Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Маги и мошенники

ModernLib.Net / Фантастический боевик / Долгова Елена / Маги и мошенники - Чтение (стр. 6)
Автор: Долгова Елена
Жанры: Фантастический боевик,
Фэнтези

 

 


Словом, через пару недель пути по обеим сторонам дороги уже раскинулась прекрасная растительность юга. Склоны холмов покрывали виноградники, шумели рощи кипарисов, солнце пекло вовсю и я незаметно для себя расслабился. Чувство тревоги больше не посещало меня, словно невидимый охотник, махнув рукой на непокорную дичь, отвернулся с досадой.

Я не торопился, подолгу задерживаясь в гостиницах. В одной из них со мною и приключилась история, которая, обернись она по-иному, могла бы создать мне немалые проблемы.

Итак, перо остро, время позволяет, и чернила не высохли в чернильнице моей, а поэтому начну новую главу авантюрной хроники Адальберта.

Южные ночи темны и наступают они вдруг, словно тьма падает с неба наподобие огромной кучи черной овечьей шерсти. Одной из таких ночей, а, вернее, поздним вечером, я сидел в придорожной таверне, в которой и собирался заночевать. Общая зала казалась переполненной публикой разного сорта, преобладали проезжие торговцы. Ближе к ночи количество выпитого вина превысило разумную меру. Сначала стоял беспорядочный шум, потом выпивохи принялись (и весьма неплохо) петь, погрузившись в богатую оттенками южную меланхолию. Еще чуть позднее, на кое-как освобожденном пятачке два гуртовщика принялись яро соревноваться в танце. Должно быть, они пытались перетанцевать друг друга на спор, зрители бились об заклад, ставя на кон по две-три имперские медные марки.

Результат импровизированного тотализатора не удовлетворил проигравших, разгорелась скоротечная драка, которую прекратил обосновавшийся на почетном месте черномазый волосатый вышибала. Он по очереди хватал зачинщиков за шиворот и выбрасывал вон, отворяя двери таверны их лужеными макушками.

После того, как драка приутихла, я обратил внимание на жуликоватого типа, засевшего в углу. По виду и акценту он походил на альвиса, а волосы начесал на виски, скорее всего, для того, чтобы скрыть отсутствие отсеченных по приговору ушей. Альвис извлек из мешка три деревянных стаканчика и костяной шарик, расположил это хозяйство на широком столе и принялся демонстрировать разновидность того жульничества, которая на моей родине называется “игра в наперстки”.

Вышибала не обращал никакого внимания на шулера. Бес озорства толкал меня одурачить мошенника. Я вытащил чистый обрывок пергамента, макнул перо в вино и наскоро изготовил походный гримуарчик. С таким снаряжением выигрывать даже в заведомо безвыигрышную азартную игру становится детским занятием. Я двинулся было к альвису с намерением подгадить ему удовольствие, но кто-то ухватил меня за рукав.

Я оглянулся. Вмешался средних лет и ученого вида мужчина. Его черные живые глаза блестели умом, а форма среднего пальца на правой руке выдавала привыкшего к перу книжника.

– Сядьте на место, почтенный, – сердито зашикал он. – Не вмешивайтесь, если вам дорога жизнь, и вы не желаете провести ночь под роскошным звездным небом, в канаве и с лезвием между ребер. Должно быть, небеса лишили вас разума, раз вы не заметили, что шулер и страж таверны действуют заодно.

Я опомнился и вернулся за стол. Моим спасителем оказался румиец, назвавшийся киром Антисфеном. “Кир” – “господин” на языке восточного Рума. Я представился Вольфом из Россенхеля, мы вышли во двор, под крупные южные звезды и разговорились подальше от шума и навязчивых шулеров. Он и вправду оказался странствующим ученым.

– Одни собирают люди драгоценности, другие – земли, а я пытаюсь собирать знание – рассмеялся он.

