Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Парадоксы и причуды филосемитизма и антисемитизма в России

ModernLib.Net / История / Дудаков Савелий / Парадоксы и причуды филосемитизма и антисемитизма в России - Чтение (стр. 34)
Автор: Дудаков Савелий
Жанр: История

 

 


Правда, есть одно исключение: в 1878 г. он написал литургию св. Иоанна Златоуста – в золотой фонд его наследия она не входит.) Позднее он несколько пересмотрел свое отношение к "Юдифи", но все же считал ее выдающимся произведением. Самого же А. Серова Чайковский не жаловал, не замечая, что вызывающее поведение Александра Николаевича было зеркальным отражением самомнения Чайковского: непризнанность таланта и постоянные кажущиеся и настоящие интриги конкурентов сократили жизнь этим двум столь разным людям. Но подвижническая жизнь композитора Серова вызывала уважение Чайковского: "Вспоминаю, как этот талантливый, очень умный и универсально образованный человек имел слабость никого не признавать, кроме себя, как он завидовал успехам других, как он ненавидел всех, кто пользовался успехом и известностью в его искусстве, как он поддавался часто самым мелким эгоистическим побуждениям. С другой стороны, как хочется ему простить это ради всего, что он перестрадал до тех пор, пока успех не выручил его из нищеты, неизвестности, приниженного положения. И все это он переносил с мужеством и твердостью ради любви к искусству. Он мог бы по рождению, воспитанию и связям сделать блестящую карьеру на службе, но охота к музыке взяла верх. Как больно мне было читать в его письмах его жалобы на то, что в среде семейства он не только не встречал поддержки, одобрения, но насмешки, недоверие, враждебность к его попыткам выйти из торной чиновничьей тропинки на тернистый путь русского артиста. Господи! какая загадка человек, – есть над чем призадуматься!"298 Действительно, человек – это загадка, что в полной мере относится и к Петру Ильичу Чайковскому.
 

Очерк 6
 
"ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС" НА ОКРАИНАХ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
 
КРОВАВЫЙ НАВЕТ

 
      «Многие народы вписали свои имена в тысячелетний мартиролог еврейства, но лишь немногие займут там такое видное – и, конечно, незавидное – место, как народ украинский. С середины 17-го века этот народ в моменты политической смуты исполняет "миссию" истребления еврейства с большим рвением, чем его предшественники в века крестовых походов. Самый последний подвиг его на этом поприще, совершившийся на наших глазах, превзошел по своим размерам все погромы и "резни" былых веков. Миссия Украины в истории еврейства, вероятно, еще не закончена…» Тяжелые и справедливые слова великого историка. И пророчество1.
      Прочтем несколько строк Н.И. Костомарова, отнюдь не самого большого почитателя еврейства: "Убийства сопровождались варварскими истязаниями: сдирали с живых кожу, распиливали пополам, забивали до смерти палками, жарили на угольях, обливали кипятком, обматывали голову по переносице тетивою лука, повертывали голову и потом спускали лук, так что у жертвы выскакивали глаза; не было пощады грудным младенцам. Самое ужасное остервенение показывал народ к иудеям: они осуждены были на конечное истребление (курсив мой. – С. Д.), и всякая жалость считалась изменою. Свитки закона были извлекаемы из синагог: казаки плясали на них и пили водку, потом клали на них иудеев и резали без милосердия; тысячи иудейских младенцев были бросаемы в колодцы и засыпаемы землею. По сказанию современников, в Украине их погибло тогда до ста тысяч, не считая тех, которые померли от голода и жажды в лесах, болотах, подземельях, и потонули в воде…"2 Я всегда испытываю неловкость, разговаривая с евреем-украинофилом. Пример тому – в поэме Михаила Светлова "Хлеб" (1927), где жертва погрома прощает погромщику смерть своих детей:
      "
 
Извиняюся, Либерзон,
За ошибку свою извиняюсь!
