Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Ой, зибралыся орлы...

ModernLib.Net / Исторические приключения / Серба Андрей Иванович / Ой, зибралыся орлы... - Чтение (стр. 3)
Автор: Серба Андрей Иванович
Жанр: Исторические приключения

 

 


Плеск волн заглушал скрип уключин, бледный свет луны позволял рассмотреть что-либо не дальше десятка шагов от глаз, поэтому пушечный залп турок грянул, когда высокая корма галеры оказалась рядом с носом чайки. Ядра прошумели над головами казаков и зарылись в волны за их спинами. Поздно спохватились неприятельские пушкари — чайка была в непростреливаемом из корабельных орудий пространстве. Еще два-три взмаха веслами — и она ударилась тростниковой обвязкой о корму галеры.

— С Богом! — раздался голос Получуба.

На корму галеры полетели веревки с острыми якорьками-кошками на конце, поднялись и упали на чужой борт абордажные лестницы с крючьями-захватами. На носу и корме чайки с мушкетами у плеча замерли лучшие казачьи стрелки, те, у кого днем и ночью каждая пуля находила цель. В большинстве это были охотники, что обычно заготавливали для Сечи на зиму мясо и которые в плавнях били на лету птицу, а на бегу зверя. У каждого из них под ногами лежала груда готовых для стрельбы ружей, за спиной стоял наготове казак-помощник для заряжания их вновь.

Едва на корме галеры и над ее бортами появились турки, с чаек загремели выстрелы. Отменные стрелки, казаки били без промаха. Били в метавшиеся по палубе и корме темные фигуры, в торчавшие над бортами головы вражеских стрелков, в мелькавшие в воздухе руки с ятаганами, которыми янычары стремились перерезать казачьи веревки или обрубить абордажные лестницы. Били не переставая, не обращая внимания на свистевшие вокруг ответные пули. Выстрел — и разряженный мушкет летел назад, а в руках уже был новый с пулей в стволе и со взведенным курком.

— Слава! — крикнул во всю силу легких Получуб, прыгая на ближайшую абордажную лестницу.

— Слава! — донеслось с левого и правого борта галеры, откуда устремились на абордаж казаки двух других чаек Получубовой тройки, атакующей этот вражеский корабль.

Себе сотник выбрал самое трудное — штурм кормы. Именно на ней размещались турецкие пушки и фальконеты, именно там находился капитан, руководивший боем. Захват кормы — это полпобеды. Однако и турки обычно дрались за корму с особым ожесточением и до последнего человека.

— Ура! — подхватил поручик, устремляясь за Получубом.

Тот был уже на середине лестницы. В одних шароварах, с перекошенным от ярости лицом, с воинственно задранными кверху усами, с болтающимся за ухом из стороны в сторону оселедцом. За поясом — пистолеты и кинжал, в зубах — верная сабля-карабеля. Длинная, с искривленным утолщенным концом, она была правнучкой знаменитого скифского и персидского меча-акинака. Ее центр тяжести был смещен к утолщенному концу клинка, и удар, нанесенный умелой рукой, был страшен: при рубке «с потягом» карабеля разваливала врага до пояса.

На предпоследней ступеньке лестницы Получуб остановился, присел. Борт галеры был рядом, на расстоянии вытянутой руки. Казачьи стрелки добросовестно сделали свое дело: над бортом и на корме не было видно ни одного турка, но сотник знал, что враги поджидают его по ту сторону борта, и в первую очередь у конца абордажной лестницы. Туда, где в дерево борта впились ее крючья-захваты, наведены стволы мушкетов и пистолетов, направлены острия копий, над этим местом занесены для удара ятаганы. Поэтому Получубу там делать нечего.

