Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Один счастливый день

ModernLib.Net / Короткие любовные романы / Доронина Анастасия / Один счастливый день - Чтение (стр. 1)
Автор: Доронина Анастасия
Жанр: Короткие любовные романы

 

 


Анастасия Доронина

Один счастливый день


Радио бубнило, как будто в насмешку:


«Сегодняшний день принесет вам много встреч, обнадеживающих переговоров, откроются заманчивые перспективы! Не исключено, что вы встретите человека, с которым вас ждет романтическое свидание при свечах! Гармоничная космическая ситуация способствует Вашему финансовому благополучию!!!»


Катя протянула руку и свернула шею невидимому диктору. Слащавый до приторности голос захлебнулся и замолк, но воцарившаяся следом тишина ударила по нервам прямо-таки наотмашь. Не снимая плаща, усыпанного бусинками дождя, Катерина плюхнулась на свое рабочее место и заревела.

— Ты что?! — сидящая напротив коллега и подружка на минуту опустила зеркальце и захлопала твердыми ресничками. — Катька! Ты что?! Шефа встретила, да?

— По… почему-у… шефа? — икнула Катерина, зажмуриваясь, чтобы остановить черные потеки, которые, уже ползли по щекам, как дождевые черви.

— Так а ты чего ревешь-то? Я думала, ты с Михалычем столкнулась… Он уже два раза заходил, тебя спрашивал. Ну ты даешь — опоздала на двадцать минут! Шеф уже фиолетовым дымом исходит!

— У-у-у! — тихонечко взвыла девушка, роняя голову на сжатые кулачки.

— Да случилось-то что, я тебя спрашиваю?! Катька!

Маринка вышла из-за стола, кинув взгляд на свое отражение — теперь уже в оконном стекле, — подошла к ревущей подруге и стала осторожно встряхивать ее за плечи.

— Кать, ну?!

Быстрым движением размазав по лицу раскисшую тушь, Катерина кинула перед Мариной свою сумочку. Кожаное нутро крохотного чемоданчика щерилось длинным поперечным надрезом. Мельком глянув на испорченное имущество, Катерина снова приглушенно всхлипнула и закрыла лицо выпачканными в потекшей косметике руками.

— Ой, мамочки! — взвизгнула Маринка. — Порезали?! Где?

— Ввв… в метро, — всхлипнула Катерина. — Ой, мамочки! Когда?

— Т-только что…

— Ой, мамочки! И сколько?

— Все, что было… Всю зарплату…

— Ой, мамочки…

Маринка почувствовала внезапный прилив смущения и неловкости, который всегда испытываешь при виде облапошенного ворами или грабителями человека. «Хорошо, что в метро я так внимательно смотрю по сторонам! Со мной такого никогда-никогда бы не случилось!» — не удержавшись, подумала она, но моментально устыдилась этого невольного торжества.

— Ну Кать, ну ладно тебе, ну со всеми бывает, слышь! — погладила она рыдающую Катерину. — У меня дядьку в прошлом году в Сочах так распотрошили, даже на телеграмму домой денег не оставили! Он два дня в шортах и сланцах на вокзале ночевал, одной водопроводной водой из мужского туалета питался! А тут всего какая-то зарплата. Ты ж в родном городе! Да ну брось ты, прорвемся, ну Ка-атя!

Она кинулась к своему столу и, вытряхнув на него содержимое собственной сумки, подхватила выпавшую последней упаковку бумажных платочков. Стеклянный циферблат строгих офисных часов показывал половину десятого утра.

— На, утрись. Да не рыдай ты, господи! В сравнении с вечностью это все пустяки! С голоду не помрем, честное слово! Кофе будешь?

Катя махнула рукой, что можно было истолковать в любую сторону. Обрадованная Маринка ткнула ярко-вишневым маникюром в кнопку стоящего на подоконнике чайника.

— Зеркало возьми, — предложила она, глядя, как еще всхлипывающая Катерина промокает платочком глаза и щеки.