Был я очень уж молодым,
И к тому же довольно пьяным…" …
И стучит, стучит учащенно
Сердце старого Либерзона.
Эта речь его душу греет,
Словно дружеская услуга…
Извиниться перед евреем –
Значит стать его лучшим другом.
"Я очень доволен!
Я рад чрезвычайно!
Допускаю возможность,
Что погром – случайность,
Что гром убил моих дочерей,
Что вы – по натуре
Почти еврей… ….
Глухо стучит одинокий маятник…
Игнатий Петрович,
Вы меня понимаете?"
Только ветер и снег за окном,
И зари голубое зарево,
И сидят старики вдвоем,
По-сердечному разговаривая…3
 
      В последнее время наблюдаются попытки пересмотреть историю Хмельнитчины. "Защитники" украинцев указывают на тенденциозность еврейских хроник и документов, объясняемую, в частности, тем, что их авторы обращались к западным общинам за материальной помощью и потому-де сгущали краски. Действительность была намного лучше… Не вдаваясь в бесполезную полемику, приведем лишь краткое свидетельство нейтрального источника. "Отписка Вяземских воевод с вестями о событиях в Польше, о казацкой войне, о взятии казаками Гомеля" (6 июля 1648 г.): "…Да они ж де (казаки) взяли город Гомель, и в том де городе побили жидов человек с восьмсот, а с женами и детьми больши дву тысечь… Сведения эти доставлены воеводе посадским человеком Федькой Вязниным, собравшим их в Дорогобуже, в Смоленске и в Могилеве"4.
      Интересно в связи с нашей темой проследить биографию такого писателя, как Иероним Иеронимович Ясинский (1850-1931).
      Человек, родившийся в польско-украинской помещичьей семье, в дворянской усадьбе, со всеми ее лубочными аксессуарами дореформенного времени, студент естественного факультета Киевского университета, увлеченный народничеством и экспериментами в области женской эмансипации, писатель так называемых передовых взглядов, становится на крайне монархические позиции, редактирует такой солидный орган, как "Биржевые ведомости" (1898-1902), публикуется исключительно в консервативной прессе, развлекается писанием скабрезных романов и повестей, занимается мистицизмом и увлекается модернизмом – и так вплоть до 1917 года. Что ж здесь удивительного? Мало ли кто начинал левым, а кончал правым лагерем? Тот же Федор Михайлович, например… Так оно, и не так. Нашего героя, когда ему было уже под 70 и он имел вполне устоявшийся социальный облик, "вдруг" озарил свет Октября (как он деликатно пишет в воспоминаниях, "внезапный большевизм"). И он верой и правдой, в меру своего скромного дарования, служит советской власти. "Грязный, злой старикашка" (по характеристике М. Горького) становится членом ВКП(б)! Это ли не метаморфоза?
      Кстати сказать, "дьявольская власть" не всегда отвергала единомышленников Ясинского. Да, она расстреляла М.О. Меньшикова, но из того же монархического и юдофобского лагеря в своей постели, может быть и холодной, но своей, умерли и Д.И.
      Иловайский, и В.В. Розанов, и В.П. Буренин, и С.А. Нилус, и даже В.К. Саблер – лица с вполне определенной репутацией.
      Имеются сведения об известной близости Ясинского к органам, а именно к отделу, курировавшему оккультные дисциплины5. Личность загадочная, колоритная, юродствующая, со странно-азиатской внешностью, склонностью к позерству и легендой о матери-калмычке. Последнее – ложь, как и позирование для картины Владимира Маковского "Вечеринка". Впрочем, находится мемуаристка, которая в общем с симпатией пишет об этом странном человеке6.