С силой оттолкнувшись от лестницы, сотник прыгнул вдоль галеры, на лету ухватился за борт. Завис над водой и стал быстро перебирать руками, удаляясь от лестницы. На миг замер, перевел дыхание и с кошачьей ловкостью вскарабкался на борт. Рванул из-за пояса пистолеты, крутанул головой по сторонам. Конец абордажной лестницы был в десятке шагов от него, и там виднелась большая группа турок. Зато на палубе против сотника находилось всего трое янычар: двое с обнаженными ятаганами, один — с мушкетом. Увидев Получуба, турки стремглав бросились к нему, но было поздно. Грянули казачьи пистолеты, янычар с мушкетом повалился на палубу, а сотник, спрыгнув с борта, уже держал в руках пистолеты из кобуры. Два выстрела по туркам с ятаганами — и в левой руке Получуба сверкнул кинжал, в правой — карабеля.

— Слава! — И сотник метнулся к лестнице.

Как ни торопился поручик, успеть сразу за Получубом ему не удалось: несколько запорожцев опередили его. Оказавшись на абордажной лестнице, Гришин пожалел, что не снял ботфорты: подошвы скользили по гладкому дереву, и он каждое мгновение рисковал свалиться в воду. Два казака, первыми очутившиеся у борта галеры, выпалили по туркам на палубе из пистолетов и вскочили с саблями в руках на борт. Но громыхнул выстрел из фальконета, провизжала картечь, и они рухнули в море. А на борту тут же выросла тройка других казаков. Пистолетный залп из шести стволов в группу поджидавших их янычар, и они соскочили вниз — в левой руке выхваченный из кобуры заряженный пистолет, в правой — сабля. Два запорожца, поднятые на копья, через миг вновь показались над бортом, однако вместо них на палубу галеры спрыгнула следующая тройка казаков. Затрещали выстрелы, зазвенела сталь, откуда-то сбоку от лестницы донесся крик Получуба:

— Рубай!

Впереди Гришина на лестнице никого уже не было, лишь ритмично раскачивалась с волны на волну корма галеры. Значит, пришел его черед вступать в схватку. Поручик щелкнул курками пистолетов, единым махом взлетел на борт галеры. Перед ним разгорался бой. Запорожцы, хлынувшие на корму и палубу вражеского корабля одновременно с трех чаек, рубились с наседавшими на них янычарами. Перевес в людях пока был на стороне турок, но все гуще карабкались по веревкам и абордажным лестницам казаки, все больше появлялось их на галере, все ожесточеннее становился бой.

— Слава-а-а!

— Алла-а-а!

Поручик не успел сделать шага, как перед глазами сверкнула сталь ятагана. Отшатнувшись, Гришин выстрелил в турка из обоих пистолетов, однако вместо упавшего замертво врага перед ним появился новый. Поручик схватился за шпагу, рванул из ножен и понял, отчего запорожцы, идя на абордаж, брали сабли в зубы. Выхватить обнаженную саблю изо рта было куда проще и быстрей, нежели вытаскивать ее из ножен. К тому же, чтобы достать шпагу из ножен, нужно действовать двумя руками — одной держать ножны, другой тащить оружие за эфес, то есть на какой-то миг остаться безоружным. А изо рта сабля легко хваталась одной рукой, оставляя вторую свободной для пистолета или кинжала.

Гришин смог обнажить шпагу только наполовину, как янычар занес ятаган над его головой. Уклоняясь от удара, поручик отскочил назад. Его ноги, угодив в лужу крови, разъехались в стороны, и он упал. Неуправляемую галеру в очередной раз качнуло на волнах, и поручик покатился по корме. Вскочить на ноги ему удалось на самом ее краю, где она нависала над скамьями невольников-гребцов. Гришин непроизвольно глянул вниз.

Три чайки, соединенные с галерой веревками и абордажными лестницами в единое целое, были пусты — все запорожцы дрались па вражеском корабле. Бой кипел по всей галере: на носу и корме, у бортов и на гребной палубе. Однако криков сражавшихся людей, грохота стрельбы или лязга оружия слышно не было — все заглушал яростный человеческий рев. Гребцы-невольники, вскочив со скамей и пытаясь освободиться, натягивали и дергали цепи, потрясали над головами кулаками, рвались изо всех сил к янычарам, стремясь дотянуться до ближайших.

