Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Между двумя романами

ModernLib.Net / Отечественная проза / Дудинцев Владимир Дмитриевич / Между двумя романами - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Дудинцев Владимир Дмитриевич
Жанр: Отечественная проза

 

 


Дудинцев Владимир
Между двумя романами

      ВЛАДИМИР ДУДИНЦЕВ
      МЕЖДУ ДВУМЯ РОМАНАМИ
      Автобиографическая повесть
      Автобиографическая повесть Владимира Дудинцева посвящена трем десятилетиям, разделяющим опубликование его первого знаменитого произведения - романа "Не хлебом единым" - и не менее знаменитого в конце 1980-х романа "Белые одежды".
      ПОСЛЕДНИЕ ИЗ МОГИКАН
      Наверняка никто из писателей не сыграл в моей жизни, в моей собственной судьбе роли столь значительной, как Владимир Дмитриевич Дудинцев. Теперь я могу говорить об этом с полной уверенностью.
      Сорок с лишним лет назад в военном городке, затерявшемся среди забайкальских сопок, в солдатской казарме я читал в "Новом мире" роман до той поры неизвестного мне Владимира Дудинцева - "Не хлебом единым". На всякий случай хочу пояснить, что на солдатскую службу я попал уже после окончания Литературного института, так что мой интерес и к "Новому миру", и к прозе, которая там печаталась, был вполне объясним. К счастью, в те времена даже наша полковая библиотека могла себе позволить выписывать толстые литературные журналы.
      Хорошо помню то поразительное впечатление, которое произвел тогда на меня роман. Замечу в скобках: впоследствии я специально никогда не перечитывал эту книгу, я понимал, что прочитанный уже в ином возрасте, в иное время, иными глазами роман мог утратить нечто главное, что потрясло меня тогда, мог восприниматься уже по-другому, мне же хотелось сохранить навсегда именно то - первое и самое яркое, самое сильное впечатление.
      Вот, оказывается, как можно писать! И вот, оказывается, о чем нужно писать! "Не хлебом единым" - само название романа очень точно отвечало тогдашнему моему душевному настрою, в котором, несмотря на всю крайнюю суровость армейского быта, давали себя знать юношеский идеализм и максимализм молодости. (В то время я, конечно же, и вообразить себе не мог, что через много, много лет судьба сведет нас, я узнаю и полюблю этого человека, что вместе мы станем участниками драматичной борьбы за публикацию нового его романа - "Белые одежды".)
      В первом же своем романе Дудинцев выносил на свет божий те проблемы и те отношения человека и власти, человека и бюрократической системы, которых в нашей литературе обычно не принято было касаться, на которых лежало негласное табу. Нелегкая судьба изобретателя Лопаткина, человека скромного и одновременно упорного до одержимости, который невольно вступил в схватку с фигурами из самых высших эшелонов власти, который познал и предатель-ство, и ложный донос, и тюремное заключение, захватывала, вызывала глубокое сопережива-ние. По сути дела, роман этот был первым ударом по номенклатурно-бюрократической Системе, которая всегда считалась неприкасаемой. Так или иначе, но роман "Не хлебом единым" стал для многих людей нашего поколения своего рода паролем, знаковым явлением. И не случайно эта самая номенклатурно-бюрократическая Система, опомнившись, очень быстро и энергично обрушилась на роман.
      Позднее, уже вернувшись из армии, вновь постепенно приобщаясь к литературной жизни, я узнал и о тех баталиях, которые разворачивались вокруг романа Дудинцева, и о той граждан-ской казни, которая была устроена ему властями. Хотя привычный для тех времен ритуал казни оказался нарушен никто так и не услышал покаянных речей писателя, - а именно к этому его всячески побуждали не только власть имущие, но и некоторые коллеги-писатели. Впрочем, обо всем этом писатель как раз и рассказывает сам в книге, которая сейчас перед вами.