— Давай…

Несколько минут в небольшом кабинете было тихо, если не считать за нарушителя тишины шумящий чайник. Две девушки — одна жгуче-черная брюнетка с крупными кольцами волос, падающими на спину и плечи, ярко накрашенная и одетая в блузку, достаточно прозрачную — в такой не засидишься в старых девах, — скоро зазвенела у подоконника кружками и ложками. Вторая, невысокая шатенка со школьным пробором и забавным вздернутым носиком, скомкав последний платочек с серо-розовым налетом бывшего макияжа, наконец-то поднялась и со вздохом стала снимать мокрый кожаный плащ. Под ним оказался строгий черный в синюю полоску костюм с выправленным из-под него белоснежным воротничком блузки. Типичная конторская работница.

Все еще шмыгая носом, Катя села обратно за свой стол и, пригладив прическу, нацепила на носик очки с большими квадратными линзами. Последний штрих к образу классической офисной служащей!

— Марин, а что Игорь Михайлович, — она имела в виду шефа, — приходил зачем? Контроль рабочего времени?

Марина помедлила с ответом. Искоса глянув на подругу черными как смоль, армянскими глазами, она поддела ногтем упавший на лоб мягкий завиток:

— Ну ты только не расстраивайся еще раз, пожалуйста… Ты там в отчете вчерашнем что-то накосорезила.

Катя нахмурила брови и превратилась в совсем уж ученого сухаря. Очки и гладко забранные в узел волосы с ровным пробором не Портили ее миловидной внешности, но вот Это всегда серьезное выражение лица, усугубленное перечеркнувшей гладкий лоб морщинкой, создавали впечатление безусловной неприступности. Что, кстати, вовсе не было правдой. Но в их адвокатской конторе никто, кроме Марины, об этом не знал.


Игорь Михайлович Водорезов, владелец и директор преуспевающего адвокатского бюро, был бы замечательным руководителем, если бы ему приходило в голову хоть немного считаться с утонченной женской психологией. Не сказать, чтобы их с Маринкой шеф был женоненавистником, но этот высокий, еще молодой человек с торчащим из-под строгого пиджака мягким мячиком раннего брюшка любил говорить, что никогда не взял бы на работу молодых женщин, если бы на должностях секретарей, референтов и бухгалтеров было принято держать мужской контингент.

— На работе должно быть чисто и уютно, как в казарме, — уверял он приятелей, потягивающих вместе с ним дорогой коньяк в баре напротив. — А возьми на работу бабу — она на другой же день тебе истерику закатит, всех вокруг одной сплетней повяжет, да еще сверху каким-нибудь предменструальным синдромом прихлопнет! Но со мной эти номера терпят полный провал. Я этих баб, — адвокат перекладывал бокал из правой руки в левую и, сжав странно маленькую для мужчины ладонь в кулак, поднимал его в жесте «но пасаран!» — всех держу на коротком поводке и в строгом ошейнике! Всех!!! — И кулак опускался на барную стойку, заставляя подпрыгивать и восхищенно звенеть бокалы.

На слушателей-мужчин это производило впечатление, и в корпоративном кругу Водорезов считался грозным руководителем, не дающим спуску ни климактеричкам, ни беременным сотрудницам. Но… сами сотрудницы прекрасно знали, что припадки шефской строгости, что случались с Водорезовым гораздо реже, чем он пытался это представить, надо просто переждать. Вот почему Катя не спешила бежать виноватиться за свое опоздание, а спокойно приняла из рук Маринки чашку с дымящимся кофе.


— Как провела выходные?

— Да так себе, — склонив голову над пухлой папкой с отчетом, Катя перебирала сколотые листы, стараясь угадать, что именно заставило шефа «исходить фиолетовым дымом». Пальцы у нее были длинные, красивые, но коротко остриженные ногти, покрытые бесцветным лаком, не притягивали мужских взглядов. — «Мой» опять приходил.

— Да ну?! И что?

— Да что «ну», господи! Взаймы канючил — как обычно.

— А ты?

— Прогнала… — вспомнив об украденном кошельке, начисто перечеркнувшем планы на целый месяц вперед (в числе этих планов были и поездка на выходные на Истру, и покупка новых сапог), Катя еще ниже наклонила голову и закусила губу.