Перед боем турки, опасаясь бунта невольников, предусмотрительно сковали им и руки, однако это был напрасный труд — невольники готовы были рвать своих палачей зубами. И горе янычару, который, отступая от запорожца, попадал по неосторожности на гребной палубе в руки невольников: к нему бросались со всех сторон, валили с ног и смыкались над упавшим плотной толпой. Когда она рассыпалась, на палубе оставался лежать растерзанный, неузнаваемый труп. Именно туда, на гребную палубу, теснили янычар дравшиеся внизу галеры запорожцы.

Наибольшего ожесточения бой достиг на корме, где находились основные силы турок и где рубился Получуб со своими отборными удальцами. Корма была завалена убитыми, упавшие раненые не уползали из-под ног сражавшихся, а старались выпустить в неприятеля еще хоть одну пулю либо нанести ему последний удар саблей или ятаганом. Некоторые, вцепившись в горло такого же раненого врага, катались с ним в смертельных объятиях по корме до тех пор, пока при очередном наклоне галеры на борт оба не сваливались в море или на гребную палубу. Бой па корме шел на равных, победитель еще не определился. Как нужна была здесь сейчас каждая сабля!

Поручик быстро сбросил с ног ботфорты, сжал в руке обнаженную шпагу. Отыскал глазами среди сражавшихся Получуба.

— Ура-а-а! — И бросился к сотнику.

Вначале успех был достигнут внизу, на гребной палубе. Янычары, атакованные от бортов, были прижаты к скамьям с невольниками и, страшась быть разорванными на части, сдались запорожцам. Согнав пленников на нос галеры и, оставив для их охраны десяток легко раненных казаков, остальные ринулись к корме. Навстречу им грянул залп из фальконетов. Это капитан галеры, понимая, что сражение достигло критической точки, приказал ударить картечью по захваченной запорожцами части корабля. Турецкие пушкари не утруждали себя выбором целей — отныне вокруг кормы находились только враги: ненавистные гяуры-запорожцы, невольники-гребцы, которые после плена станут до гробовой доски злейшими недругами Порты, а также бывшие товарищи по оружию, не пожелавшие во славу Аллаха принять смерть в бою и, сдавшись в плен неверным, превратившиеся в презренных предателей.

Картечь ударила в передние ряды взбиравшихся на корму казаков, смешала их, отбросила уцелевших назад. Она хлестнула по носу галеры, сметая за борт значительную часть пленных и нескольких конвоиров, засвистела между скамьями гребцов, валя их на палубу десятками. Это был последний залп корабельной артиллерии.

— Рубай! — проревел Получуб, пробиваясь к фальконетам.

— Рубай! — ринулись за сотником все сражавшиеся на корме запорожцы.

— Рубай! — И казаки с гребной палубы, отброшенные было картечью назад, вновь рванулись на корму.

Несколько минут ожесточенной рубки, и галера была в руках запорожцев. Получуб перевел дыхание, швырнул в ножны саблю, зычно скомандовал:

— По чайкам! На подмогу полковнику!

В лодке он первым делом зарядил пистолеты, рассовал их за пояс и по кобурам, по привычке хотел разгладить оселедец. И едва не взвыл от бешенства. Его красы и гордости не было — на макушке у основания чуба торчал лишь клок волос, а сам оселедец, ухоженный, напомаженный, любовно завитой, был срублен. У сотника перехватило дыхание, округлились глаза, он обеими ладонями принялся судорожно лапать голову.

— Срубали, оселедец срубали… — шепотом произнес он, оторопело глядя на Гришина. — Радости лишили, полжизни отняли. Ну, проклятые нехристи. Я вам за это…

Сгорая от нетерпения скорее рассчитаться с турками за причиненную обиду, сотник выхватил саблю, вскочил на скамью:

— Навались на весла, хлопцы! Веселее, други! Поможем пану полковнику!

Однако Сидловский в помощи не нуждался: галера, которую штурмовали бывшие под его командованием три чайки, уже была захвачена. По всем закоулкам корабля шныряли запорожцы, на корме толпа освобожденных невольников вершила скорый суд над захваченными в плен турками. У края кормы с ятаганами в руках стояли несколько бывших кандальников-гребцов, к ним одного за другим подводили пленных. Взмах руки, свист ятагана — и снесенная с плеч голова катилась по палубе, пинок босой ногой — и обезглавленное тело летело за борт. А перед палачом-добровольцем уже стояла новая жертва.