      Старый хамелеон сотрудничает в советской прессе. Здесь и редактирование в Пролеткульте журналов "Красный огонек" (1918) и "Пламя" (1919), и написание "революционной" трагедии "Последний бой" (1919), где треск пулеметов заглушает здравый смысл, а если нужно родной партии, то он переведет и юношескую поэму Ф. Энгельса "Вечер" (1923). Выходят несколько сборников стихотворений с доминантной марксистской фразеологией на исторические темы, названные одним критиком "бездарным стихотворным вздором"; хуже, намного хуже "революционного" творчества, скажем, К. Бальмонта времен первой революции. Короче, мастер на все руки. Обычно из его творчества последнего периода выделяют книгу мемуаров "Роман моей жизни" (1926), как бесспорно имеющую историко-литературное значение. Смеем думать, что и к этой книге следует относиться с большой осторожностью: хитроумный приспособленец и свое прошлое приспосабливает к коммунистическому настоящему. Любопытно, как он задним числом приписывает себе "большевизм", используя свои переводы из Ницше: "Печатал свои стихи, главным образом, переложения философских афоризмов Ницше, придавая его сверхчеловеку облик большевика". И это пишется без тени стыдливости или юмора7. Сейчас любят говорить о связи фашистской идеологии с коммунистической.
      Осталось только спросить "большевика" и "нациста" Фридриха Ницше, согласен ли он быть их идейным отцом?
      Иероним Ясинский написал несколько антисемитских произведений. Что двигало пером писателя, трудно сказать. Может, дух времени. В романе "Юрьева могила" (1896) все подчинено очернению еврейства.
      Стоит привести несколько шедевров: "…Шлемка не дурак, но жид, а нет очень умных жидов. Наш брат нравственнее жида, и только потому нам не все удается: а если бы мы наплевали на нравственность, о-е-ей – был бы жидам мат! Мало ли жидов передушил тот же Плугавин"8. Очаровательное эссе о преимуществе безнравственности! Или убежденность автора и его персонажа в особой любви евреев к золоту: «"Золото надо собирать", – печально и с убеждением произнес меламед».
      Ну и уж, конечно, вера во всемирное еврейское правительство, ставшая к этому времени – к середине 1890-х годов – общим местом, и болтливые евреи, с гордостью говорящие о своих успехах: «"Слыхали вы про еврейский всемирный союз?" – простодушно спросил Нохим». И дальше перечень сильных мира сего – евреев: тут и лорд Биконсфилд, не дающий покоя Федору Михайловичу, и Ротшильд (опять-таки по Достоевскому – "еврейская идея"), и Монтефиори, и барон Гирш, и прочие менее известные имена, но требование у всех одно: "Они утверждают, что не силою мы построим наши дома рядом с домами замечательных европейских государей, а процветающим золотым рогом!" Собеседник Нохима, помещик Корицкий, подыгрывает "глупому еврею": "Он нам все жидовские секреты выложит. О всемирном союзе евреи скрывают". – "Глупо скрывать", – ответствует Нохим9. Наконец, задается сакраментальный вопрос: "А человеческую кровь евреи употребляют?" Собственно, весь роман подчинен этой теме: возможности ритуального убийства у евреев. Ясинский хитрит – ясного ответа нет, но он склоняет читателя в сторону такой возможности. Еврейский читатель был потрясен. Максим Белинский (псевдоним Ясинского, взятый по девичьей фамилии матери) считался писателем демократического лагеря, сотрудничал в "Отечественных записках". "Салтыков произвел вас из унтер-офицеров в капитаны, а Гончаров – в полковники", – сказал начинающему писателю А.И. Урусов, имея в виду литературных крестных отцов Ясинского10. Но со временем он меняет свои позиции. Правда, Оскар Грузенберг, специально отозвавшийся в литературной заметке о романе "Юрьева могила", обнаружил зачатки юдофобии и в предыдущих изданиях "блаженного Иеронима": "Жид и клубничка, клубничка и жид – таковы, по преимуществу, его литературные темы"11.