— Да… Уж лучше б отсыпала ему в долг — хоть польза была от вчерашней зарплаты, — вздохнула Маринка. И мечтательно уставилась в окно. Она всегда, как только выпадала спокойная минутка, смотрела в окно, вот почему жалюзи в их кабинете никогда не опускались.

Каждая женщина, как известно, имеет свой «пунктик». Маринин пунктик заключался в том, что она свято верила: ее, Маринкина, судьба прикатит к ней в ярко-красном (цвет обязателен!) кабриолете прямо к месту ее работы. Это случится в один из хрестоматийно-дождливых осенних дней, когда хочется не работать, а дремать у телевизора, приглушив звук и закутавшись в мягкий бабушкин плед. Маринка будет вот так стоять у окна, а за рулем прикатившего за ней кабриолета будет сидеть высокий, стройный, красивый и богатый — словом, тоже хрестоматийный Принц, и в руках у него будет ярко-красный букет огромных южных роз. Сегодня Принца еще не было, но может быть — ведь может, же быть? — как раз сейчас, в эту минуту, он, подобно королевичу Елисею, обходит в поисках Маринки горы и долы.

Обе девушки были ровесницами, но между ними пролегала та дистанция, которая преодолевается только опытом замужней женщины. Маринку пока еще можно было назвать девушкой без прошлого, тогда как у Кати это уже прошлое было. В девятнадцать лет студентка юрфака МГУ, твердая «хорошистка» Катя Семенова неожиданно для всего курса вышла замуж за самого шалопаистого из своих однокурсников.

Невысокий, тоненький, как тростинка, мальчик с пышными, тщательно промелированными в хорошей парикмахерской волосами, кротким, беззащитным взглядом и подкупающей манерой совершенно по-детски водить по полу носком ботинка, когда его отчитывали в деканате за вечные «неуды» и прогулы, неожиданно разбудил в Катюше материнский инстинкт.

ТОГДА…

Она стояла возле стойки студенческого буфета и раздумывала — поставить ли на поднос вон ту тарелку с борщом или обойтись одним лангетом, — когда ощутила чужое робкое прикосновение к своей руке.

— Послушайте, — донеслась до нее застенчивая просьба, сказанная голосом тихим и чуть виноватым, — послушайте, купите мне вот это!

Обернувшись, Катя встретилась взглядом с худощавым молодым человеком в модных кожаных брюках и цветастой, не по сезону, рубашке. Он ласково смотрел на Катюшу и улыбался ей так, как будто всю жизнь знал эту строгую девушку в больших очках, которая казалась выше его на добрых десять сантиметров из-за каблуков.

— Что «это»? — не поняла Катюша.

— Вот это. Вон то пирожное. — Парень указал на трехъярусное блюдо, заполненное обсыпанными сахарной пудрой кондитерскими изделиями. — И еще я хочу два пирожка с мясом и два — с ливером. И два стакана компота.

— Вы — нахал? — спросила Катя с любопытством.

— Наверное, — легко согласился юноша. — Но вы же все равно мне все это купите? Я очень голодный.

Усмехнувшись, Катя заплатила за пирожные, пирожки и компот, и, неожиданно для себя, прибавила к запрошенному еще и солянку с щедрой порцией сметаны. Отходя от стойки с обильно нагруженным подносом, Катюша увидела, что молодой человек уже расположился за самым лучшим столиком и, вытянув мальчишечью, щуплую шею, с нетерпением наблюдает за тем, как к нему приближается заставленная яствами скатерть-самобранка. Он даже не попытался хотя бы обозначить попытку помочь Катюше с ее ношей.

Когда Катя поставила перед нахалом тарелку с пирожками, он зажмурился, потянул носом и засмеялся. На тонком лице нарисовалось выражение полного, совершенного счастья, которое он и не собирался скрывать.

— Ты приезжий, что ли? — спросила Катюша, наблюдая с удивленной улыбкой, как парнишка набивает рот и жмурится от удовольствия»

— Москвич, — ответил он коротко. И кивнул, ответно улыбаясь.

— Один живешь?

— Нет.

— А почему голодный? Глядя на тебя, подумать можно, что ты три дня не ел!

— Не три. Четыре.