Оказывается, кир Антисфен коллекционировал описания редкостных ересей. Не знаю, что за мотивы двигали этим хитроумным киром. Империя, придавленная покойным Гизельгером и его ныне здравствующим сыном, освещаемая кострами инквизиции, ересями не особенно кишела, но румийца, кажется, не смущали трудности. Я узнал, что он торопится в недавно восставшую Толоссу.

– Удивлен, зачем это опасное путешествие такому осмотрительному человеку, как вы? – осторожно намекнул я.

– Удивлены? Отчего же, я фаталист. Нельзя разбрасываться диковинками, – добавил он. – Вы знаете, что вершится в Толоссе?

– Лишь в общих чертах. Говорят, там повесили императорского наместника.

– Если бы только это. Я безотчетно доверяю вам, хотя, наверное, и не стоило бы. Поэтому скажу больше. Год назад я случайно познакомился с Клаусом Бретоном, их вожаком. Это фанатик милосердия, история жизни которого отлично иллюстрирует поговорку: “противоположности смыкаются”.

– Каким образом?

– “Дорогой любви он пришел к жестокости”. Ради милосердия к одному обездоленному судьбой Клаус готов насадить на пику десяток немилосердных. Он любит ближнего своего, но несколько более интенсивно, чем это может понравиться здравомыслящему ближнему. Поскольку уровнять людей в достатке не удавалось еще никому, а справедливость – истинное божество нашего свихнувшегося ересиарха, он мечтает о равенстве для всех и первенстве для себя, готов сражаться за эту идею и подталкивал на бойню собственных прихожан. Впрочем, в священниках он пробыл не долго… Таким людям больше подходит роль солдата.

– Это сумасшедший, – ответил я из вежливости, хотя в известной мере мне импонировали бунтари.

Кир Антисфен печально покачал головой.

– Такие люди подчас рушат империи.

– И это говорите вы, румиец, чья родина была предана южным варварам империей Гизельгера?

– И это говорите вы, подданный его наследника? – отпарировал мой ученый собеседник. – На самом деле мне дорога сама идея империи и ее величия. Миллион блох не может стать одним верблюдом, легион легионов голодранцев не делает великого государства.

“Величие империи не предполагает непременного счастья ее подданных”. Мне не хотелось огорчать доброго кира Антисфена и я уклонился от спора. Мы поговорили еще немного, на этот раз тщательно избегая острых тем, и разошлись на ночлег, сговорившись утром вместе ехать в Толоссу. У меня в восставшем городе был, свой собственный интерес, о котором я благоразумно умалчивал до поры до времени.

Перед самым нашим расставанием я заметил, как три силуэта прошмыгнули через опустевший двор таверны. В одном из подозрительных типов можно было опознать здоровяка-вышибалу, вторым оказался знакомый шулер-альвис, а третий, тощий и сердитый, чрезвычайно походил на захудалого наемного колдуна.

– Фраера здесь жирные не пуганные. – заявил друзьям чрезвычайно довольный катала.

– Сатурн в Стрельце внушает опасенье, и не годится нам испытывать терпение небес, – скептическим полустихом отозвался волшебник.

– Короче, взяли куш и мотаем от легавых, – поставил точку в споре вышибала, он же беглый разбойник Шенкенбах…

– Вы видели? Вы слышали? – хмыкнул ученый румиец. – Вот те три блохи, которые никогда не составят и ресницы верблюда.

Мы приглушенно расхохотались и разошлись по комнатам, не подозревая, что и паразиты порой способны кардинально влиять на события. В этом мне, к несчастью, предстояло убедиться.

Рано утром мы двинулись в Толоссу, я скакал верхом на муле Бенедикте, а кир Антисфен на жеребце румийской породы по кличке Хронос. Цель путешествия показалась на горизонте уже под вечер. Стоял штиль. Гладь моря блестела под косыми лучами. В этот момент я впервые увидел Толоссу и утихшие было неопределенные мрачные предчувствия вернулись опять.