      При чтении этого романа испытываешь чувство неловкости: иногда кажется, что автор просто дурачит читателя, но нет, это слишком серьезные вопросы, чтобы заниматься шутовством. Конечно, герои этого творения – куклы, носители идей. Но это не значит, что сам автор плохо знает материал. Скажем, тот же самый помещик Корицкий вспоминает о "забавах" своего деда, склеивавшего расплавленной смолой бороды несчастных евреев. "Терпели", – удовлетворенно констатирует рассказчик.
      Да и автор не скрывает массовой резни, учиненной украинцами. Объяснение – социальный гнет. Естественно, Ясинский злоупотребляет словом "христианство". "С одной стороны, они (евреи) являлись пособниками польских панов в деле религиозного угнетения крестьян, а с другой – экономическими вампирами края"12.
      Гнет – гнетом, а убийство – убийством: на весах совести они не уравновешиваются.
      Кстати, это общее слабое место всех защитников "жидотрепания", и наш автор не исключение.
      Любимый литературный прием Ясинского – это введение в текст наукообразия. Для этой цели в романе появляется профессор – этнограф и историк Павел Иванович Кленович. Вероятно, в его образе выведен историк Юго-Западного края Владимир Бонифатьевич Антонович (1834-1908) – поляк, принявший православие из-за "горячей любви к украинскому народу", как он объяснил в своей "Исповеди". В "Юрьевой могиле" есть одна ссылка на него. Возможно, имеются у этого героя и другие прототипы, например, два Леонтовича – Федор и Владимир. Федор Иванович (1833-1911) – историк права, сотрудничавший и в еврейской прессе и писавший по еврейскому вопросу ("Что нам делать с еврейским вопросом", 1882). Кое-что из его идей заимствовано Ясинским, в том числе и постулат о том, что еврейская культура идет вразрез с бытом окружающих народов и что равноправие возможно лишь при условии отвержения еврейством своей "своеобразной культуры", на что потребуется много веков. Другой Леонтович – Владимир Николаевич (1866-?), украинский бытописатель. В пользу предположения о том, что именно они прототипы героя романа, говорит и созвучие фамилий. Имеется еще один претендент на эту роль. Ясинский был лично знаком с археологом и историком Адрианом Викторовичем Праховым, исследователям памятников старины на Волыни, в том числе и склепа князей Острожских. Ясинский о его трудах опубликовал статью в "Вестнике Европы" и оставил о нем воспоминания, где указал, что часть драгоценных вещей из склепа князей Острожских застряла в доме уважаемого ученого: "Предметы, описанные им в усыпальнице князей Острожских, заслуживали внимания и являлись, на мой взгляд, скорее всего достоянием государственного музея. Но золотые перстни древней флорентийской работы стала носить Эмилия Львовна, а великолепные серебряные канделябры, в рост человека, застряли в ее гостиной"13. Это та Эмилия Львовна, в которую был влюблен М.
      Врубель и образ которой он запечатлел в знаменитой "Богоматери".
      Герой-профессор на многих страницах объясняет историю ритуального навета, в который он не верит, но все же… На вопрос старого помещика Кондратия Захаровича Корицкого, отрицает ли наука возможность совершения евреями ритуальных убийств, он получает пространный ответ: "Было время, когда у евреев существовали человеческие жертвоприношения. Обрезание представляет собою след древнего кровавого обычая. Во время исхода израильтян из Египта были истреблены первенцы у притеснителей избранного народа. Возможно, что среди евреев есть последователи фанатической старины – какая-нибудь секта вроде нашей хлыстовщины, имеющая отдаленную связь с жидовством, которое в форме антитринитарианства одно время сильно волновало южную Россию и Польшу. Но это только гипотеза. Как-то невольно цепенеет язык, когда поднимается вопрос об употреблении евреями человеческой крови. Дышит чем-то средневековым и варварским от таких разговоров.
      Мы вооружаемся против всех ученых, которые не только тенденциозно, а совершенно беспристрастно решились бы приподнять завесу с тайн еврейского быта и еврейских религиозных воззрений. Мы бессознательно помогаем еврейству преследовать его врагов, причисляя к ним нередко и наших собственных друзей.