      Есть разные люди. Одни мягки и податливы, готовы подстраиваться под собеседника, готовы гнуться в ту сторону, в какую гнут их обстоятельства, другие - словно бы обладают прочным внутренним стержнем, нравственной основой - они остаются верны себе, какие бы ветры ни дули, какие бы беды им ни грозили. О таких людях обычно говорят: крепкий орешек. Таким человеком, я думаю, был Владимир Дмитриевич.
      Какие именно силы, какой запас прочности помог писателю не только выжить, в те нелегкие, полные драматизма десятилетия, что прошли между двумя романами - между "Не хлебом единым" и "Белыми одеждами", опубликованными в "Неве" в 1987 году, но и сохранить истинное достоинство, жизнелюбие, благородство, понимаешь, читая эту книгу. Да, за эти годы были и слежка, и прямые угрозы, и вызовы в КГБ, и невозможность печататься, но было и другое - главное: работа, убежденность в своем призвании, верность своим нравственным принципам, а еще - поддержка многих и многих людей - как близких, родных, так и совсем незнакомых.
      Владимир Дудинцев был одним из тех последних могикан, кто верил в силу слова, кто оставил глубокий след в судьбе моего поколения, кто формировал наши души, кто был властителем наших дум.
      Нынче новоявленные литературные критики наперебой твердят нам, что время власти-телей дум кануло в Лету, и, дескать, слава Богу, ибо от властителей дум с их излишней совестливостью одна только смута, что писатель должен лишь слагать свои "тексты", а вовсе не быть участником и летописцем социальных бурь и трагедий и душа его вовсе не должна содрогаться от сострадания при лицезрении человеческих бед...
      Что ж, возможно, так и будет. Иные времена - иные песни. Только все же мне очень жаль тех, кто никогда уже не испытает чувства счастливого потрясения, подобного тому, которое я ощутил когда-то, вчитываясь в страницы романа с таким притягательным названием - "Не хлебом единым"...
      Борис Никольский,
      главный редактор журнала "Нева"
      Но не хочу, о други, умирать;
      Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать.
      А. С. Пушкин
      Несколько предварительных строк
      Эти записи, сделанные в 1985-1987 годах, Владимир Дмитриевич полагал использовать в задуманном им новом романе, который, вопреки обыкновению писателя, имел уже имя - "Дитя" ("Не хлебом единым" и "Белые одежды" названия, родившиеся в ходе работы). Однако ранее, когда, вылезая из очередного инфаркта, он начал наговаривать на магнитофон свои воспоминания, он готовился их напечатать в виде повести "Между двумя романами". Был даже анонс в журнале "Нева".
      К 1992 году все записки с мыслями и сюжетом были собраны воедино, и началась непосред-ственная работа над новым романом по его собственному методу: большое полотно, склеенное из листов ватмана, разбивалось на главы, и - пошло изготовление "лоскутного одеяла" (по выражению В. Д.), то есть приготовленные записки наклеивались в соответствующую колонку - главу. Таков был первый этап творения романа.
      Весной 1993 года Владимира Дмитриевича настигла тяжелая болезнь. И все-таки до самого конца его не покидала надежда: встанет и закончит роман. Оттого и не разрешал печатать уже готовые воспоминания. И только в последние дни показал рукой на папку с воспоминаниями - действуйте.
      Теперь, когда его уже нет с нами, мы, жена Владимира Дмитриевича и его дети, выполняем волю писателя.
      При подготовке повести использованы записи, сделанные в 1985 году, выдержки из интервью разных лет и рукописные заметки писателя.
      После напечатания "Белых одежд" прошло двенадцать лет. Помнит ли Дудинцева читатель ? После "Не хлебом единым" помнили тридцать лет, узнавали, радовались встрече. Владимир Дмитриевич как-то сказал: "Сильна наша Родина в первую очередь не оружием, хотя бы и самым страшным, а духовной высотой нашего народа. Как кидаются на каждую стоящую над привычной серостью книгу, сколько "гудят" о прочитанном, волнуются, в каких очередях стоят на художественные выставки, просят лишнего билета на концерт в консерваторию. Пока мы такие, нас не победить".