Получуб обратил внимание на одного из палачей. Высокий, худой, русоволосый, с бородой до пояса… Пронзительный взгляд голубых глаз, шрамы на обнаженном теле, сноровка опытного бойца — головы сносил коротким умелым ударом. Бывший невольник почувствовал к себе интерес сотника, потому что после окончания казни подошел к нему.

— Желаешь что-либо молвить, друже? — спросил он по-русски.

— Ловко саблей машешь. Не из нашего ли брата? Донец? Терец?

— С Дона-батюшки. А куда вы, други-запорожцы, путь-дорожку держите? Нет ли с вами моих землячков?

— Идем в поход сами, без помощничков. А вот куда, ведают лишь Господь Бог да пан полковник.

— Кто ваш полковник?

— Пан Сидловский.

— Сидловский… Сидловский… — донец сморщил лоб. — Не Яковом его кличут?

— Яковом.

— Покажь его.

— У главной мачты стоит. Рядом с высоченным казаком.

— Пойду погутарю с ним. А с тобой, сотник, — скользнул донец глазами по алому банту на эфесе Получубовой сабли, — мы еще не раз свидимся.

Донец остановился в шаге от Сидловского, впился в него взглядом.

— Не признаешь меня, полковник?

Сидловский внимательно посмотрел на бывшего невольника.

— Не знаю тебя, человече. А может, не помню.

— Последнее вернее, — невесело усмехнулся донец. — Пожалуй, я и сам не признаю себя после трех лет полона и галер.

— Кто же ты?

— Донского сотника Кравцова не позабыл? Не единожды вкупе с запорожцами плавал я со своими донцами на Анатолию и под Варну. Не раз встречался и с тобой, Яков.

— Сотник Кравцов? Михайло Кравец? Добре помню тебя, друже любый, побратим боевой. А что не признал сразу — не таи обиду. Зарос ты, как старец-отшельник, да и с обличья крепко спал.

— Зарос — побриться недолго, похудел — отъемся на доброй казачьей саламахе. Были бы кости, а мясо — дело наживное. Лучше скажи, куда своих орлов ведешь?

— На Дунай. Там россияне и паши казаченьки турка воюют.

— Слыхивал о том. Что молвишь, полковник, коли пожелаю к твоей громаде пристать? Примешь?

— Не позабыл, как саблю або пистоль в руках держать? Хватит ли силенок сдюжить в бою?

— Саблей да пистолем владеть не разучился, а вот силенок… Сам знаешь, Яков, каково па галерах. Ничего, через недельку на вольных харчах силенок прибудет.

— А ежели в бой завтра, а не через неделю?

— Пойду рядом с твоими хлопцами. Если прежде сутками бессмысленно веслом махал, саблю в руке тем паче удержу. Да и ненависть силенок изрядно добавит.

— Тогда оставайся. Казачину, как ты, любой сотник примет.

— Спасибо за доброе слово, полковник. Только я не один, кто желал бы к казаченькам пристать. На галере немало бывших пленников из запорожцев и донцов, мыслю, что многие явятся к тебе с тем же, что я. А люди тебе, Яков, сейчас ой как потребны. Оглянись, победа над турками большой кровью добыта. Так что наши сабли твоему отряду никак не помешают.

— Да, Михайло, много лихих казачьих головушек я после сегодняшнего боя не досчитаюсь. А поход только начался… — Сидловский на миг задумался, хлопнул донца по плечу. — Говоришь, на галерах немало нашего брата, казака? Займись ими. Кто желает стать под мой пернач — приму с охотой, кто хочет распорядиться судьбой по-иному — нехай плывет вольным человеком на Запорожье або в занятый россиянами Аккерман. Наберешь пять десятков сабель — быть тебе над ними куренным атаманом[11].

— Охочих пойти с тобой будет куда больше, Яков.