Впрочем, крепость, если смотреть с отдаления, была красива. Толоссу некогда возвели на острове, береговые скалы словно бы намертво срослись с ее внешними стенами. Остров и материк соединяла узкая насыпь и проложенная по насыпи дорога. Террасы крыш громоздились на крутых склонах холма, заключенного внутри стен. На его скалистой вершине, в самом центре города вознесся форт, огороженный еще одной каменной стеной, высота ее, пожалуй, доходила до ста-ста пятидесяти локтей. Вместо пика блестел шпиль замковой колокольни.

Мы приблизились к берегу. Насыпь пустовала, повстанцы накрепко затворили ворота, насыпь наверняка простреливалась лучниками. Кое-где над городом поднимались ленивые, полупрозрачные хвосты дыма, однако пожар, по-видимому, уже потушили. Мы с киром Антисфеном остановились в нерешительности на пустом и голом каменистом берегу. Я расседлал и отпустил верного Бенедикта, он вместе с Хроносом румийца ушел в темноту поискать травы. Смеркалось, пришлось запалить походный костер. Неподалеку нашлись брошенные рыбачьи лодки, и мы без зазрения совести раскатали одну из них на дрова.

После полуночи костер совершенно погас, я не спал, в темноте трещали надоедливые цикады юга. Наверное, можно было бы воспользоваться своим гримуаром и ворота крепости распахнулись бы перед нами без труда. Меня останавливали целых две причины, хотя хватило бы и одной. Во-первых, я не хотел посвящать кира Антисфена в свои не вполне законные с точки зрения церенского закона дела. Во-вторых, реализация моих планов требовала минимального, а не грубого вмешательства в реальность Империи. Я лежал в бессонной темноте и ломал голову, пока не услышал чей-то немного приглушенный разговор. Голоса показались знакомыми. Один из них, несомненно, принадлежал все тому же “беглому разбойнику Шенкенбаху”.

– Рвем нитку. Цыйк не забыл? [6]

– Три раза в калитку загвоздить, – отозвался альвис. – И вякнуть “ты мене такел, такел и фарес”.

Укрывшийся в непроглядной ночи колдун возмущенно застонал.

– О, если бы знали вы, беспутные товарищи мои в бесчисленных преступлениях, что за великие слова вы произносите, искажая всуе! Горе злосчастному, ибо корысти ради терплю я общество невеж. De lingua slulta incommoda multa! [7]

– Следи за своей поганой метлой, – зашипел обидевшийся альвис. – Выбирай выражения.

Опасная троица подобралась к самой воде, щелкнул кремень, полыхнул огонь фонаря. Бандиты не полезли на насыпь, они выбрали лодку поцелее, спустили ее на воду и принялись грести каким-то хламом, направляясь к острову через залив.

Я тихо лежал в темноте, таращился на звезды и радовался, что суровый Шенкенбах не споткнулся о мои ноги. Терпеливо выждав сколько положено, разбудил кира Антисфена.

– Вставайте, друг мой, если вы хотите все-таки попасть в город и зафиксировать там новую редкостную ересь!

Румиец, наверное, был очень удивлен, но спорить не стал. Мы последовав примеру головорезов, выбрали себе уцелевшую посудину. Искра фонаря на корме разбойничьей лодки мерцала далеко впереди, я греб обломком доски, ориентируясь на ее свет.

Налетчики тем временем подгребли к стене крепости и замешкались. Я приблизился и бросил грести, выжидая. Спустя минуты в стене открылась дверца и троица исчезла, втащив за собою лодку.

Тьма постепенно редела. Кир Антисфен, который до последнего момента помогал мне управляться с суденышком, теперь стоял на носу, и как завороженный смотрел на медленно выступавшие из предутренней мглы бастионы Толоссы. Вылизанный морем камень стен темнел, словно бок гигантского чудовища. Укрепления вознеслись на головокружительную высоту, румиец запрокинув голову, посмотрел на шпиль форта, словно стилет, прорезавший легкий морской туман.

– Здесь тихо и глухо, несмотря на простор. Вы не чувствуете незримого присутствия опасности, а, Вольф из Россенхеля?

Я чувствовал.