      Посмотрим, вспомнит ли нынешний читатель писателя, который не боялся рассказать ему правду об обществе, где мы живем, и пытался вооружить для борьбы со злом.
      Глава 1
      ЗНАМЕНАТЕЛЬНЫЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ
      1956 год. Двадцать пятое октября. Перед Домом литераторов - толпы народа. Вся улица Воровского, насколько охватывает глаз, - головы, головы, головы... Сегодня должно состояться обсуждение моего романа "Не хлебом единым". Окна, двери, крыша Дома литераторов забиты людьми. Чуть не на проводах висят. Тут и там шутливые плакаты вроде: "Пропустите меня, я Симонов!" Все так и было. Ничего в этом рисунке, ни капли, не утрировано. Даже не хватает конной милиции, которую кто-то вызвал.
      Общество ждало открытого слова - слова правды. И, видно, мне выпало такое счастье - сказать его, да еще быть понятым. После стольких лет лжи правда нуждалась в защите. Вот и собрались люди - защищать мой роман.
      Здание уже было набито до отказа. Пройти внутрь обычным путем - толпа бы нас и близко не подпустила. Каждый сам хотел попасть в здание. Это была прямо Ходынка какая-то, иначе не скажешь... Мы с женой, словно мелкие букашки, пробирались ко входу и не могли пробраться.
      - Я - Дудинцев, автор, пропустите, без меня обсуждение не начнется, тщетная мольба.
      - Знаем мы таких авторов, я сам автор, - слышалось в ответ. И вдруг, как маяк над толпой, - белая голова Симонова. Предусмотрительный, он позвонил из соседнего дома в ресторан Дома литераторов и договорился: в определенное время, с точностью чуть ли не до секунды, мы подойдем к двери ресторана, и нам ее откроют. Сверили часы - как на фронте перед атакой - и пошли. И вот, секунда в секунду, открывается дверь, мы в нее влетаем, как пробка из шампанского, а за нами - еще несколько человек. И тотчас же изнутри дверь подпирают бревном...
      Мы понеслись по коридору, как в комедийном фильме, сбив при этом официанта, у которо-го с подноса разлетелись котлеты. И ворвались в зал (теперь он называется Малым, а тогда был единственным: нового здания еще не было). Зал был переполнен, но нас с Симоновым ждали места в президиуме. Должен сказать, что со сцены открылась картина почти невероятная: люди сидели везде, где только можно, даже на полу, плотно стояли в проходах; в форточках окон торчали по несколько голов. Это, знаете, надо уметь пробраться каким-то образом на второй этаж, по трубам, что ли, и оккупировать все окна.
      Между тем в бурлящем море партера остались несколько пустых кресел, явно ожидавших важных гостей, ответственных товарищей. И действительно, через некоторое время смотрю: какие-то молодые люди расталкивают толпу, закупорившую вход, образуют свободную дорожку, и по ней проходят серьезные и строгие товарищи в хороших костюмах, садятся в приготовленные кресла и, как по команде, достают свои блокноты и авторучки с золотыми перьями.
      Наконец началось обсуждение. Вел его Всеволод Иванов, о котором я не могу не сказать несколько слов: это был настоящий рыцарь, человек благороднейший. Судите сами, когда-то, за несколько лет до этого, я подвизался в редакциях, подрабатывая на внутренних рецензиях. И на какую-то вещь Всеволода Иванова написал тогда отрицательную рецензию, чем помешал ее прохождению. Не помню уже, как это произошло и в чем было дело, - помню только, что был убежден в своей правоте.
