммофонной трубы!…
      Я и потом много раз замечал, что Есенина совершенно не тянет в так называемое "образованное общество", где он не встречал открытых, непосредственных слов, задушевной беседы. А они-то главным образом и привлекали Сергея.
 
       ЛИ ПУ
 
      Мы несемся на парном фаэтоне по Коджорскому шоссе. В гору, в гору!
      Трещат камни под копытами тонконогих жилистых лошадей. Залихватски машет кнутом извозчик-молоканин. Фуражка у него с лакированным козырьком, а над левым ухом вьется по ветру завитой рыжий чуб.
      Отчаянный народ – тифлисские извозчики! Есенин любит их быструю и шумную езду, с гиком и посвистом…
      В двух километрах от города, на голом месте, стоит "Белый духан" – небольшой одноэтажный домик в две-три комнаты. Его окружает чахлый сад, обнесенный низким каменным забором. У входа на старом покосившемся столбе висит фонарь. К фонарю привязан железнодорожный колокол, в который бьют, когда подъезжает кутящая компания.
      Над дверью голубая вывеска:
 

"ДАРЬЯЛ"

 

ВИНО, ЗАКУСКИ

 

И

 

РАЗНЫЙ ГОРЯЧИЙ ПИЩ"

 
      Прислонившись к фонарю, стоит пожилой шарманщик. У него заломленная на затылок синяя фуражка блином, белый платок на шее, синяя залатанная чоха чуть не до пят, под ней красный архалук. Широчайшие штаны забраны в пестрые шерстяные носки. На ногах крючконосые чусты из мягкой кожи.
      Завидев наш фаэтон, шарманщик начинает быстро крутить ручку своего гнусавого инструмента. Мы узнаем мелодию "Сама садик я садила…".
      Входим в духан. Садимся. Заказываем. ‹…›
      Когда известное количество вина было выпито, а шашлык съеден, Сергей Есенин хитро взглянул на меня, подозвал к себе хозяина и, загадочно двигая руками, начал с ним вполголоса о чем-то договариваться.
      Тот с серьезным видом понимающе кивал головой.
      В результате этих переговоров через несколько минут наш столик перекочевал на самую середину дороги.
      – Зачем это? – удивился я.
      – Вот чудак! – воскликнул Есенин. – Как же ты не понимаешь? Ведь здесь мы будем хозяевами не только одного столика в духане, а всего мира!… Здесь каждый в гости будет к нам, и запируем на просторе!…
      Что и говорить, – тут было хорошо.
      Тифлис урчал и дымился где-то глубоко внизу, а над нами висело огромное небо, такое просторное, какое можно увидеть только с вершины горы. В небе плавали большие черные птицы, словно нарисованные тушью на голубом шелку. А выше, над ними, спешили куда-то легкие тающие облака… Могучая тишина ласково обволакивала нас и звала дружить со всем, что существует прекрасного во вселенной…
      По шоссе шли люди, пригородные крестьяне. У них была горная, легкая походка и прямо поставленные сухие головы. Приятно было смотреть на их открытые загорелые лица и светлые морщинки на висках.
      Подгоняемые людьми ослы и буйволы тащили в город арбы с хворостом, углем, сыром, кислым молоком в глиняных кувшинах.
      Есенин подходил к каждому крестьянину и жестом предлагал сесть за наш столик и выпить стакан вина. При этом у него было такое открытое и доброжелательное выражение лица, что трудно было отказаться.
      И они присаживались, поднимали к небу стаканчики, наполненные золотым вином, произносили короткие тосты, медленно выпивали, а выпив, последние капли сбрасывали на горячую землю, произнося заклинание: "Пусть твой враг будет такой же пустой, как эта чара!"
      Друг каждой затейливой выдумки – толстый и рослый хозяин духана – переводил нам тосты.
      Здесь были пожелания жить еще столько лет, сколько листьев на дереве, быть таким же правдивым и правильным в своей жизни, как правая рука, которую протягивают в знак дружбы и которой наносят удар врагу.
      – Сколько звезд на небе, пусть столько же будет у тебя в жизни счастливых дорог! – говорил один.
      – Будь чистым, светлым и прозрачным, как вода в роднике, – говорил другой.
      – Пусть в знойные дни тебя всегда осеняет тенью доброе облако! – провозглашал третий.
      Сергея эти простодушные тосты приводили в восхищение. Он просил меня записывать их, сам пробовал говорить в этом же роде, но у него не получалось.
      Он сердился на себя и спрашивал, как капризный ребенок:
      – Почему? Ведь я же поэт!
      Пришлось объяснить, что тосты у грузин – традиционные. Они, как пословицы и поговорки, насчитывают тысячи лет. В них каждое слово, каждый образ отшлифован многовековой практикой. Создать такой тост по первому желанию, одним махом, очень трудно.
      – А то, что мы ни с того ни с сего расселись среди дороги и угощаем вином каждого проходящего мимо, – добавил я, – это, наверное, представляется крестьянам странным и ненужным, потому что они привыкли к выпивке относиться прежде всего как к обряду, и каждый свой обряд сопровождают вином. Ты тоже придумал какой-то необходимый тебе сейчас обряд – обряд дружбы.
      Выслушав меня, Есенин сразу остыл, даже загрустил и уже хотел снова перебраться в помещение.
      Но тут я рассказал ему о гениальном китайском лирике VIII века Ли Бо (Ли Пу). Этот замечательный поэт был приглашен ко двору императора. Придворного поэта полюбила императрица. Ли Пу бежал от этой любви. Император в благодарность дал ему пятьдесят ослов, нагруженных золотом и драгоценными одеждами, которые надевались только в дни самых торжественных дворцовых празднеств.
      Отъехав немного от столицы, поэт велел среди проезжей дороги накрыть стол с яствами и стал угощать проходящих и проезжавших крестьян, а угостив, на каждого надевал придворную одежду.
      Когда золото было израсходовано, вино выпито, кушанья съедены, одежды розданы, Ли Пу пешком отправился дальше. Дошел до огромной реки Янцзы, поселился здесь и часто ночью на лодке выезжал на середину реки и любовался лунным отражением.
      Однажды ему захотелось обнять это отражение, так оно было прекрасно. Он прыгнул в воду и утонул…
      Есенина поразила эта легенда. Он просил еще подробностей о Ли Пу.
      Я прочел ему отрывок из поэмы китайского лирика:
       Грустная, сидела я у окна,
       Наклонившись над шелковой подушкой,
       Вышивая, уколола себе палец.
 