— Господи, да почему? Деньги украли, да? И занять не у кого?

— Не украли. Потратил.

— Прямо все?

— Ага. — Стакан с компотом он взял обеими руками, как ребенок, и пил его Шумными глотками, со вкусом облизывая румяные губы. — Все до копейки. Теперь на голодном пайке. Нам родители в месяц энную сумму передают «на житье» и лимита не переступают. Говорят, приучайтесь экономить. Ну а я потратил.

— Куда?.

— А вот. — Юноша выставил в проход между столиками обтянутую кожей ногу, обутую в остроносый ботинок из блестящей кожи на очень высоком каблуке.

— Ботинки… — сказала Катюша, наблюдая, как отставленная в сторону нога вертится во все стороны, Словно профессиональная манекенщица. — И все? — спросила она, поднимая глаза на довольного молодого человека. — Месячную родительскую «дотацию» — на ботинки?

— Так это ж «Белутти»! — обиделся парень. — Самая дорогая в мире обувная марка! Эта пара тысячу долларов стоит. Дешевле не было.

Тысячу долларов за пару ботинок? — ахнула Катюша. Она, конечно, прекрасно знала, что некоторые наши соотечественники могут позволить себе и куда более дорогую обувь, но сильно подозревала, что ее обладатели не слоняются на следующий день после покупки по студенческим буфетам, выпрашивая пирожки с компотом у незнакомых девушек.

— Целую тысячу долларов! Они же даже не утепленные, эти ботинки!

— Ну и что? Зато вот — видела? — Он повернул ногу в сторону, и Катя увидела на боковой стороне ботинка синий рисунок ящерицы. — Это настоящая татуировка! На настоящей коже! «Белутти»! — повторил он и вовсе без всякой на то необходимости.

— Такие деньги!

— Да перестань, — поморщился он, взяв салфетку и тщательно вытирая руки. — Дорого не дорого — какая разница? Я захотел. Если желаешь знать, не я один: обувь этой марки сам Ален Делон носит! И не только он, еще Зинеддин Зидан, Жерар Депардье… Конечно, у них-то не такие, — вздохнул он не без зависти. — Лучше…

— Сравнил! Они-то могут себе позволить!

— Ну так и я могу! — Он пожал плечами. — Правда, мне просто повезло. Совпало так: в один день и родители «пайковые» подкинули, и Лера от своих перевод получила, и магнитофон я продал — он устаревший был, такие уже из моды вышли… Пошел да купил. Давно мечтал, — с неподдельной любовью глянул он на ногу в ботинке.

— Лера — это кто? Сестра?

— Жена.

— Жена!.. Так ты женат?

Он кивнул, по-прежнему не сводя глаз со сверкающей обувки.

— И что, она позволила тебе такую трату?

— Я, знаешь, как-то не спросил, — ответил он немного виновато. — Ее дома не было. А перевод от родителей в тумбочке лежал. В белом конверте. Ну я вынул, пересчитал — хватает. Пошел да купил.

— А как же она? — не успокаивалась Катюша. — Жена? Лера? Ей же есть теперь нечего!

— Да не пропадет! — махнул рукой юный муж. — Кто в наше время от голода умирает? Не пропадет. Я же не пропадаю.

Он подмигнул Катюше, и по всему было видно, что был очень доволен собой. А потом — что было уже совсем нежданно-негаданно — положил руку на Катино колено.

— Ну пойдем! Она удивилась:

— Куда это?

— Как куда? К тебе! Ты где живешь?

— На Гагарина… — ответила она машинально. И спохватилась:

— А что?

— Ну как — что… должен же я тебя отблагодарить. За обед.

Рука, поглаживающая ее колено, обогнула подол скромной темной юбки («как у приличной девушки», — поучительно говорила мама, прикладывая обновку к Катюше и не обращая внимания на дочкино недовольство) и воровато скользнула вверх по гладкой поверхности чулка. Катя обмерла — но исключительно от неожиданности. Как всякой девушке, ей случалось иметь дело с нагловатыми кавалерами, но ни один из них не действовал до такой степени бесстыже. Лезть ей под юбку здесь, прямо за столовским столиком, в присутствии хоть и редких, но все-таки посетителей! Где это могут видеть студенты и преподаватели сразу четырех факультетов! И при этом он, не отрываясь, смотрит ей прямо в глаза, и в глазах этих — кстати, очень красивых, бархатно-карих — нет даже намека на неловкость. Абсолютно!