      Лично я, например, не верю в то, что евреи употребляют христианскую кровь. Но я помню один разговор свой с покойным Николаем Николаевичем Костомаровым. Он находил, что есть много исторических фактов, и даже почти современных нам, которые нельзя опровергнуть"14. Собственно, профессор, сообщая, что он не верит в кровавый навет, свои же собственные слова тут же дезавуирует, ссылаясь на нашего старого знакомого Костомарова (который, как мы помним, на эту тему, по свидетельству писателя Д.Л. Мордовцева, не любил говорить). Профессор начинает приводить "невыгодные факты", начиная от седой старины, когда существовала общая уверенность в питье крови младенцев и вплоть до новейших времен. Павел Иванович указывает на обвинение евреев в распинании детей еще в V в. в Сирии. Затем идет Прага XI в., когда шесть евреев были зашиты в мешки и утоплены за "иглоукалывание" младенцев. Перечислить все процессы ученый не в состоянии, он сообщает, что их были десятки; останавливается лишь на самых "замечательных". Вроде процесса в Вене в 1420 г., когда за убийство троих детей были сожжены 300 евреев. Кстати, евреи, по словам профессора, не брезговали также девицами и взрослыми. Чтобы усилить эффект, приводится ссылка на уличение крещеными евреями в злодеяниях своих бывших единоверцев. В подтверждение мысли, что в обвинениях против евреев "что-то есть", он отмечает общность в описании совершаемых убийств: исколотое тело, выпущенная кровь и труп, обычно находимый закопанным в лесу. Не обошли кровавые судилища и Польшу, хотя король Сигизмунд оправдал невинно осужденных и вообще, считая обвинения евреев в подобных преступлениях нелепостью, запретил проведение ритуальных процессов. Дело происходило во второй половине XVI в., но через несколько лет сам Сигизмунд казнил евреев за подобные преступления.
      Профессор неплохо проштудировал книгу Пикульского "Злость жидовская" (или Евангелие антисемитов от Ипполита Лютостанского), отсюда множество фактов из истории Западного края, включая историю младенца Гавриила. Равно и ссылка на Костомарова, приводящего "факт" вытягивания жил из студента Киевской духовной семинарии. Совсем дико выглядит случай в Житомире, уже в новое время, в 1753 г., когда по обвинению в убийстве трехлетнего мальчика были четвертованы евреи после вполне христианских пыток: тела шести из них обмотали смолистой пенькой, сожгли руки, вырезали три ремня из спины и т. д. После раздела Польши, как по мановению волшебной палочки, прекратились обвинения евреев в ритуальных убийствах. Профессор сослался на высочайший указ императора Александра I, запретившего даже принимать подобные дела к дознанию. Но наиболее нашумевшие обвинения в XIX в., напоминает профессор, кончались осуждением евреев. Он рассматривает два дела: в Грузии ("Сурамское дело") 1850 г. и Саратовское дело 1853 г.