      Так вот, поднялся Всеволод Иванов в президиум, любезно пожал мне руку и сказал очень яркое одобрительное вступительное слово о моей книге. Вот так, живешь и всю жизнь учишься у людей благородству... Выступало много писателей: Тендряков, Каверин, Лев Славин, Овечкин, Кетлинская, Михалков, критик Тамара Трифонова. Выступали изобретатели... Все как сговори-лись да, роман критичен, но его критика направлена против бюрократии, мешающей прогрес-су, его критичность следует в фарватере, заданном XX съездом, отвечает его духу... И еще добавляли: "Против могут быть только "Дроздовы"" (бюрократ из моего романа). "Дроздовы" молчали пока... Все шло хорошо, и Симонов, сидя рядом со мной, кивал головой, одобряя, как все развивается. Нужно было сохранить тот коридор, ту брешь, которую пробил этот роман в унылой и часто фальшивой печатной массе. Мой "Не хлебом единым" жил уже вне меня.
      А потом на сцену вышел Константин Георгиевич Паустовский. Я чрезвычайно уважал и сейчас уважаю этого человека и писателя. Но должен сказать, что еще в те времена, когда он приносил свои рассказы в "Комсомольскую правду", я замечал в нем некоторую, очень приятную кстати, инфантильность. Он был так непосредствен - этакое старое дитя, - и не чувствовалось в нем того тормозящего жизненного опыта, который должен контролировать каждое наше слово, каждый поступок. Его наивность, кстати, никому не приносила вреда, и мы, молодые работники "Комсомолки", с удовольствием читали его рассказы.
      И вот тут, обсуждая мой роман, он вдруг "осадил" выступавших до него: "При чем тут XX съезд! Что вы тут говорите! Дудинцев правильно выдал этим бюрократам, завесил им..." Я не цитирую, а лишь излагаю по памяти.
      Галерка, переполненная молодежью, - кстати, молодежь, видимо, представляет собой наиболее легкий материал, всегда в залах как бы всплывает, занимая места на самом верху, - тут же, как только Паустовский произнес эти слова, подняла крик, свист, затопала ногами и захлопала в ладоши. Константин Георгиевич, почувствовав контакт с молодежью и поощряемый ею, давай еще больше развивать эту мысль. Он рассказал о том, как ездил с "дроздовыми" в круиз по Средиземному морю, какие они все неграмотные и некультурные, прямо медведепо-добные со своими толстыми затылками... И все это он напрямую связывал с моим романом: здорово, мол, молодец Дудинцев, открыл нам глаза на эту страшную бюрократию!
      Симонов толкает меня коленом и кивает на тех, сидящих в креслах: у них у всех, как заведенные, забегали в блокнотах золотые перья.
      - Все пропало! - тихо говорит Симонов.
      И действительно - пропало... Пропало! За все это Симонов простился с креслом главного редактора "Нового мира" и был отправлен в "почетную ссылку" - на два года в Ташкент. А что означало для Симонова это место? Прежде всего он потерял возможность влиять на развитие общественной мысли, которую имел как главный редактор.
      Сегодня, оглядываясь назад, я думаю, что не только выступление Константина Георгиевича определило дальнейшие события. Среди "винтиков" партийной машины были и эксперты по вопросам идеологии - "инженеры человеческих душ". Конечно, они уже прочли роман и пред-ставили "куда надо" свои соображения. Наверное, так и было... Но я передаю то, что видел я.
      Вот что значит неосторожное слово. Как медведь из басни Крылова - убил булыжником комара на лбу пустынника. Я, конечно, говорю только о медведе, а не о ком-то еще.
      Но и это было не всё. К тому времени "Роман-газета" уже набрала и сверстала для своих двух выпусков мой роман. Уже меня сфотографировали для обложки, уже отпечатали контрольный экземпляр... Но это уже другая история.
      * * *
      И потом после обсуждения мы, оживленные, сидели за ресторанным столом. Кто угощал, не помню. В оплате стола я не участвовал, а каким-то образом все было замечательно оплачено, так что никто и не заметил. Рыцарь оплачивал. Были там Симонов, Михаил Светлов - пьяненький, Александр Альфредович Бек, Юрий Олеша, Сергей Михалков, Лагин был, кто-то вспомнил, Хоттабыч! Лагин обиделся. Есть у него и другие книги. В общем, много народа. Подняли тост за смелого редактора Симонова. Константин Михайлович задумчиво повертел рюмку в руке и поправил: "За редакторские поджилки, которые трясутся". И, как показало время, поджилки тряслись не напрасно.