— Ты… ты ошибся адресом, парниша, — сказала она, приходя в себя. Рука охальника была отброшена, подол снова лег на колени. — Поел?

— Поел.

— Сыт?

— Сыт!

— Ну и катись отсюда!.. Колбасой. Катись к своей Лере! — добавила она и вовсе уж вдруг.

— Ну котик, не ругайся, — темно-шоколадные глаза блеснули то ли лаской, то ли насмешкой. — Не хочешь — не надо. Пойдем в кино.

— Тебе деться, что ли, некуда?

— Ага. К жене неохота.

— Заругает?

— Да воспитывать начнет. Меня все воспитывают… Так пойдем? В кино?

— «В кино», — поддразнила Катюша. — За билеты-то тоже мне платить, как я понимаю? И еще, поди, за лучшие места?

— Котик, умоляю, не усложняй! Ты просто сделаешь мне подарок…


Роман, начавшийся так бестолково, имел вполне предсказуемые последствия. Валентин, или Валентик, как звали молодого человека с неистребимой тягой к роскошным ботинкам, обладал редким даром отрицательного обаяния. Он до такой степени не пытался скрыть или хоть как-то замаскировать свой стопроцентный эгоцентризм, что людей, имевших дело с Валентиком, такое поведение сначала обескураживало, затем злило, а потом, совершенно неожиданно, повергало в умиление. И ему все прощалось… Почему? Ответа никто не знал.

Может быть, все дело было в совершенно искренней и потому нерушимой уверенности Валентика в том, что весь этот мир, вся вот эта круглая голубая планета, с морями-океанами, горами-холмами и лесами-полями, создана исключительно для него. В детстве он думал, что если он, Валентик, неожиданно умрет (конечно, этого не должно было случиться, ни за что не должно! — но все-таки «если»), — то все кругом тотчас же должно исчезнуть: солнце, улицы, Москва, земной шар, Вселенная…

— Ничего не останется! — уверял он свою соседку по песочнице, некрасивую девочку с узким болезненным лицом. Валентик никогда не стал бы дружить с такой, если бы не ее замечательный наборчик с лопаточками, резными стаканчиками и формочками для песка — у него самого такого не было, что его немало возмущало.

— Ничего не останется, если я умру! — говорил он, ковыряясь в песочнице Лериной лопаточкой с ромашками на рукоятке. — Ни одного человека! Поняла?

— А я? — потрясенно спрашивала Лера. — И тебя не будет.

— А мама?

— И мамы!

— А… а Муся? — указывала Лера на дворовую кошку, с независимым видом пересекающую залитый августовским солнцем двор.

— И Муська исчезнет! — уверенно говорил Валентик вслед презрительно поднятому Муськи ному хвосту. — Зачем Муська? — пояснял он. — Пока я жив, так она и нужна, а умру — и ее не станет. Никого не станет. Зачем же им всем жить, раз меня нет?!

Некрасивая Лера долго молчала, утирая нос тоненькой, с мышиный хвостик, косичкой с вялым бантиком на конце, и глядела на Валентика с немым восторгом.

Он не мог не вызывать восхищения, этот мальчике мягкими, слегка вьющимися светлыми волосами и большими бархатными глазами на здоровом, румяном лице. Мама Валентика, известная на всю Люсиновскую улицу и ее окрестности портниха, заработанные ночными бдениями за швейной машинкой деньги тратила большей частью на сына. Причем одевали мальчика исключительно в заграничные, купленные у спекулянтов костюмчики: начиная с пятилетнего возраста в гардеробе юного баловня не было вещи, сделанной ближе Парижа. «Херувимчик!» — ахала мать, глядя на сына, как будто только сошедшего с рекламной картинки. И, считая свое мастерство портнихи недостаточно высоким, чтобы обшивать эдакого ангелочка, могла обегать всю Москву в поисках матросского костюмчика, которым «заболевал» сын, увидев такой «на одном мальчике по телевизору».