       Капнула кровь,
       И белая роза, которую я вышивала,
       Сделалась красной…
 
       Я думала о тебе -
       Ты сейчас далеко, на войне,
       Может быть, истекаешь кровью?…
 
       Слезы брызнули из моих глаз…
       Снова я, грустная, села к окну
       И стала вышивать слезы на шелковой подушке.
 
       Они были, как жемчуг,
       Вокруг красной розы…
      Спустя много месяцев, в течение которых никто из нас ни в письмах, ни в разговорах не вспоминал о Ли Пу, летом 1925 года я получил от Есенина из Москвы письмо с портретом Ли Пу (вырезка из какого-то английского журнала) – охмелевший поэт бредет куда-то, сопровождаемый юношей и девушкой. Он добродушен, счастлив и спокоен.
      На портрете была надпись:
      "Дорогому другу Коле Вержбицкому на память о Белом духане.
       Жизнь такую,
       Как Ли Пу, я
       Не сменял бы
       На другую
       Никакую!
       Сергей Есенин".
      Но не только в этом проявилась у Есенина память о Ли Пу.
      Есть у него стихотворение "Море голосов воробьиных". Там имеются такие строки:
       Ах, у луны такое
       Светит – хоть кинься в воду.
       Я не хочу покоя
       В синюю эту погоду.
       Ах, у луны такое
       Светит – хоть кинься в воду.
      Первая и последняя фразы этой строфы непонятны, тем более что о воде в стихотворении не говорится ни слова. Но их смысл становится ясным, если связать его с легендой о Ли Пу. Видно, она глубоко запала в душу Есенина.
      Это один из примеров того, как прочно овладевали поэтом некоторые образы, особенно образы неожиданные, поражающие воображение. Они для поэта до такой степени приобретали самостоятельное значение, что он, восприняв их органически и введя в свой поэтический обиход, даже не считал нужным расшифровывать.
      ‹…›
 