– Оставьте сомнения, кир Антисфен. Впрочем, не поздно еще повернуть назад, – ответил я не без лукавства.

– Нет. Соблазн проникнуть туда слишком велик. Пожалуй, я рискну.

– Подумайте хорошенько. В конце концов, не пройдет и нескольких недель, как к Толоссе подтянут войска Империи. Ее все равно возьмут, осадой или штурмом – неважно. Мятежников усмирят, Бретоном займется инквизиция, город станет безопасным, вы сможете приехать туда с минимальным риском и исследовать ценные остатки интереснейшей, но уже разгромленной к тому времени ереси…

– Я не намерен ждать.

– Тогда – вперед! И да улыбнется удача нам обоим.

Мы подгребли вплотную к стене; я три раза ударил кулаком в дубовые доски дверцы, закрывающей лаз и, едва лишь она открылась, четко и громко повторил слова подслушанного пароля:

– Мене, такел, такел, фарес.

Пасмурного вида неразговорчивый стражник молча отвел острие протазана от моей незащищенной доспехом груди. Мы с румийцем с трудом втащили лодку в проход и волокли ее до тех пор, пока не попали в просторное помещение с земляным полом. Там мы бросили свою посудину. Угрюмый страж посветил факелом напоследок и, не задавая лишних вопросов, вернулся на пост.

Мы были свободны и находились в стенах Толоссы.

Глава IX

Дорогой Магдалены

Людвиг фон Фирхоф. Побережье неподалеку от Толоссы, Церенская Империя.

Чайки вились над заливом, оглашая пространство резкими, пронзительными выкриками. Иссохшая земля звенела под ногами, однако пелена облаков приглушила свет солнца, обещая к вечеру штормовой дождь. Фон Фирхоф остановил серого иноходца, спешился и вынул из сумки кристалл. Кипарисовая роща скрывала советника от внимательного взгляда колдуньи, но не могла обмануть талисман – прозрачные грани тревожно опалесцировали. Агент императора всмотрелся в таинственную и холодную глубину камня. Кристалл показал ему пустынный берег, силуэт островной крепости и сидящую женскую фигурку у полосы прибоя.

“Ну что ж,” – подумал Людвиг, – “я почти на месте”. Он присел на валун, погрузившись в терпеливое ожидание и время от времени поглядывая на кристалл. Колдунья, издали похожая на настороженную ундину, не шевелилась, словно ее, как статую, изваяли из камня. Бывший инквизитор задумался, перебирая в памяти события прошлого.

С Клаусом Бретоном, нынешним мятежником и ересиархом Толоссы, Людвиг фон Фирхоф познакомился шесть лет назад, в Эбертале. Совсем молодой тогда священник настойчиво искал встречи с государем Церена. Фон Фирхоф внимательно выслушал его и пообещал передать прошение Бретона императору – речь шла об урезании светских доходов Церкви, реформе Трибунала и ограничении его полномочий. Гаген выслушал советника без особого энтузиазма – его отношения с примасом Империи и так переживали не лучшую свою пору. Увлечение белой магией, царившее при дворе Гагена, вызывало сдержанное неудовольствие ревнителей чистоты веры.

– Нет хуже негодяя, чем искренний мечтатель о неразумном. – заявил раздраженный император. – Друг мой, позаботься о том, чтобы такие проекты больше не доходили до моих глаз и ушей.

– Этот Бретон чтит в вас великого человека, способного на реформы. Вы не хотите выслушать его?

– Не испытываю ни малейшего желания.

Людвиг постарался облечь в вежливую форму категорический отказ, но Клаус, кажется, понял все. Скорее всего, его упорство в деле объяснялось личными мотивами. “Он потерял состояние или родичей из-за процессов Трибунала” – с сожалением подумал фон Фирхоф.

Через два года беспокойного священника взяли по доносу его собственной прихожанки. В вину вменяли довольно заурядную ересь – порицание церковной власти императора и “светское” преступление – подстрекательство к мятежу . Фирхоф не слишком верил следственным записям – женщина явно страдала тяжелой формой истерии, причиной которой, возможно, была неразделенная любовь. Бретон держался достойно, на обычный вопрос о врагах, могущих быть источником оговора, ответил отрицательно.