— Валя! А вот сейчас там, ну во-он там, — Лера неопределенно махала рукой куда-то себе за спину, — там, ну, где улицы, проспекты, магазины… «Детский мир»… и еще кино… и люди… Это все, они все, что ли, тоже для тебя? Для одного, что ли, тебя?

— Для меня, — кивал Валентик, поворачиваясь к Лере спиной и продолжая усиленно работать лопаточкой. — Только там сейчас никого нет. Ни людей, ни магазинов. И «Детского мира».

— А… А… А где же они?

— Да нигде. «Где»! Нету.

— Ка-ак? — выдыхала Лера, и от ужаса засовывала в рот косичку.

Так. Если вот я сейчас пойду и зайду вон за угол, все это сейчас же появится. И люди, и кино, и все-все-все. А пока меня нет, и их нет. А уйду — и все исчезнет. И так все время, поняла?

Этот примечательный разговор, состоявшийся в детской песочнице во дворе одного из домов на Люсиновской улице более двадцати лет назад, можно назвать знаковым для всей Велентиковой жизни.

Потому что, в отличие от большинства пятилетних мальчиков, которые в девяноста девяти случаев из ста забывают о нелепых младенческих фантазиях, Валентик умудрился пронести стройность им же самим изобретенной философской системы через всю жизнь. И не разу не получил за нее по лицу или даже по шее. Люди смеялись, удивлялись, некоторые улыбались презрительно — но в конечном счете Валентик всегда получал все, что хотел.


Все изменилось десять лет спустя, когда мальчику только-только исполнилось шестнадцать.

Хотя, наверное, перемены начались гораздо раньше. Если бы Валентик в ту пору был чуть-чуть меньше занят вопросом, почему самая интересная девочка в классе, отличница Оля Федоркина, продолжает водить компанию с прыщавым первокурсником пединститута, упорно не замечая его, Валентиковой, красоты — то наверняка обнаружил бы, что его мать становится какой-то загадочной. Сорокапятилетняя женщина, родившая, что называется, от проезжего молодца, только ради того, чтобы слышать в своей одинокой квартире дыхание родного существа, вдруг стала вести себя так, как будто имеет право на свою, независимую от Валентика личную жизнь.

Галина Семеновна начала исчезать по вечерам, а в те дни, когда оставалась дома — подолгу смотреть в кухонное окно. От каждого телефонного звонка она заливалась густым багровым румянцем и бросала на сына испуганный, даже несколько затравленный взгляд. Но этих перемен мальчик не увидел, как не увидел и того, как на полочке в ванной комнате вдруг выросла батарея кремов и лосьонов, а мать сменила привычный перманент на модную стрижку и впервые в жизни сделала маникюр. Все это, вместе взятое, омолодило Галину Семеновну лет на десять, но Валентик этого упорно не видел. Не видел он и сияющих виноватых глаз матери. Или не хотел видеть?

— Убери руки… За совращение малолетних, знаешь, что дают? — насмешливо сказала в один прекрасный день Оля Федоркина, когда Валентик вздумал было прижать ее в темноте школьной раздевалки. — Вместо института будешь лет пять зубной щеткой «парашу» чистить! Или не боишься? Думаешь, папаша отмажет?

— Чей папаша? — ошалел Валентик.

— Твой — чей! Или ты не хочешь «папочкой» его называть? Останетесь в официальных отношениях?

— Да с кем… в официальных?

— С участковым! Плотниковым! Папочкой твоим… будущим!

— Ты что… дура?! — вырвалось у Валентика. Вообще-то он девочкам никогда не грубил. Да и мальчикам тоже. Не любил конфликтов.

Сам дурак. Пусти!!! — Федоркина оттолкнула его руку и, сдунув нависшую челку, дернула с железного крючка расшитую по последней молодежной моде куртку. Одежду девушка надевала неторопливо, с грациозной медлительностью, давая зрителям — пусть в данном случае этими зрителями был только Валентик в единственном числе — возможность рассмотреть себя как следует, со всех сторон. Впрочем, в очередной раз кинув нарочито рассеянный взгляд на горе-кавалера, который как будто совершенно потерял к девушке интерес и стоял у стены, насупившись и хмуро глядя в противоположную сторону, Оля пожалела его:

— Да ты что, Липатов? Правда не знаешь ничего?