НОВЫЕ ЗНАКОМСТВА

 
      На Коджорской улице нас часто навещал художник Илья Герасимович Рыженко. ‹…›
      По внешности Илья был типичный крестьянин, и было в нем что-то степное, калмыцкое. Лицо – словно вытесанное топором, глаза – зеленые, диковатые, жесты – резкие, а голос – низкий, проникновенный. В веселые минуты, обрадованный острым словцом или метким сравнением, он хохотал так, что чуть не падал со стула. Руки и пальцы у Ильи были корявые, неуклюжие, но, когда он брался за карандаш или кисть, – какие замечательные рисунки создавали они, какие тончайшие оттенки находили! Именно сказочным хотелось назвать искусство этого человека… Я никогда не забуду одну его акварель: дно кристально-прозрачного горного потока, с таинственными глубинами и разноцветными обкатанными камнями, то гладкими, то покрытыми бархатом водорослей, но явно согретыми лучом солнца, пронзившим холодную струю… Бывая в гостях у Рыженко, Есенин подолгу рылся в его объемистых папках, расставлял этюды на стульях, на подоконнике, на столе… Смотрел, качал головой и говорил:
      – У тебя, Илюша, прямо собачья любовь к природе!
      – Почему же собачья? – удивлялся художник.
      – Да как тебе сказать… Мне кажется, что по-настоящему любят и понимают природу только животные… И еще растения… А иные люди только притворяются, что любят,- им уже нечем любить…Ты тоже, по-моему, не человек, а большая, умная и добрая собака… И если тебя ласково погладить, ты растрогаешься и заплачешь собачьими слезами.
      И правда, потом не раз приходилось мне видеть, как Рыженко "в открытую" плакал крупными слезами в ответ на ласковое слово, наверно потому, что в жизни таких слов немного пришлось на его долю…
      Илья был прекрасный рассказчик. К тому же он всегда рассказывал только о том, что сам видел и испытал в жизни *.
      * В 1926 году в Тифлисе вышел сборник его рассказов и очерков из эпохи гражданской войны.
 
      Есенина в этих рассказах увлекало, как мне кажется, не одно только чередование любопытных фактов. Одновременно он прислушивался к языку Рыженко – сочному, выпуклому, многоцветному и живому. Художник хорошо знал яркую и образную народную речь и умело ею пользовался, часто давая такие меткие определения и характеристики, которые надолго оставались в памяти.
      Иногда Рыженко, со свойственной ему прямотой, хватал Есенина за руку и говорил, пристально глядя на него своими зелеными неумолимыми глазами:
      – Никто тебя, Сереженька, не выбирал печалиться и грустить о старом деревенском укладе! Да и не знаешь ты этого уклада. Небось ни разу за сохой не прогулялся!… С богомолками по святым местам ходил!… Про девок и про гармошку другие поэты не хуже тебя напишут, а ты лучше расскажи-ка, как в нашу деревню социализм просачивается, – вот о чем ты должен писать!… Не бойся – березки и закаты солнца никуда не денутся, они и при социализме останутся. А вот интересно показать души крестьян, которые на глазах меняются, да еще как!… Не углядишь этого – потом досада возьмет!
      Пререканий на эту тему обычно не возникало. Есенин в ту пору был уже не на распутье. Всем было видно, что он уже избрал себе определенную дорогу. И если еще писал: "С того я мучаюсь, что не пойму – куда несет нас рок событий", то это означало лишь, что еще не вызрели у поэта новые образы, еще не выкристаллизовались формулы нового отношения к бытию.
      Что касается Рыженко – крестьянина по рождению и талантливого художника, – то он всегда говорил, что легко и радостно воспринимает в изображении Есенина хорошо знакомую природу Средней России. Это доставляло большое удовольствие поэту. Он понимал, что его хвалят не за виртуозно-придуманное и не за причудливую экзотику, а за то, что идет у него прямо из сердца.
      Есенин мог часами читать свои стихи в присутствии Рыженко. Но тот иногда не выдерживал и, размахивая руками, кричал:
      – Баста! Хватит! Ты меня задавил образами! Дышать нечем!… Твои стихи, Сережа, тем и хороши, что их нужно медленно прихлебывать, как хорошее вино из хрустального бокала!
 