К несчастью для заподозренного, донос был не единственным. Прочие обличали менее явно, чем письмо женщины, однако добросовестный секретарь трибунала приобщил к делу не менее двух десятков доносов. Главным образом, Бретону вменялись в вину вольные слова – лишь чуть более резкое изложение сути его прежних проектов. От формального покаяния он, не считая себя виновным, отказался.

В таких случаях Трибунал назначает пытку подследственного. К тому времени, как Людвиг заинтересовался делом об эбертальском еретике, Бретона, к счастью, еще не успели искалечить, чему в немалой степени способствовала бюрократическая волокита.

Фон Фирхоф вспомнил события двухлетней давности и понял, что имеет дело с практиком-фанатиком. Бывший проситель не забыл унизительного отказа, его восхищение императором Церена за два года кануло в Лету, перед фон Фирхофом стоял совершенно другой человек – жесткий, целеустремленный, бесстрашный, успешно выдержавший схватку с казуистами Трибунала. Людвига ужаснуло бессмысленное упорство Бретона. Он, как мог, постарался прикрыть дело, которое к тому времени запуталось окончательно.

Освобожденный под поручительство епископа, отправленный в южную провинцию, Бретон не испытывал особой благодарности к Людвигу-спасителю. Он посмотрел прямо в холодные глаза инквизитора и, уходя, бросил напоследок:

– Vita sine libertate nihil. [8]

– Primum vivere[9], – ответил тогда раздосадованный чужим упрямством фон Фирхоф.

Сейчас бывший инквизитор и нынешний советник императора сполна пожинал плоды собственного милосердия. Толосса слегка дымилась пожарами. Залив оставался пустым.

– Будем исходить из имеющегося, – пожал плечами Людвиг.

Он снова заглянул в кристалл и насторожился. За насыпью, у самых ворот, возникло движение, кажется, створки медленно отворялись. Ведьма вскочила ловко, словно хищная кошка, и гибкой тенью метнулась в сторону, прячась за прибрежные валуны. Фон Фирхоф заколебался. Появляться на берегу опасно, оставаться на месте, за кипарисовой рощей – бесполезно. Идти в Толоссу вслед за Адальбертом попросту необходимо, а вот с магическим кристаллом в сумке заявиться в город восставших религиозных фанатиков – сущее безумие.

Фон Фирхоф убрал кристалл в сумку, положил ее в яму возле валуна, замаскировал тайник тремя тяжелыми камнями; расседлал и пустил вольно пастись серого иноходца.

– Прощай, дружок.

А потом, обогнув кипарисовую рощу, заторопился в сторону берега.

И вовремя. Отряд пестро одетых и кое-как вооруженных горожан как раз в этот момент по насыпи достиг берега. Сражаться никто не собирался, навстречу осажденным двигался не вражеский отряд, а не менее пестрая толпа беглых подданных Империи. По виду они походили на бедняков. В толпе понуро брели усталые женщины, пищали и плакали младенцы.

Предводитель повстанцев приподнялся на стременах:

– Хвала Господу нашему и слава святому братству!

– Слава! – широко разнеслось над поверхностью моря.

Сумятица помогла ведьме, Людвиг видел, как она юркнула в ряды еретиков. Фон Фирхоф последовал ее примеру, не теряя из виду коричневый балахон и грубый плащ Магдалены.

Всадник тем временем снова приподнялся на стременах, чистое, правильное, строгое лицо двадцативосьмилетнего ересиарха казалось совершенным, как у хорошей статуи. Только у статуй не сияют вдохновением глаза. В Бретоне почти ничего не осталось от вольнодумного богослова – теперь он сильно смахивал на солдата. Поверх темной одежды мятежник натянул кольчугу, на поясе висел хорошей работы меч.