      А пока за пиршественным столом все казалось возможным. Брешь в броне косности и лжи была пробита.
      В тот вечер мы много говорили: остроумно шутил Светлов, хвалил автора Сергей Михал-ков. Александр Альфредович развел руками и сказал: "Удивительно, я совсем не завидую!" Дорогой Александр Альфредович! Вот так, в своей особенной манере, вы не однажды защитили меня, но об этом речь впереди.
      Пожалуй, пора перейти к самому роману. Как пришел я к мысли написать такую, по тому времени, крамолу.
      Глава 2
      СОЦИАЛЬНЫЙ ЗАКАЗ
      Прежде чем перейду к истории создания и печатания моего "Не хлебом", придется сказать немного о тех специфических условиях, в которых творил советский писатель в то время.
      Реакция читателя на новую книгу, как известно, не одинакова. Она может быть и положи-тельной, и отрицательной. Причем положительной и отрицательной с множеством вариаций и оттенков, за которыми порой трудно увидеть, как лег замысел произведения на сердце читателя. И легли вообще. Но в этом многообразии присутствует одна легкоуловимая мысль: нужна ли читателю сама книга, ждал ли ее, торопил ли писателя с его сокровенным словом? Ждал ли? Главное в этом. Подобный вопрос задают себе и сами писатели. Задаю себе и я. Чувствуем ли мы, работая над произведением, ожидание читателя? Чем продиктовано это ожидание? Простым любопытством: что нового скажет автор, как откликнется на злобу дня, чем удивит? Или ожидания другого порядка - душу бередят сомнения, томится она в поисках ответа на вопросы, а вопросы сложные, как сама жизнь.
      Значит, книга должна быть ответом на вопрос, может быть, еще не произнесенный. Еще не сформулированный, только смутно тронувший сознание или чувства. И еще: ожидание-то связано с временем. Вчера книга была еще не нужна, тем более - позавчера. Нужна именно сегодня. Я исключаю эту конъюнктуру, у нее своя сфера проявления и свои оценочные критерии. Разговор идет о социальной потребности в книге, в определенной книге.
      Как бы я ответил на читательский и собственный вопрос?
      Наверное, я наделен каким-то таким чувством: вижу, что мысль, идея, занимающая меня, недостаточно смела, недостаточно ярка по сути, и если я вокруг этой идеи наворочу какой-то художественной ткани, то результат будет прямо противоположным задуманному. В редакции, куда я неизбежно должен буду отнести это сочинение, - его отвергнут. Садиться с таким ощущением за письменный стол нельзя, как бы ни было заманчиво само желание сказать что-то необычное, новое, занимательное по сюжету и мысли.
      Я сажусь за стол, когда меня "подпирает" и я каким-то внутренним чутьем угадываю, что "это" увидит свет, "это" нужно и ожидаемо читателем. В такие минуты я поистине счастлив. Работа начинается, и каждая страница приносит душевную радость.
      Трижды это чувство не подводило меня: когда писал роман "Не хлебом единым", "Новогоднюю сказку" и - "Белые одежды".
      Должен сказать, что еще до романа "Не хлебом единым" были напечатаны несколько моих рассказов в журналах "Огонек" и "Новый мир". А вообще, писать я начал давно. Первое стихотворениe появилось в "Пионерской правде", когда мне было двенадцать лет. Потом пошли рассказы. И уже тогда, по прошествии двух-трех лет моей "литературной работы", начало складываться это чувство предвидения. Начало складываться и постепенно оформилось, вот ведь какая штука! Вместе с тем тогда путь от замысла к воплощению был другим... Я работал корреспондентом газеты "Комсомольская правда", и мое появление в редакциях было частым, обязательным даже. Впоследствии, ругая меня с высокой трибуны за роман "Не хлебом единым" и желая хорошенько пригвоздить, Алексей Сурков точно заметил: "Этот Дудинцев имеет полированное хождение по редакциям".