      Был еще один интересный человек, с которым сблизился Есенин, живя у меня, – Вениамин Петрович Попов, из донских казаков.
      Окончив Московский университет, Попов отправился путешествовать в Среднюю Азию. Пробыл там около двух лет и, очарованный искусством Востока, культурой древней Бухары, Хивы, Самарканда, уехал в Европу – искать отражения этих великолепных образцов в произведениях великих мастеров европейского средневековья. Жил в Мюнхене, в Геттингене, Дрездене. Целые дни проводил в библиотеках, картинных галереях и мастерских художников.
      Во время первой мировой войны Попова задержали в Германии как военнопленного. Вернувшись в Россию, он избрал местом своего жительства Тифлис и здесь стал заниматься журналистикой.
      Познакомившись с местными художниками и поэтами, он стал чем-то вроде неизбранного "арбитер элегантиарум". При обсуждении каждой новой картины или литературного произведения высказывал тонкие и часто весьма глубокие замечания, отличавшиеся безупречной объективностью и прямотой.
      Это был человек небольшого роста, ладный, чуть суховатый, с красивыми прядями седоватых волос на голове и с мягкими жестами маленьких рук. Говорил он всегда медленно, взвешивая свои слова…
      В комнатке Попова на Хлебной площади стояли простой деревянный стол, хромая табуретка и кровать – три доски на деревянных козлах.
      Зато стены были украшены редкими произведениями искусства, среди которых вы могли увидеть старинные гравюры, чеканные блюда, миниатюры на фарфоре, статуэтки из слоновой кости, инкрустированное оружие… На книжной полке стояло не более двухсот томиков, но каждая книга была шедевром и по содержанию, и по внешнему оформлению.
      Вот тут-то, на этих полках, и подвернулся мне томик – "Персидские лирики X-XV веков" в переводе академика Корша.
      Я взял его домой почитать.
      А потом он оказался в руках Есенина, который уже не хотел расставаться с ним.
      Что-то глубоко очаровало поэта в этих стихах.
      Он ходил по комнате и декламировал Омара Хайяма:
       Ты, книга юности, дочитана, увы!
       Часы веселия, навек умчались вы!
       О птица-молодость, ты быстро улетела,
       Ища свежей лугов и зеленей листвы!…
 
       Мы пьем не потому, что тянемся к веселью.
       И не разнузданность себе мы ставим целью, -
       Мы от самих себя хотим на миг уйти
       И только потому к хмельному склонны зелью…
 
       Не дрогнут ветки. Ночь. Я одинок.
       Во тьме роняет роза лепесток.
       И ты ушла. И горьких опьянений
       Летучий бред развеян и далек…
      Попов не стремился к знакомству с Есениным. Но когда я сообщил ему, что поэт с наслаждением читает и перечитывает Саади, Хайяма и Руми, он зашел к нам, и мы провели интересный вечер. Вениамин без конца рассказывал о Востоке, о Персии…
      Попов любил искусство с какой-то особой непреклонной требовательностью. Он принимал и утверждал в душе своей только все безупречное, никогда, ничему и никому не делая скидок. В этом отношении он, как казалось некоторым, был даже слишком требователен. Но в ответ мы слышали от него:
      – А разве вы забыли, что говорил Гёте: в смысле строгости оценок произведений искусства никогда ничего не может быть "слишком"! Только при этом условии мы будем идти вперед!
      Вениамин Петрович приветствовал цельность творчества Есенина, прощая ему некоторую ограниченность, которая, по его мнению, выражалась, например, в том, что поэт, живя среди красочной природы Кавказа, словно не подпускает к себе ничего, кроме (как называл Попов) "левитановских лужков и бережков". И это была чистая правда.
      Как-то вечером, за ужином, Есенин прочел нам свое первое стихотворение из будущего цикла "Персидские мотивы":
       Я спросил сегодня у менялы,
       Что дает за полтумана по рублю,
       Как сказать мне для прекрасной Лалы
       По-персидски нежное "люблю"?…
      Попов выслушал, подумал и сказал:
      – А вот поверьте моему слову, Сергей Александрович, вы, конечно, и еще захотите писать про "персидское", но каждый раз (я готов голову отдать на отсечение) вы будете сворачивать на Рязань!
      Это было точное предвидение… ‹…›
 