— Дай Бог. К делу приступай немедля, поскольку время не терпит. Ступай, друже. — Сидловский повернулся к высокому запорожцу, дымившему рядом с ним люлькой. — Есаул, на галерах, что поплывут на Запорожье або в Аккерман, отправишь и наших раненых. А сейчас сзывай старшин и «дидов» на раду…

Сидловский встал, снял шапку, низко поклонился на четыре стороны. Прежде чем начать говорить, еще раз окинул взглядом сидевших вокруг него казаков. Войсковые есаул Пишмич и хорунжий Качалов, войсковой старшина Проневич, полковой писарь Быстрицкий, командиры сотен и их есаулы. Помимо трех запорожских сотников среди участников старшинской рады находился и Михаил Кравцов: двести семьдесят бывших гребцов-невольников взялись за оружие и влились в отряд Сидловского. Значительное число добровольцев составляли взятые в разное время в плен запорожские, донские и терские казаки, а также казаки царских украинских полков, принимавших участие в прошлогодних боях с турками в составе русской армии фельдмаршала Румянцева.

Примкнули к запорожцам и несколько десятков отчаянных сорвиголов других национальностей — сербы, хорваты, кроаты, волохи, молдаване, болгары, греки, которые па родной земле сражались против турок-поработителей и угодили в плен. Ознакомившись лично с пополнением, Сидловский вручил Кравцову бант сотника, велел разбить новую сотню на пять куреней и по собственному усмотрению назначить куренных атаманов. Вот почему сотник Кравцов с полным правом занял место рядом с другими сотниками отряда полковника Сидловского.

Кроме старшин, на раде присутствовали с десяток «стариков», «батькив», или «сивоусых дидов», как звали их на Сечи, то есть старых, опытных, прославившихся удалью и воинским уменьем казаков, бывших в молодости кошевыми, полковниками, сотниками, оставившими свои должности по старости лет или по состоянию здоровья. «Диды» обладали среди сечевиков непререкаемым авторитетом, являлись носителями запорожских обычаев и традиций, строго следили за соблюдением неписаных законов «славного низового товариства». Их авторитета было достаточно, чтобы усмирить и неуемное буйство молодых казаков, вздумавших отправиться куда-либо в поход по собственному усмотрению, не заручившись согласием войсковой рады, и чтобы переизбрать любого чина войсковой старшины вплоть до кошевого, чем-либо нарушившего или ущемившего права сечевого воинского братства.

На родном майдане «диды» занимали места сразу после войсковой старшины, во время походов они приставлялись к полковникам и сотникам «для совета и нагляду», при отправке «листов» и грамот от имени запорожского войска их подписи стояли после подписи кошевого. Были случаи, когда при погребении «дидов» на Сечи палили не только из «малого ружья», но даже из пушек, чего не удостаивались многие кошевые и полковники. О власти «дидов» прекрасно знали кошевые и всегда учитывали ее. Так, кошевой Григорий Федоров писал в 1765 году из Петербурга своему заместителю, войсковому судье Павлу Головатому: «В наступающем году вы не сделайте того, чтобы от правления увольняться. Чтобы же войско вам перемену не захотело делать… я писал о том старикам». Тем более с влиянием «дидов» была вынуждена считаться старшина чином помельче.

«Диды», поджав по-турецки ноги, расположились отдельной группой за спиной Сидловского. Посреди восседал «батько» Зигны-Пидкова, перебывавший в свое время на всех должностях войсковой старшины вплоть до войскового есаула. Грузный, с длинными седыми усами и крючковатым носом, он смотрел перед собой подслеповатыми старческими глазами и с важным видом раскуривал так называемую «обчиську люльку». Кроме личной люльки-бурульки или коротенькой трубки-носогрейки, которые запорожцы называли своими родными сестрами и часами не выпускали изо рта, на Сечи существовали также общие люльки, из которых во время решения какого-либо сложного, важного вопроса курило по очереди, передавая се друг другу, целое товарищество.