      Надо отдать должное этнографу Кленовичу, который указал на двурушничество князя Воронцова по Сурамскому делу: с одной стороны, в письме к Мозесу Монтефиори он пытается выглядеть просвещенным европейцем, с другой стороны, убежденный в виновности евреев, отправляет в ссылку не только предполагаемых убийц, но и членов первой медицинской комиссии, которая сделала выводы в пользу евреев. Из письма М. Монтефиоре к Воронцову: "Лондон, 6 марта 1851 г. Его светлости, князю Воронцову… восемь самых ученых евреев… брошены были каждый в отдельную темницу и подверглись пытке, чтоб вынудить у них сознание; вследствие этой пытки двое из них умерли… Я далек от мысли, чтобы приписывать участие в этом деле Вашему благородному и человеколюбивому духу, но глубоко убежден также в невинности моих несчастных единоверцев (как оказалось на деле об ужасном обвинении дамасских евреев, которого полная несостоятельность была доказана до очевидности), и зная также, как легко подобные обвинения находят веру и как заразительно они распространяются, я почтительнейше, но усерднейше прошу Вашу светлость озаботиться, чтоб дело было вполне исследовано, и употребить Вашу высокую власть, чтоб дело приведено было к справедливому окончанию…" Из ответа кн. Воронцова: "Сэр!… Я должен спешить… чтоб известить Вас о получении Вашего письма и поблагодарить Вас от всего сердца за благосклонные Ваши обо мне отзывы, к тому же я хочу объяснить Вам, что известия Ваши, полученные о Сурамском деле, не совсем точны. Никакая пытка не была и не могла быть употребляема относительно обвиняемых. Долг истины обязывает меня торжественно протестовать против этого обвинения. Пытка не только совершенно противна нашим теперешним законам, но была уничтожена еще при Екатерине, еще прежде, чем она была отменена во Франции Людовиком XVI… Наши законы о судопроизводстве полны снисхождения к обвиняемым… высшая администрация может только ускорить несколько производство. Это было сделано мною в деле сурамских евреев; и хотя я сам никогда не верил особенно в их виновность, но не имел права прерывать ход правосудия… Я продолжал настаивать на его ускорении и теперь меня известили, что никаких законных доказательств виновности подсудимых не найдено и потому они оставлены в подозрении. Это решение дало мне право освободить обвиняемых, отдав их на поруки, что и было тотчас мною исполнено…"15 Из письма кн. Михаила Семеновича Воронцова к Михаилу Петровичу Щербинину:
      "Санкт-Петербург, 13 декабря 1855 года.
      Я очень любопытен знать, как у Вас окончилась история жидов из Сурама, обвиненных в том, что они по суеверию их секты умертвили ребенка… Во время моего двукратного пребывания в Боржоме, я удостоверился в действительности убийства, совершенного евреями; было бы жалко, если бы их оставили в Сураме или в окрестностях только под надзором потому, что кроме их преступления, присутствие их здесь – есть бедствие для крестьян, которые занимают у них деньги и становятся как бы их крепостными"16. И это пишет один из самых просвещенных людей России, в общем покровительствовавший евреям в Новороссии. Характеристика, данная Пушкиным, видимо, не может быть обжалована потомками Его Светлости…
      Оппонент почтенного профессора, сын помещика Корицкого, Николай Кондратьевич, человек испытывавший мистическую тягу к еврейству, указывает, что инспирировал ритуальные обвинения против евреев орден иезуитов. И именно то, что после раздела Польши орден был запрещен, способствовало почти полному исчезновению подобных обвинений. Он же ссылается также на то, что и во времена средневековья на стороне евреев выступали лучшие умы Европы, например, Эразм Роттердамский, защищавший Талмуд от костров. Профессор подхватывает мысль своего противника и указывает, что Талмуд почти тысячу лет подвергался преследованию как светских, так и духовных властей, императоры и папы издавали декреты о его уничтожении, пока папа Климент V (начало XIV в.) не потребовал подробного разбора Талмуда, и лишь тогда выяснилось, что никто и никогда из христиан не читал этот "замечательный памятник народной мудрости"17. Именно благодаря папе были созданы кафедры еврейского, халдейского и арабского языков с целью перевести Талмуд на европейские языки. Но перевод не был сделан: ни христианами – из-за трудности текста, ни евреями – им "не было расчета знакомить христиан с Талмудом во всех его подробностях"18. "Беспристрастный эксперт" приводит два мнения: апостата Иоанна (Иосифа) Пфеферкорна (1469 – после 1521) и его главного обличителя Иоанна фон Рейхлина (1455-1522), немецкого гуманиста и гебраиста, который первый ввел преподавание еврейского языка в университетах.
      Рейхлин считал Талмуд произведением "близких родственников Иисуса Христа".
      Преследуемый недругами, Рейхлин нашел защиту у крупнейших европейских гуманистов – Эразма Роттердамского, Ульриха фон Гуттена, Сикинтена и курфюрста Фридриха.