      Сказал правду. Именно в те годы, когда я "полированно" ходил по редакциям, я столкнулся с так называемым "социальным заказом". Редактор, который меня приглашает (допустим, что это молодежная газета или журнал), говорит: - Дудинцев! У нас скоро Новый год. Давай-ка так через недельку принеси новогодний рассказ. И чтобы прямо в номер. Поскольку наш орган молодежный, значит, в этом рассказе должна присутствовать молодежь комсомол. Должно быть также производство, желательно металлургическое, но можно и машиностроение. Должно быть соцсоревнование. И непременно - любовь. Чтобы рассказ был интересным, вставь в него, помимо ударников, еще и отсталый элемент. Любовь же должна быть не просто любовью: через нее выяви различные качества положительных и отрицательных героев. Введи ревность, чтобы мешала герою выполнять план, тогда как счастливо разрешившийся любовный конфликт зажжет твоего положительного героя на перевыполнение этого производственного плана. И девушка должна быть комсомолкой, ударницей... Положительный конец в рассказе обязателен.
      Вот вам и "социальный заказ". Не всегда он формулировался столь обстоятельно, но в сознании молодого писателя в результате хождения по редакциям все эти параметры выстраивались в один типичный ряд.
      Так почему же это называли именно так - социальный заказ, - а не как-то иначе?
      Потому, что в то время фарисейски провозглашалось, как непреложный закон, удовлетворе-ние запросов, в том числе и духовных, рабочего класса. А запросы эти достаточно произвольно формулировали для художника бюрократы "люди с портфелями". По тому, как они представ-ляли себе духовный мир рабочего класса, можно судить об их, бюрократов, внутреннем мире. И каждый художник обязан был неукоснительно следовать этому "социальному заказу".
      Получив такой заказ, я отправлялся домой, запирался в комнате и в полном уединении начинал думать. И, знаете, постепенно я себя так натренировал выдумывать такие заданные рассказы... И по молодости даже считал, что это и есть единственно правильный метод работы.
      Однако нельзя и сказать, что это было просто трафаретом. Допускалось и даже не слишком ограничивалось какое-то разнообразие выдумки - главным условием была лишь определенная политическая цель. И тем лучше, если я все это расцвечу разнообразными приемами и поворо-тами сюжета, а уж коли приведу все к благополучному концу... Представьте себе, печатали, и нравилось!
      Социальный заказ и его требования возникли в начале тридцатых годов, а набрали полную силу примерно к тридцать седьмому году.
      Глядя из нашего времени в те годы, я могу сказать, что так преломлялась под руководством сталинской бюрократии жизнь для деятелей любого вида искусства. Как это выглядело для писателей, я вкратце рассказал. Теперь посмотрим, что происходило у художников.
      Это же явление у них представлялось несколько иначе. Если смотришь картины тех времен, то видишь угловатых мужчин с маленькими головами и огромными кулаками. Женщины непременно грудастые с огромными бедрами, - все для воспроизводства рода человеческого. Именно такими считались типичные рабочие и работницы. Вместо лица - пятно цвета хорошего загара. И ни одной мысли на лицах.
      Полная противоположность портретам Боровиковского, Левицкого - на тех люди мыслят. Помимо красоты, это яркие типы.
      А скульпторы изображали все больше людей с этакой кочергой в руке и торчащими вверх и врозь плечами. Все одеты в утрированно брезентовую робу.
      Таков был социальный заказ для художников и скульпторов.
      И скажу я вам вот еще что... Я этих персонажей обнаружил в американских мультфильмах. Вот какая штука... Такие же огромные бицепсы и одинаковые невыразительные лица. И рельеф-ные женские фигуры - даже у барсучих и мышей. А ведь по тому, что общество предлагает детям, видно, к чему оно идет. Получается, нынешние американцы похожи на тех нас. В этом обществе, которое мы привыкли воспринимать как вершину демократии, попахивает тоталита-ризмом. Я недавно видел американскую картину тех лет, когда у нас шел "Светлый путь" Александрова. Там некоему лицу говорят: "Ты не веришь в американскую мечту?" И все строго смотрят на него, как у нас на того, кто усомнился бы в победе коммунизма. Тут есть о чем подумать. К чему готовили нас... к чему готовят американцев? Но вернемся к нашему рассказу...