Такую люльку раскуривал сейчас «батько» Зигны-Пидкова, чтобы, первым сделав из нее затяжку, пустить затем по кругу. Величиной с пару добрых казацких кулаков, обсаженная разноцветным монистом, драгоценными камнями, украшенная золотыми и серебряными бляшками тонкой работы, надписью на длинном изогнутом чубуке: «Козацька люлька — добра думка», она являлась для запорожца такой же святыней, как сечевое знамя или войсковые клейноды. Зигны-Пидкова раскурил люльку, сделал глубокую затяжку, выпустил из ноздрей пахучее облако дыма. Протянул люльку сидевшему рядом «диду»:

— Будь ласков, друже.

Сидловский надел шапку, разгладил усы.

— Панове, — начал он, — собрал вас, дабы вкупе решить, что делать дальше. О бое с турками говорить не стану — знаете о нем не меньше моего. Скажу о другом. Добрая половина чаек пошматована ядрами, одна затонула, каждый третий казак убит або ранен. Как поступить? Плыть с рассветом дальше на Аккерман или поначалу починить чайки и дать роздых людям? Плыть на побитых чайках опасно — при первой сильной буре пойдут па дно, а при встрече с галерами па них нельзя принять боя. Устроить поблизости стоянку також рискованно — к месту ночной пальбы могут пожаловать по воде или по суше турки и тогда не миновать нового боя. Как говорится, надобно выбирать промеж огнем и полымем.

Хочу услышать от вас, диды сивоусые, — склонил голову Сидловский в сторону группы стариков, — и от вас, други боевые, — глянул полковник на старшин, — как надлежит мне поступить: немедля плыть вперед або прибиться к берегу, чтобы привести в порядок чайки. Жду вашего слова, шановни панове.

Сидловский отвесил общий поклон раде, опустился на доски палубы. С безучастным видом стал следить за тем, как шла по кругу приближаясь к нему, общая люлька. Дождался своей очереди, с удовольствием затянулся, передал люльку соседу. И тотчас прозвучал обращенный к нему вопрос Зигны-Пидковы:

— Как мыслишь сам, пап полковник?

— Перво-наперво следует починить чайки. До Аккермана путь неблизкий, шторм або встреча с турками могут приключиться каждый миг. А у нас половина чаек на ладан дышит.

— Кто молвит еще? — обвел Зигны-Пидкова глазами сидевших.

Все молчали, и он снова обратился к Сидловскому:

— Место, куда надлежит пристать чайкам, на примете есть? Дабы и от чужих очей схорониться, и бури не страшиться?

— Есть, батько. Степную речку у мыса, который проплывали утром, не позабыл? Чем плохое пристанище? Речка течет по балке, заросла камышом, загонишь в нее чайки — ни один леший тебя не сыщет. Ежели начнется буря, можно уйти по речке как можно дальше в степь и там отстояться. И главное — речка у нас под боком.

— Иные думки имеются? — спросил Зигны-Пидкова.

Ответом была тишина, и он, выдержав паузу, изрек:

— Дело задумал, пан полковник, веди чайки к мысу. И не теряй попусту времени — к рассвету надлежит быть на речке, дабы никто из чужих не знал, что мы там обосновались.

— Панове, дозвольте слово молвить, — прозвучал голос Быстрицкого.

— Говори, — разрешил Сидловский.

— Верно сказано — надобно прибиваться к берегу и спешно чинить лодки. Верно и то, что наилучшее место для этого — речка у мыса. Однако… — Быстрицкий глянул на Зигны-Пидкову. — Батько, ты ходил в море больше всех и знаешь турок, как никто другой. Ответь: что они делают, прослышав о наших чайках в море?

— Поднимают на ноги прибрежные гарнизоны, выгоняют из гаваней в море флот, дабы на воде або сухопутье как можно скорее уничтожить нас.