– А все же по сути ты совсем не изменился, Клаус, – усмехнулся про себя фон Фирхоф. – Ты такой же идеалист.

Толпа восторженно вопила. Процессия двинулась по насыпи в сторону острова и крепости, постепенно втягиваясь в ворота. Фон Фирхоф не верил, что ересиарх издали узнает его, однако, старался не приближаться к бывшему священнику.

Ведьма тем временем вместе со всеми прошла под арку ворот, Людвиг торопился за нею следом. Процессия, очутившись в городе, принялась таять словно пена морская – люди по двое, по трое отделялись от толпы, чтобы свернуть в узкие переулки. В конце концов при Бретоне остался только его собственный отряд. Ересиарх торжественно проехал в сторону ратуши, Людвиг перестал за ним наблюдать, переключив все свое внимание на ведьму.

Магдалена из Тинока казалась слегка растерянной, словно собака, потерявшая след. Она стояла, уныло прислонившись к облупленной стене какой-то лавчонки. Фон Фирхоф терпеливо ждал, наконец, ведьма развернулась и решительно зашагала в каком-то известном лишь ей одной направлении. Она несколько раз свернула в узкие, грязные переулки, липкая грязь, казалось, сплошь покрывала землю и стены, через некоторое время показались задворки портовых складов. Магдалена осмотрелась и юркнула в незапертую дверь пустого сарая.

Улица оставалась безлюдной, соседнее строение пожар еще несколько дней назад превратил в головешки. В воздухе витал запах горького дыма, моря и испортившейся рыбы. Людвиг присел на корточки и приник зрачком к щели в стене сарая.

Колдунья творила волшебство. Она вытащила из мешка маленькую жаровню, наполнила ее кусками горючего угля и запалила малое пламя. Дым уходил в раскрытую дверь и проломленную стену сарая. Утвердив на миниатюрном треножнике тигель, Магдалена подбрасывала в него ссохшиеся комки неизвестного происхождения. Потянуло мышиным пометом. Бывший маг снисходительно улыбнулся – признавая лишь высшее абстрактное волшебство, Людвиг не верил в подобные ритуалы. Когда-то он так и ответил на вопрос императора Гагена Справедливого:

– Есть лишь два источника чуда – Бог и дьявол. Божественная магия истинна, демоническая представляет собой лишь искусное наваждение. Порой она кажется даже более убедительной. Однако, обращаясь к абстрактному злу за помощью, мы обрекаем себя на расплату в форме зла конкретного.

Император, поразмыслив, согласился.

То, что творила Магдалена, не было, впрочем, ни обращением к демонам, ни, тем более, актом веры. Для такого рода манипуляций чрезвычайно подходило слово “суеверие”.

“Она искренне верит в действенность своих эликсиров”, – подумал пораженный фон Фирхоф. “Эта вера сама по себе творит чудо, обостряя природную интуицию женщины. Ее тигель и ее колдовство – лишь жалкая пародия на истинные возможности мага. И, тем не менее, я не сомневаюсь, что Магдалена сумеет отыскать затаившегося Хрониста”.

Угрюмая ведьма закончила ритуал, погасила жаровню и с минуту сидела в неподвижности, зажмурившись и опустив усталые плечи, затем встала, собрала мешки и выбралась из сарая. Людвиг едва успел скрыться подальше от взгляда ее раскосых, подозрительных глаз.

Женщина зашагала вверх по склону холма, придерживаясь в паутине улиц одной ей известного направления. Фон Фирхоф следовал за колдуньей на безопасном расстоянии, заодно осматривая ранее незнакомую ему Толоссу.

Город был выстроен из кирпича, ярусами громоздились плоские крыши лачуг. Над городом вились чайки, стены и мостовую пятнал белесый птичий помет. Ближе к центру домишки сменились небольшими красивыми особняками с крутыми скатами крыш и стрельчатыми окнами. Места недавних погромов отмечали выбитые двери, пятна копоти и следы уже угасшего огня. Тел не было, скорее всего, их убрали сторонники Бретона, лишь в двух-трех местах Людвиг заметил на камне мостовой полустертые подошвами бурые пятна. Улицы не пустовали, горожане торопились по своим делам, однако, на лицах их лежал тот неясный отпечаток тревоги и затянувшегося трагического ожидания, который так похож на слой невидимой пыли.