ТИФЛИС ПОЕТ

 
      Мы спустились в погребок. Здесь за одним из столиков сидел мой друг – журналист Шакро Бусурашвили. Это был истый тифлисец, уроженец Верхней Кахетии, изящный, как молодой гомборский медведь, упрямый, как буйвол, и лукавый, как тифлисская весна в марте. Но мечтательная душа Шакро скрадывала все эти недостатки. Кроме того, он знал каждый уголок, каждую щель этого удивительного города.
      – Послушай, дружище, – сказал я. – Есенин подавлен обилием резких звуков. Ему начинает казаться, что Тифлис умеет только кричать. Скажи, где можно послушать тихую и мудрую песню?
      – Идемте, я покажу вам певучее и доброе сердце Тифлиса, – сказал на это Шакро.
      Мы вышли из подвальчика и пошли берегом Куры. Вскоре мы остановились перед невзрачным домом. Изнутри доносилось пение.
      Шакро толкнул дверь, и мы вошли в полутемное помещение.
      К правой стене был приперт двуногий стол. На тахте лежал старенький ковер с длинными подушками. В углу стояла табуретка, на ней – ведро с водой.
      Среди этой бедной обстановки казались неожиданными большой портрет Шота Руставели, размашистой кистью написанный прямо на стене, и два больших букета каких-то крупных белых цветов в глиняных кувшинах.
      Посреди комнаты стоял среднего роста пожилой мужчина с седоватой бородкой. Его карие глаза смотрели спокойно, умно и благожелательно.
      Это был Иетим Гурджи, народный певец и народный поэт Грузии – так нам представил его Шакро.
      Иетим поклонился нам и снова запел. Он пел и указательным пальцем наигрывал на трехструнном инструменте с длинным и тонким грифом – чонгури.
      Перед ним на тахте, прислонившись к стене, сидели трое юношей. Они не спускали глаз со старика и, прослушав часть песни, вместе с ним повторяли ее. Если они ошибались, учитель останавливал их ударом ноги о пол и сам еще раз повторял трудное место.
      Юноши заучивали с голоса собственные стихи и мелодии Иетима. Он говорил:
      – Если что плохо сложилось в голове, всегда можно исправить. А напечатанное в книге – никогда.
      Отсюда, из этой каморки, песни старого "молексе" разлетались во все стороны света, как пушинки одуванчика. Ветер жизни не выбирал для них ни места, ни направления – лови, кто хочет, бери и выращивай из этих крошечных семян пышные цветы любви, красоты и мудрости!
      Голос у Иетима был слабый и немного дребезжал. Но в пении старика было так много сердечности и внимательной любви к каждому звуку, что нельзя было не заслушаться. Невольно хотелось вслед за ним повторять его песни, полные глубокого смысла и очарования.
       Я записал одну из них. Вот она:
       Посмотрите на этот мир -
       Его не купишь за серебро.
       Много было таких, которые погибли,
       Думая завладеть им с помощью богатства.
       А когда они умерли в одинокой роскоши.
       Некому было даже закрыть глаза
       Этим разжиревшим гордецам!
 
       А я выбираю себе друзей
       Не из тех, у кого много золота,
       А из тех, кто всегда весел и бодр,
       Кто верит, что счастье сбудется.
       Счастье для всех!
       Так поступает Иетим Гурджи,
       Следуйте его примеру!
      Кончив петь, старик пригласил нас сесть. Он сдержанно выразил удовольствие, узнав, что среди его гостей находится известный русский поэт. Достал из угла большой глиняный кувшин с вином, налил всем и сказал:
      – Встреча двух поэтов – это встреча стали с кремнем. Она рождает свет и тепло!… Я плохо знаю русский язык, но язык поэзии – один повсюду. Прошу моего брата прочесть что-нибудь!
      И он еще раз чокнулся с Есениным.
      Тот встал, долго молчал и, наконец, запел "Есть одна хорошая песня у соловушки…" 2.
      Я еще не слышал и не читал этой песни. В ней было немного слов, но слова эти и мелодия произвели на меня потрясающее впечатление.
      Хозяин стоял опустив голову.
      – Не надо печали! – вдруг воскликнул он и толкнул ногою дверь. – Посмотрите, как хорошо на свете!
      И перед нашими глазами возникло чудесное зрелище.
      Город лежал внизу. На него падали последние лучи заходящего солнца. Длинные тени от домов, скал и деревьев наполнялись синеватой мглой.
      Через минуту солнце скрылось, и город погрузился во мрак. Дома и улицы на какое-то мгновение совершенно исчезли из глаз, как будто утонули в этом мраке, но потом в нем начали проступать желтые дрожащие огоньки.
      А наверху замигали звезды. Их сразу появилось такое множество, что можно было подумать, будто это не звезды, а отражение огоньков, вспыхнувших внизу.
      Есенин не отводил глаз от чудесной картины – Тифлис продолжал жить, бодрствовать, он все еще пел, звуча как один огромный и сложный инструмент.
      На просторных балконах зашевелились тени, открылись окна навстречу вечерней прохладе.
      Совсем близко из распахнувшейся двери вырвался наружу и понесся к звездному небу густой и согласный хор кейфующих людей.
      Иетим Гурджи послушал, улыбнулся и сказал, обращаясь к Есенину:
      – Всякая песня годится, лишь бы она шла от души!
      И, помолчав, добавил:
      – Царь Давид хвастался, что его песни больше всего нравятся богу. А бог посмотрел сверху, покачал головой и говорит: "Ишь ты, расхвастался!… Каждая лягушка в болоте поет не хуже тебя! Посмотри, как она от всей души старается, хочет мне угодить!" И тогда царю Давиду стало стыдно.
      Может быть, эта простодушная, но полная глубокого значения легенда вспомнилась потом Есенину, когда он писал:
       Миру нужно песенное слово
       Петь по-свойски, даже как лягушка 3.
 