— На воде або на сухопутье… — многозначительно повторил Быстрицкий. — Отчего они не поступают так на сей раз? Мы не единожды приставали к берегу, заходили в лиманы, заплывали в степь по речкам — и ни единой стычки с турками либо с татарами. Разве они не знают о нас? Конечно, знают. Скажу больше — их разъезды ни на миг не спускают с моря очей и знают о нас куда больше, нежели нам хотелось бы. Так почему басурманы не тревожат нас на суше? Мало сил? Может быть, хотя не верится в это… Выжидают удобного случая, чтобы покончить с нами наверняка и одним ударом? Это уже больше похоже на правду.

Не получится, что, скучившись на малой речке на непригодных к бою чайках, мы сами подарим туркам столь желанный для них случай? Дабы сего не случилось, надобно загодя выставить вокруг речки елико возможно дальше в степь свои тайные пикеты. Выставить сейчас, без промедления, покуда темно, ибо с зарей море у берегов вновь окажется на виду у вражьих разъездов. Однако теперь они будут для нас не опасны: всякий басурманин, вздумавший появиться у речки, оставит там свою голову. Даже приключись у речки что-либо непредвиденное, пикеты в степи загодя предупредят пас о появлении неприятеля, что позволит нам своевременно покинуть стоянку.

Зигны-Пидкова ничем не реагировал на речь Быстрицкого. Искоса наблюдая за «батьком», молчал и Сидловский. Так продолжалось до тех пор, покуда «обчиська люлька» в очередной раз не очутилась в руках Зигны-Пидковы. Однако теперь, сделав затяжку, он не пустил люльку по кругу, а принялся выколачивать из нее пепел и остатки табака. Сидловский встал, не снимая шапки, положил правую ладонь на торчавший из-за пояса полковничий пернач, вскинул подбородок. Рада завершилась, он вновь являлся единственным и ничем не ограниченным властителем судьбы всего отряда и каждого его казака. До новой рады…

— Рада приговорила — плыть к речке, — резко зазвучал его голос. — А ты, друже полковой писарь, — обратился он к Быстрицкому — спешно отбери пять десятков наилучших хлопцев и отправляйся с ними. Куда и зачем, тебя учить не надобно.

5

Як козака турки вбылы,

Пид явором положили,

Пид явором зелененькым

Лежит козак молоденький.

Его тило почорнило,

А вид витру пострупило,

Над ным конык зажурывся,

По колику в землю вбывся.

Запорожская «писня-журба»


Бин-баши Насух до рези в глазах всматривался в темноту. Море плескалось у самых ног, соленые брызги летели в лицо, засыхали на нем, стягивали кожу. Временами казалось, что он различает среди пенных верхушек волн низкие борта казачьих лодок, видит белесые пятна парусов. Однако через минуту он убеждался, что и борта лодок, и паруса над ними являлись игрой его воображения. И тогда душу начинал точить червь сомнений.

Неужели он ошибся, и запорожская флотилия не приплывет к мысу? В чем его просчет? В том, что галеры капитан-паши Гусейна не смогли причинить запорожским лодкам значительных повреждений, которые заставили бы казаков искать место для их починки? В том, что вражеские командиры лучше бин-баши знают укромные уголки здешнего побережья и сейчас держат курс не сюда, к остроконечному мысу, а в другое, более подходящее для стоянки место?

Нет, нет и нет! По гулу канонады, которая доносилась в полночь с моря, можно было смело судить, что казачьим суденышкам досталось крепко. Да и более скрытного от ненужных глаз и безопасного от шторма места, чем степная речушка у мыса, нет во всей округе. Значит, запорожцы обязательно должны явиться в его ловушку. Обязательно. Нужно только ждать.

Бин-баши соскочил с торчавшего из воды большого валуна на берег, сел на песок. Закрыл глаза, обхватил голову руками, постарался отвлечься от мыслей. Отдохнуть хоть минуту, отдохнуть от всего. Когда в висках перестали стучать гулкие молоточки, а в глазах исчезли черные и багровые круги, Насух снова взобрался на валун. Приложив к глазам козырьком ладонь, вгляделся в так надоевшее за ночь море. Где же лодки, где? Скоро рассвет, а остаткам казачьей флотилии необходимо скрыться в речных камышах до его наступления. Так спешите, гяуры, спешите!