Шеи многих толоссийцев украшали увесистые знаки Треугольника. Символ был традиционным для Империи, но его показное ношение поверх одежды в целом не одобрялось приличиями. “Воистину”. – подумал фон Фирхоф, – “от чрезмерной набожности до ереси один только шаг”. Людвига, несмотря на драматизм событий, развлекал логический парадокс. Желая быть более благочестивыми, чем самые благочестивые, сторонники Клауса, бретонисты, отрицали краеугольный камень религиозной системы Церена. Они не признавали духовной власти императора. Гаген Справедливый, прозванный острословами “Святошей” и “Капелланом-Придирой”, немало негодовал по поводу такого положения вещей. Государь Церена видел за этим только тонкие политические интриги, но Людвиг не разделял подозрений венценосного друга – он знал, что такое вера и он лично встречался с Бретоном.

“Да, Клаус Бретон – враг не только императора, но и моей Империи. Но он сам не знает об этом”.

Пока Людвиг фон Фирхоф предавался этим размышлениям, ведьма почти проделала весь путь от портовых складов до ратуши. Зрелище, которое открылось бывшему инквизитору, стоило внимания.

Усеянная кострами площадь перед зданием магистрата превратилась в военный лагерь. В общую массу вооружившихся людей сгрудились те, кто не поместился под сводами здания – батраки с боевыми косами на плечах, крестьяне из окрестностей Толоссы, распрямившие для этой цели косы, подмастерья-оружейники с хорошими мечами, но в кожаных куртках вместо доспехов. Людвиг наметанным взглядом определил пару-тройку беглых монахов и нищего рыцаря. Одежду повстанцев щедро украшали святые амулеты треугольника. Еретики сидели у запаленных прямо на мостовой костров. Кто-то варил походную кашу, спали вернувшиеся из ночных дозоров.

Худой человек, видом похожий на священника, прямо под открытым небом справлял богослужение. Еретики вокруг него с суровым и торжественным видом хором тянули псалмы. Лица людей светились той особой яростью, которая присуща гонимым и одновременно уверенным в собственной правоте. В момент кульминации пение обрело стройность и силу громового раската, волна звука ударила в стены домов и отразилась звенящим, чистым эхом. Людвигу показалось, что мостовая дрогнула.

“Даже у меня это действо вызывает мурашки по коже”, —подумал друг императора. “Ураганный прибой у северных берегов Церена, грозовой ливень в горах и всплеск народного гнева – вот три зрелища, при виде которых чертовски трудно сохранять хладнокровие…”

Богослужение тем временем закончилось. Мятежники расступились, почтительно освобождая дорогу священнику. К счастью, им оказался не Бретон. Фон Фирхоф вздохнул с облегчением и снова перенес внимание на Магдалену. Ведьма настороженно, словно охотничья собака, следила за кем-то в толпе. Людвиг ощутил растерянность. Что делать, если Магдалена из Тинока опознает в толпе Адальберта? Не исключено, что она попытается свершить месть немедленно. Если он, фон Фирхоф, вмешается, спасая Хронисту жизнь, это наверняка привлечет к персоне бывшего инквизитора нежелательное внимание Бретона. Пусть даже Людвига не опознают, арест Адальберта Хрониста на глазах у распаленных еретиков, в самих стенах восставшей Толоссы все равно остается делом немыслимым. “Стоит ему завопить – бей инквизиторов! – и моя песенка спета. С тем же успехом он может крикнуть: бей ищейку императора!” – решил про себя фон Фирхоф.