— Правда…

— Ну… — Оленька пожала тонкими плечиками и, нацепив на одно из них школьную сумку, отвела белокурые локоны за воротник. — Ты, получается, совсем у нас слепой юноша! Матушка твоя с Плотниковым уже с полгода как, — она запнулась, — ну, как сказать? В общем, вместе они. А на днях и заявление в загс подали. Слышишь? Эй! Оглох? Свадьба, говорю, у вас будет!

Валентик молчал. Он был совершенно подавлен.

— Откуда знаешь? — наконец прошептал он.

На одной улице живем! — снова дернула плечиком Оля. — Матушка твоя у моей мамы все время заказы брала — не знал? Галина Семеновна и для меня шила, куртку эту вот. — Она опять поправила воротничок и не удержалась от соблазна лишний раз взглянуть на себя в зеркало. — И знаешь, ничего не могу сказать, руки у твоей матушки золотые. Её вещи от фирменных не отличишь… Я даже расстроилась, когда Галина Семеновна отказалась платье мне к выпускному сшить. Первый раз отказалась! Мама ей двойную цену предлагала, а она ни в какую — я, говорит, не могу, у меня, говорит, свадьба… И такая радостная стояла…

Закусив губу и заложив руки за спину, Валентик продолжал подпирать стену. От его невысокой фигурки волнами, как от брошенного в воду камня, Исходила обида. «Предала… Она меня предала…» — стучало у мальчика в висках.

— Да брось ты, Липатов! — Искренне жалея одноклассника, Оля дотронулась до его руки. — Пойдем проводишь меня. Хочешь? Нехорошо, конечно, что матушка ничего тебе не сказала, но, знаешь… я только сейчас подумала..: может, она сюрприз хотела сделать? Без отца, наверное, очень плохо жить… я так думаю. У меня, знаешь, какой папа! Я его обожаю. Когда…

Валентик так никогда и не узнал, что должно било последовать за этим «когда». Неожиданно сорвавшись с места, он кинулся из раздевалки прочь, на улицу, и не останавливаясь, бежал до самого своего дома.


Галина Семеновна ничего не говорила сыну о грядущих переменах в их жизни по очень простой причине — она трусила. О том, что Валентик будет обижен запоздалым желанием матери почувствовать себя наконец женщиной, она догадывалась. И оттягивала неприятный разговор до последнего.

…Когда сын ворвался в дом, громко хлопнув дверью — чего никогда себе не позволял — и со всего размаху швырнул через комнату тяжеленную сумку, так, что та пролетела в полуметре от головы матери и шлепнулась как раз на швейную машинку, сбив на пол чехол и наверняка повредив что-то в механизме, Галина Семеновна поняла, что с затягиванием она переборщила. Не сказав ни слова, она погрузила в прическу дрожащие руки с ярким маникюром и заплакала.

— Ты!!! Ты… Предательница! — выкрикнул, как выплюнул, ее сынулечка. Выражая солидарность с хозяином, из школьной сумки посыпались учебники — мерно, по одному, и, соскользнув с швейного столика, шлепались об пол. От каждого стука Галина Семеновна вздрагивала, как будто ее били, но рук от лица не отнимала.

Она ждала криков, обид, развития скандала, думала, что сын продолжит выяснять отношения, но Валентик спросил только:

— Как ты могла?! Как ты… Чего же тебе не хватало?!

Сорокапятилетняя женщина, для которой после иссушающего одиночества неожиданно наступила вторая весна, которая вдруг ощутила живительное прикосновение рук любящего человека, — что она могла ему ответить?!

Чего ей не хватало?

Шершавой ладони на обнаженном плече, к которой, еще не открывая глаз, еще до того, как зазвонит будильник, можно прижаться щекой и получить в ответ грубоватую ласку?

Головокружительного запаха табака и крема после бритья, смятых мужских рубашек с темными пятнами под мышками, от которых исходит терпкий аромат мужского пота?