И он дождался. Там, где у отмели перед взметнувшимся над морем мысом шумели волны, мелькнул узкий стремительный силуэт. Мелькнул рядом с берегом, в десятке шагов от него, мелькнул на миг — и исчез. Неужели вновь обман разыгравшегося воображения? Нет! В том же месте опять нечто зачернело, однако теперь не исчезло, а стало медленно приближаться к отмели.

Бин-баши присел, вытянул в сторону мыса шею, превратился во внимание. Темное пятно внезапно взлетело па гребень высокой волны и увеличилось в несколько раз. Запорожская лодка! Плывшая прежде вдоль берега носом к бин-баши, она теперь развернулась к нему бортом и вместе с волной очутилась на отмели. Волна через мгновение отхлынула обратно в море, а нос лодки остался на берегу. Тотчас через оба борта на отмель посыпались едва различимые в темноте фигурки. Казаки! Казаки-разведчики! Защищенные со стороны моря пушкой и мушкетами оставшихся на лодке товарищей, они сейчас должны двинуться на мыс. Чтобы оттуда, взобравшись на скалу, являющуюся самой высокой точкой в округе, обозреть окрестности, возможно, выйти затем степью к речке, после чего подать условный сигнал своей флотилии, можно или нет приближаться к берегу.

Бин-баши усмехнулся. Карабкайтесь по крутым склонам мыса, сбивайте ноги об острые камни, рвите тело и одежду о колючий кустарник — на мысу и у речки вам не обнаружить никого. Точно так, как нет никого и в устье речушки, куда после высадки разведчиков направилась ваша лодка. Устраивайте на мысу и скале наблюдательный пост, обшаривайте камыши и прибрежную полосу моря, он не пошевелит пальцем, чтобы помешать вам. Делайте что хотите, принимайте любые меры предосторожности, только пусть ваша флотилия войдет в речушку! А уж он позаботился, чтобы она никогда не выбралась оттуда.

Бин-баши, стараясь не производить шума, осторожно соскользнул с валуна в море, по колено в воде выбрался на берег. Приблизился к трем янычарам-телохранителям, поджидавшим его, указал рукой в сторону речушки. Достал из-за пояса пистолеты и первым, согнувшись пополам и неслышно ступая по гальке, двинулся к ее устью. Через сотню шагов велел спутникам остановиться и уже один ползком подобрался, возможно, ближе к речушке.

Напротив устья, наставив на берег пушчонки, покачивались на волнах две запорожские лодки, третья двигалась вверх по реке. Мерно поднимались и опускались весла, вдоль бортов застыли с мушкетами в руках казаки, у пушки на носу стояла наготове прислуга. Хитры, гяуры! Приплыли к устью одновременно от мыса и со стороны открытого моря! Только ваша предосторожность тщетна — не здесь и не сейчас подстерегает вас опасность!

Через время лодка-разведчица возвратилась к устью, не задерживаясь у него, скрылась в море. А вскоре из темноты показалась поджидаемая бин-баши запорожская флотилия. Даже в темноте можно было рассмотреть проломленные ядрами борта, расщепленные картечью поперечные лодочные перегородки, перебитые рулевые весла, торчавшие в разные стороны связки камыша вдоль бортов. Не зря жгли ночью порох пушкари капитан-паши Гусейна!

Несколько минут — и перед глазами бин-баши опять расстилалось пустынное, укутанное предрассветной мглой море, ничем не напоминали о присутствии множества людей и берега речушки. Девятнадцать вражеских лодок поглотили камыши, столько же или на одну больше насчитал Насух, когда впервые увидел их вечером со скалы. Значит, вся вражеская флотилия в его ловушке! Вся! Казаки не оставили в море или в устье речушки ни одного своего суденышка. Осторожны гяуры, осторожны!

Правильно рассудили, что их пост на мысу может одновременно наблюдать за степью и морем, а вот лодочный дозор в случае обнаружения противником наверняка привлечет внимание к этому участку побережья. В данном случае далее осторожность казаков пошла на пользу бин-баши. Гяуры угодили в его западню полностью и будут уничтожены до единого без жалости и пощады!


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7