Ведьма между тем решительно раздвигала толпу. Ее пропускали, потрепанный плащ (тот самый, с зашитой крупинкой кристалла) не привлекал внимания голодранцев. Магдалена явно двигалась к намеченной цели, направляясь к невысокому гладко выбритому румийцу с живыми черными глазами. Под мышкой он держал пухлый том in-quarto и несколько покрытых воском дощечек, на шее книжника висела прикрепленная к цепочке походная чернильница, из сумки выглядывало стило и набор перьев.

Агент императора впервые ощутил полную растерянность. Румиец был книжником, но совершенно не походил на беглого Адальберта. Внешность главного преступника Империи, пожалуй, никто бы не сумел описать, Хронист умел защититься от опасности. Но все одураченные стражи сходились в одном – беглец был высок и русоволос.

“Она ошиблась”. – понял фон Фирхоф, – “Мне ничего не остается, кроме как пассивно досмотреть финал драмы… Или все-таки это и есть истинный Адальберт?”.

Развязка не заставила себя ждать. Ведьма не пыталась творить волшбу – то ли не чувствовала уверенности в себе, то ли ей попросту решила не тратить время. Она выхватила из-под плаща длинный стилет и куницей метнулась на врага.

Людвиг сделал неуверенное движение, словно собираясь вмешаться, и только в этот момент понял, насколько ошибался. Неподалеку от с книжника, едва ли не укрывшись за его спиной и не привлекая ничьего внимания, стоял человек в одежде странствующего ваганта.

Он был высок и русоволос. Именно в него метила Магдалена.

Глава X

Продолжение истории

Адальберт Хронист. Толосса, Церенская Империя.

Сколько ни странствую по свету, все время убеждаюсь еще и еще раз – нет дурака хуже, чем ученый дурак. И нет большего дурака, чем большой ученый. Скажу без лишней скромности – я полагаю себя именно таковым.

В этот самый момент, когда Ренгер в очередной раз поливает бальзамом и бинтует мою рану, я сполна осознаю открывшуюся мне истину. Водить за нос лучших денунциантов [10] Империи, потешаться над инквизицией, походя перекраивать волю самого императора Церена… И чуть не отправиться на тот свет от кинжального удара, нанесенного бабой, которую я, к тому же, никогда раньше не видел!

Впрочем, опишу все по порядку. Я так и не понял, откуда вывернулась эта сумасшедшая. События запечатлелись у меня в памяти словно финальная сцена дурацкого спектакля. Я помню все, каждую мелочь, каждый камень мостовой, чернильницу румийца, отчаянные глаза неизвестного, рванувшегося мне на помощь, утиное перышко в спутанных волосах ведьмы.

Меня, должно быть, спасло чудо. Чудо явилось в виде человека в сером плаще и повисло на руке у этой сумасшедшей. Слишком поздно – она успела-таки подколоть меня, но и не то чтобы фатально поздно – стилет вошел не в сердце, а в левый бок. Острие прокололо кожу и прошло мышцы насквозь и скользнуло вдоль ребер, я щенком взвыл от боли и отпрянул назад. Женщину сбили на землю. Мгновенно наступившее молчание тут же взорвалось гневными выкриками. Она дралась как дикая кошка, вырываясь из рук разгневанных бретонистов. Должно быть, несчастную тетку приняли за эмиссаршу императора, кто-то завопил “Лупи денунциантов!”. Во всяком случае, били ее немилосердно.

Меня происходящее уже почти не касалось. Примерно с минуту я считал, что на этот раз наверняка убит, потом понял, что кровь, которая обильно заливает мою одежду, хлещет вовсе не из сердца, а всего лишь из порезанной кожи. Мой друг румиец и подоспевший незнакомец выдернули меня из-под ног дерущихся и отволокли в сторону. Возбужденные повстанцы мешали друг другу, поэтому, наверное, покусительницу не забили насмерть. Человек на лошади врезался в толпу, расталкивая свалку тел конским корпусом. Он что-то кричал, я плохо разбирал слова сквозь багровую пелену боли. Кажется, это был сам Бретон, помню, его правильное, яростно-холодное лицо даже в такой критической ситуации произвело на меня какое-то жутковатое впечатление.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25