В ГОСТЯХ У БЕСПРИЗОРНИКОВ

 
      В газете появилась заметка о том, что в Тифлисе открылся коллектор для беспризорных, откуда их будут направлять в детские дома и колонии.
      Есенин захотел во что бы то ни стало посетить это учреждение. И мы отправились на Авлабар *.
      * Окраина Тбилиси, расположенная на высоком берегу Куры.
 
      В большом, невзрачном, казарменного типа помещении находилось человек пятьдесят "пацанов", задержанных на железнодорожных путях, в пустых товарных вагонах, в пещерах, вырытых по берегу реки, на улицах.
      Есенин оделся как обычно: ярко начищенные желтые туфли, новая серая шляпа, хороший, только что отглаженный серый костюм. Он даже сунул в верхний левый карман какую-то цветную батистовую тряпочку.
      Я не видел смысла в этом принаряживании и говорил:
      – Украшайся, украшайся! Смотри, как бы "пацаны" не встретили тебя свистом и камнями. Ведь они могут принять тебя за барина, за буржуя!
      – Не беспокойся! – отвечал мне Сергей, делая аккуратный пробор на голове, как раз посредине. – Поверь мне, что не всегда так бывает, что "по платью встречают".
      Когда мы пришли в коллектор, Есенин смело распахнул двери и быстрым шагом вошел в довольно грязное и неуютное помещение. Можно было подумать, что он уже не раз здесь бывал и все ему хорошо знакомо. Он сразу направился к широким и тоже не очень чистым нарам, на которых сидели и лежали полуголые, выпачканные угольной пылью, завшивевшие мальчишки в возрасте от шести до пятнадцати лет.
      Я внимательно следил за каждым движением, за каждым жестом Есенина.
      Он с серьезным деловым выражением лица сделал повелительное движение рукой, чтобы ему освободили место на нарах, прочно уселся, снял шляпу, велел положить ее на подоконник, подобрал одну ногу под себя и принял позу, которая удивительно напоминала обычную позу беспризорника: одновременно развязную и напряженную.
      Сразу началась оживленная беседа. Она велась почти в товарищеском тоне.
      Есенин начал с того, что очень правдиво рассказал, как он сам был беспризорником, голодал, холодал, но потом нашел в себе силы расстаться с бродяжничеством, подыскал работу, выучился грамоте и вот теперь – пишет стихи, их печатают, и он неплохо зарабатывает.
      Кончив свой от начала до конца выдуманный рассказ, Есенин вытащил из кармана пачку дорогих папирос и стал угощать, однако не всех, а по какому-то своему выбору и без всякой навязчивости.
      – А ты какие пишешь стихи? – спросил один мальчик. – Про любовь?
      – Да, и про любовь, – ответил Есенин, – и про геройские дела… разные.
      В разговоре он употреблял жаргонные слова, пользовался босяческими интонациями и жестами, но все это делал естественно и просто, без тени притворства.
      В ответ на его "искреннее" признание ребята начали без всякого стеснения рассказывать о своих путешествиях, о не всегда благопристойных способах приобретения средств для пропитания. Внимательно слушали, когда Сергей начал объяснять им, что Советская власть никогда не даст им погибнуть, она оденет их, приютит, научит работать, сделает счастливыми людьми…
      Мы пробыли в коллекторе около часа. За это время никто не позволил себе ни одной грубой шутки. А когда один совершенно голый и совершенно черный от грязи мальчишка слишком близко подсел к Есенину, на него хором закричали остальные:

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28