      Будет уместно добавить, что даже Пфеферкорн категорически отрицал наличие у евреев ритуальных убийств и требовал, чтобы это обвинение было снято с евреев официально и окончательно.
      Здесь же можно, по крайней мере вкратце, рассмотреть отношение к ритуальным процессам русской православной церкви. К ее чести – ни в одном из нашумевших процессов вплоть до дела Бейлиса Синод никогда не выступал подстрекателем, в отличие, скажем, от католической церкви в Польше. Даже в деле Бейлиса религиозным экспертом выступил ксендз Пранайтис. Тем более интересно, что вопрос о кровавом навете неоднократно разбирался в церковной литературе. Так, в "Киевских епархиальных ведомостях" в погромном 1881 г. была опубликована анонимная заметка, присланная в редакцию из сельского прихода. Правда, надо добавить, что "Киевские епархиальные ведомости" выходили под редакцией профессора Ивана Игнатьевича Малышевского (1828-1897), крупного историка церкви, автора монографии "Евреи в южной Руси и в Киеве в X-XII вв." (1878), вполне научного и честного труда.
      Малышевский счел своим долгом в примечаниях указать, что "редакция надеется оказать услугу почтенным и самим сельским пастырям, давая видеть, что в их отношениях к низшим членам причта есть нечто такое, что настоятельно требует исправления". Туманность этого замечания вызвана явно цензурными причинами, а понимать его следует в том смысле, что сельские священники обязаны объяснять простому народу, что евреи не приносят человеческих жертв, и соответственно удерживать чернь от обычных пасхальных погромов.
      Автор заметки указывает, что в мрачное средневековье в эту легенду верило не только низшее сословие. Бывали времена, когда подстрекателями против евреев выступали владетельные князья и короли, инспирируя крестовые походы и убивая тысячи ни в чем не повинных. Что же касается современности, то "и в настоящее время, по крайней мере в низших классах христианских обществ, эта легенда находит себе полную веру. Несмотря на все старания со стороны лиц, близко знакомых с иудейством, разъяснить эту легенду, доказать ее несовместимость с иудейским вероучением, строго запрещающим употребление крови вообще, особенно же крови человеческой, несмотря на разъяснения следственных комиссий по делам этого рода, возбуждавшимся в разное время против евреев и всегда прекращавшимся по недостатку прямых улик, несмотря на все это христианские народы остаются в убеждении, что евреи питаются кровию их детей. Есть даже на русском языке специальные сочинения, доказывающие, что действительно закалывают в известное время (пред Пасхою) христианских детей и из крови приготовляются пасхальные блюда и проч."19. Объяснение этому факту автор видит в экономической эксплуатации евреями народных масс. Евреи, прозванные пиявками на народном теле, высасывающими все до последней капли крови, воспринимались народным сознанием буквально. Вероятно, сельский священник имел в виду определенный троп, метонимию, ибо дальше говорит: "Нужды нет, что буквально понятая легенда не находила себе оправдания, а напротив, постоянно опровергалась; ее внутренний смысл не только постоянно подтверждался, но и принимал все более и более осязательные и угрожающие формы. Если евреи не высасывают из христиан крови в буквальном смысле, которая им не нужна и противна, то без всякого сомнения, со сказочною алчностью вампиров, они высасывают нечто другое, похожее на кровь, не менее крови яркое и сверкающее и в нынешнем веке не менее драгоценное – христианское золото. Если евреи не трогают христианских детей в собственном смысле, как показывает эта легенда, то наши дети природы, доверчивый простой народ, без сомнения служат жертвами их кровожадности. Таким образом, вся легенда об употреблении евреями христианской крови есть не более как иллюстрация к русскому выражению: кровопийца и живодер. По своему смыслу она имеет ближайшее отношение к ветхозаветной притче (Притч. 30, 15) о пиявице, имевшей две дочери, из которых одну звали давай и другую давай, и никогда не имевшей дочери по имени: возьми"20. Любопытная защита от навета, недалеко ушедшая от юдофобских излияний "Нового времени". Все же мы должны взять в расчет, что эта статья явно была направлена в защиту от погромов. Добавим, что русские кулаки – господа Колупаев и прочие – грабили свой народ не менее, чем евреи. Но русский кулак всегда имеет фамилию; евреи же безлики, они едины в своей страсти к обогащению. Можно возразить, что бессовестная эксплуатация преследовалась и должна быть преследуема законом. И на этот закон вполне справедливо ссылается автор, не замечая, что алчность и бесчестная нажива сурово осуждается Библией, а значит и еврейством: «Есть род, у которого зубы-мечи, и челюсти-ножи, чтобы пожирать бедных на землеи нищих между людьми. У ненасытимости две дочери: "давай, давай". Вот три ненасытимых, и четыре, которые не скажут довольно». (Книга притчей Соломоновых.3014,15):
      Другой вопрос, который поднимается в диспутах между этнографом и естествоиспытателем, – это вопрос о социанах (называемых также и "арианами").