Желания накормить огромного, такого родного человека, который никуда не уйдет и будет смотреть телевизор под стрекот швейной машинки, а после, с хрустом потянувшись, уляжется в общую постель и властным жестом притянет ее к себе?

Всего этого не объяснить семнадцатилетнему сыну. Да он и не поймет…

— Сынок, мы будем жить очень хорошо…

Не сказать, чтобы они зажили плохо. С того самого дня, когда участковый Иван Гаврилович Плотников, которого знала вся Люсиновская улица, пришел к ним домой со своими двумя чемоданами, в одном из которых оказались нехитрые мужские пожитки, а в другом — грамоты и памятные подарки, которыми начальство щедро осыпало Ивана Гавриловича все тридцать лет беспорочной службы, Валентик вообще больше не произнес на тему материного замужества ни слова. Он даже как будто смирился.

Только дверь в его комнату теперь всегда оставалась закрытой.

Иван Гаврилович, на счету которого было немало схваток с перепившими хулиганами и квартирными ворами, к своему удивлению, стал ужасно робеть перед этим худеньким пареньком. И, чувствуя вину за вторжение на чужую территорию, не препятствовал жене оделять сына двойной порцией ласки и подарков, которые Галина Семеновна преподносила уже не с горделивым, а с заискивающим выражением на очень помолодевшем лице. Это новое для себя выражение Валентик не только отметил, он захотел, чтобы оно укрепилось у матери надолго — очень, очень надолго. «Чтоб неповадно было», — думал он мстительно, не отдавая, впрочем, себе отчета в том, что же именно должно быть для Галины Семеновны неповадно.

Но в целом все устроилось даже намного лучше, чем ожидал Валентик. Отчим терялся в его присутствии. Мать ходила виноватая и осыпала Валентика подношениями. Никаких ущемлений своих прав и покушений на свободу Валентик не чувствовал, Пока…


Это был день его рождения — семнадцатое июля. Валентик стал совершеннолетним. Розовая от счастья Галина Семеновна, в новом, только вчера сшитом лиловом платье из искусственного шелка с завышенной талией и длинной очень широкой юбкой, вместе с раскрасневшимся от выпитого за здоровье пасынка Иваном Гавриловичем вышли на балкон и с таинственными лицами «поманили туда Валентика. Сгорая от любопытства, юноша толкнул стеклянную дверь, встав рядом с ними.

— Вона… Тама, у подъезда… к лавочке прислоненный… Видал, сынок? — со сдержанной гордостью сказал отчим. На слове «сынок» у немолодого мужчины снова сел голос — Иван Гаврилович в первый раз решился обратиться к пасынку так интимно.

Валентик этого не просек — вытянув шею, он вглядывался вниз, во двор, пытаясь разглядеть то, на что указывал ему тяжело и влажно дышащий в затылок Иван Гаврилович.

— Ну Валечка? Видишь? Красный-то, красный! У самого подъезда стоит! — почти пропела мать, прижимаясь к его плечу холодным шелком нового платья.

— Мотоцикл!!! — выдохнул Валентик. И, резко развернувшись, пулей вылетел из квартиры — довольные родители услышали только удаляющийся вниз по лестнице топот.

О мотоцикле он мечтал давно — и именно о таком, вызывающе пурпурном, сияющем никелированными частями «Харлее». Конечно, модель из самых дешевых — если это слово вообще применимо к «Харлею», — но это был мотоцикл, настоящий мотоцикл, на котором он будет гонять по московским улицам, пугая разомлевших на солнце собак, и катать визжащих от страха и восторга самых красивых девчонок Люсиновской улицы!

Миг — и «Харлей» взнуздан, оседлан и ворчит мотором. Валентик совершил свой первый круг по двору, спиной ощущая взгляды высунувшихся из окон соседей. Сейчас он жалел только об одном — что его не видит Оля Федоркина, которая, как говорили, все еще крутит роман со своим «прыщавиком». Упиваясь торжеством, Валентик с рокотом, свистом и улюлюканьем выдавал на своем «Харлее» чудеса джигитовки.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5