      Когда я после войны работал в "Комсомольской правде", социальный заказ был в самом разгаре. Но "крючок" социального заказа следовало поглубже прятать в "наживку" искусствен-ной художественности. Я писал тогда такие рассказы для "Огонька" и "Нового мира". Должен признать, что я медленно расставался с этим методом. Из глубины сознания поднималось что-то новое и с опаской выходило на страницы.
      Между тем для "Нового мира" уже тогда почти не существовало таких поправок, основан-ных на "социальном заказе". Тем не менее в повести "На своем месте", которую я написал для этого журнала, есть следы такого заказа и повышенного интереса к формализованному пролетарию и производству - даже не то что следы, а довольно заметные черты. А вот что касается интереса к человеческим чувствам, человеческой личности и свободному мышлению, тут действительно следы начинающегося выздоровления. Твардовский их заметил. И позвал этого автора, то есть меня - хотел посмотреть на него. И посмотрел, то есть сделал такие специфические круглые и озорные глаза, постучал по какой-то странице рукописи пальцем и сказал: "Ничего!" На этом и кончилась наша первая беседа.
      Это был, если не ошибаюсь, 1950 год.
      Однако болезнь вовсе не была изжита. И поэтому, когда редактор формулировал свой очередной социальный заказ (это касалось и газетных очерков), я закупал папиросы и, куря их одну за другой в запертой комнате, приводил себя в то состояние окуренности табачным дымом, когда сам себе казался похожим на античную старуху Пифию, которая склонялась над ручьем Гиппокреной, источавшим ядовитые пары, и, надышавшись ими, начинала предсказывать будущее.
      Так и я, продымившись табаком, одурев от него, все думал и думал о том, как же совмес-тить эти требуемые от меня качества будущего сочинения. И в конце концов это всегда получалось. Я был так хорошо натренирован, что заставлял себя сделать то, что от меня ожидали, и сдавал рассказ или какой-нибудь очерк к какому-нибудь празднику или очередной кампании. Причем удостаивался еще и похвалы.
      Социальный заказ как сила, толкающая художника к подлинному творчеству, и в самом деле существует. Однако он выглядит совершенно иначе. А вот как именно - об этом разговор пойдет позже.
      По истинно социальному заказу был написан мой первый роман "Не хлебом единым"... Никто мне не давал специального задания писать этот роман, никто не задавал каких-то параметров, как никто не рисовал для меня фона, который должен был преобладать в романе. Социальный заказ я получил непосредственно от общества - социума. И сразу куда-то исчезла Пифия.
      Я расскажу, как это получилось, но стоп...
      Глава 3
      НЕСКОЛЬКО СТРОК О СЕБЕ
      Думаю, не будет вредным сказать несколько слов о себе, открыть некоторые ранние страни-цы моей биографии, без чего, мне кажется, не всё будет понятным. Например, почему я, прожив семьдесят лет, так и не стал членом партии. Действительно, почему? Вступить в партию был у меня случай и не однажды. Это происходило так: какой-нибудь очередной парторг в редакции, где я работал, отводит меня в сторону и говорит примерно следующее:
      - Дудинцев, черт возьми, долго ты будешь так болтаться беспартийным?! Пора вступать в наши ряды!
      Я ему отвечаю:
      - Охотно. Готов хоть сейчас, но мне нужна рекомендация...
      - Так я же тебя хорошо знаю! Я первым дам тебе рекомендацию!
      - Отлично, - говорю я. - Наконец дождался этого дня.
      - Ну вот, давай пойдем и побеседуем. Должен же я знать, что там у тебя есть... Хотя что такого может быть в твоей биографии: ты человек молодой... Ну, пойдем!