      Собственно, это вопрос, касающийся перехода христиан в иудаизм. Профессор связывает все течения антитринитариев с приматом в их религиозных представлениях Ветхого Завета. Польша – страна, в свое время, в XII в., приютившая спасшихся альбигойцев. Всевозможные религиозные движения находили в ней почву для своего существования. Перечислять все эти сектантские отпочкования от католицизма довольно трудно: отчет профессора в романе занимает несколько страниц. Для нас важнее следующее: Кленович считает, что часть социан, равно как и других сектантов, переходили в иудаизм. Причем он вынужден признать, что город Раков в Польше, столица социан, становится "Сарматскими Афинами". Они процветают как экономически, так и нравственно. Академия в Ракове опережает свое время на несколько столетий: наряду с общепринятыми науками, в ней преподаются различные ремесла – обязательные дисциплины для студентов! В 1602 г. там училось до тысячи юношей различного вероисповедания; была также устроена типография. В рассказ о социанах, кстати, вкраплена небольшая инвектива против Толстого и Бондарева: "Учение социан, помимо догматической стороны, сводилось к тому, что теперь Лев Толстой считает этикой: социане отрицали суд людской, объявляли недозволенным для своих последователей пользоваться властью и оружием, вести войны и казнить преступников и проповедовали физический труд"21.
      Но, увы, огорчается этнограф, ввиду близости социанского догмата к иудейскому монотеизму несчастные социане стали "ожидовляться". Оказывается, евреи в Польше занимались прозелитизмом. Центром еврейской пропаганды становится Киев. Именно из него выехал с миссионерской целью на Русь Схария, основатель секты жидовствующих. То, о чем церковные историки и советские прагматики говорят глухо и сквозь зубы, у Ясинского сказано прямо. Да, не исчезли жидовствующие и в последующее время, они поддерживали связи с литовским еврейством. Писатель устами профессора без обиняков связывает последующих вольнодумцев с жидовствующими и социанами: Матвея Башкина, игумена Артемия, Феодосия Косого, Вассиана, Игнатия. Некоторым удалось бежать от репрессий в Литву. Особенно выделяется среди этой группы Феодосий Косой, признававший единого Бога и десять заповедей, отрицавший Троицу, божественность Иисуса, считавший евангелистов и отцов церкви повествователями, отрицавший церковную иерархию, монашество и т. п.
      Церковные обряды Косой называл идолослужением и детскими комедиями, за иконами признавал в лучшем случае художественную ценность, обычно называя их идолами. Он шел еще дальше, как бы в будущее: храмы предлагал обращать в художественные музеи, больницы, гостиницы, публичные залы для чтения лекций. Отрицал он не только церковную власть, но и светскую. Отсюда неприятие войн, войска, рабов и господ как противоречащих самой идее того, что называется христианством.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48, 49, 50, 51, 52