      Мы уединялись, и я начинал рассказывать:
      - Я родился в помещичьей семье...
      Был такой род Жихаревых, владевший на юге России (теперь это Украина) крупным имением. В 1918 году, не успел я родиться и вдохнуть воздух окружающего мира, однажды нагрянули какие-то люди с винтовками и поставили к стенке - расстреливать - моих бабушку и мать. А мать-то со мною, полугодовалым, на руках. Застрелили бабушку, после чего подняли винтовку на мою мать... Но она взяла ее за дуло и опустила. Тут один из "гостей", более пожи-лой, чем остальные, видимо, он имел больше жизненного опыта и сердца, приказал остальным:
      - Оставьте их!
      Таково было мое крещение. Рассказываю об этом парторгу, а он отвечает:
      - Ну что ты, Володя, какая чепуха. Такое с каждым могло случиться, ты же тогда младенец был. Знаешь, давай мы с тобой как-нибудь встретимся и все решим...
      И больше он ко мне не подходил. Не подходил больше к нему и я.
      Я воевал. Был командиром пехотной роты. На войне было гораздо проще со вступлением в партию - помните: "Если не вернусь, прошу считать меня коммунистом". Но рекомендации мне не давали и тут. Я по своей какой-то наивности, немного посмущавшись, рассказывал... приведенные факты моей биографии, на что слышал в ответ:
      - Ну ты молодец, Дудинцев, что все так честно рассказываешь. Не скрывай прошлого, это самое главное.
      И на этом все кончалось.
      Мать рассказала мне, что мой отец, девятнадцатилетний штабс-капитан русской армии Семен Николаевич Байков, был расстрелян в Харькове. Родив меня в совсем юном возрасте, она в восемнадцать лет осталась вдовой.
      Юность моей матери была омрачена тяжкими испытаниями.
      Потеряв мать, расстрелянную в Жихаревке на ее глазах, она едет в Харьков, чтобы найти тело мужа. И находит его во рву среди трупов других, тоже выброшенных из госпиталя и убитых офицеров. Считается, молодость быстро лечит раны. Но след остался, конечно. Мама рано тяжело заболела и к пятидесяти годам умерла.
      У матери был хороший голос. Имела она и музыкальную подготовку - и стала артисткой оперетты. Попала сразу же на первые роли: "Запорожец за Дунаем", "Наталка-Полтавка" - все происходило ведь на Украине; мать была и неплохой пианисткой.
      Побыв год или два на сцене, она вышла замуж за Дмитрия Ивановича Дудинцева, моего отчима. Был он по профессии землемер - разъезжал по деревням и занимался размежеванием земель: наставлял теодолит - перед ним несли пеструю рейку - он махал рукой, что-то записывал в журнал, и все шли дальше. Я все это наблюдал с детства - он возил меня с собой.
      Это был интеллигентный человек дореволюционной закваски. Но говорю я это не потому вовсе, что мне милее дореволюционная жизнь. Нет, гораздо больше мне нравится современная жизнь, я не видел киноленты значительнее и интереснее.
      Когда-то я прочитал прекрасный роман Ч. Диккенса "История двух городов" о Великой французской революции 1789 года. И долго еще после этого сожалел, почему я не родился во Франции, да еще в то время - то-то интересное можно было написать! Какой размах событий, какие страсти! Но потом я понял: зачем мечтать о другом времени и месте, когда я счастливей-шим образом родился в своей стране и в свое время. Чудесное место и чудесное время! Замечательно сортирует людей, выявляя их глубинные качества!
      Эта страна, этот народ и это время подарили мне счастье литературного творчества - так что я отмечаю особую интеллигентность моего отчима не потому, что скучаю по дореволюцион-ному времени, а потому, что жизнь дала мне возможность увидеть настоящих интеллигентов, сравнить их с огромным числом людей, вовсе не интеллигентных, наблюдать тех и других в живом деле.

  • Страницы:
    1, 2, 3