Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Виновный

ModernLib.Net / Димов Димитр / Виновный - Чтение (стр. 5)
Автор: Димов Димитр
Жанр:

 

 


      Петринский. О-о-о! Ото «может быть» у женщин как уравнение со ста неизвестными!
      Ана. Тебя ничто не может оправдать, Харалампий! Все мы знаем, какую жизнь ты вел.
      Глафира. Несчастье пришло потом, когда я действительно его полюбила.
      Петринский (саркастически, всем).Да! Действительно полюбила, после того как я пять лет содержал ее, пока она училась в Академии! И в благодарность за это она завела против меня дело! Вот! (Показывает на Глафиру.)Пусть скажет, сколько денег и нервов мне это стоило!
      Глафира (саркастически).Заметьте! Вначале деньги, а потом нервы! (Гневно, Петринскому.)Глупец, на этот поступок меня толкнули ревность и отчаяние! Я хотела скомпрометировать тебя в глазах твоего общества! Мне уже было невмоготу видеть, как на меня указывают пальцами, я не желала быть содержанкой, ради того чтобы девочки, с которыми ты играл в теннис и ходил на балы, оставались целомудренными! Но они были дочерьми миллионеров, а я – бедная! И ты казался порядочным, а они – непорочными за счет моего падения! Как же мне было не озлобиться?
      Петринский. Ты получила отступное, но потеряло мое уважение.
      Глафира (горько).Я потеряла много больше, чем твое уважение! Я потеряла уважение к самой себе! Мне начали нравиться только такие мужчины, из которых я могла извлечь выгоду! Влюблялась я почти искренне, кокетничала, даже была счастлива, но только если видела выгоду. Точно, правильно оцененную выгоду! Это было странное сочетание инстинкта любви и расчетливости женщины, желающей получше устроиться. Ненависть к тебе перешла в веселую снисходительность! Я посвятила себя искусству. Стала снова жизнерадостной и остроумной. Но вместе с тем – и счетной машиной.
      Велизар. Ты была такой, когда я тебя встретил?
      Глафира. Да, милый! Именно такой! Жизнь словно смеялась надо мной! Твоя любовь предложила мне все, о чем я мечтала во времена непорочной молодости! Но как поздно это пришло! И как было бесполезно! Мне нравились в тебе твоя молодость… твоя пылкость… и в тоже время твое общественное положение! Я тебя действительно любила, но после того как мы поженились, стала тяготить твоим наивным доверием ко мне, твоей неопытностью в любви! Жизнь уже создала у меня дурные рефлексы быстро наступающей от однообразия скуки.
      Велизар (с болью).Какой цинизм!
      Глафира (удивленно).Почему ты называешь это цинизмом? Это как болезнь! (Гневно, Петринскому.)Это яд, который ты в ту голодную… холодную ночь влил в мою душу! Яд твоего пошлого, жадного до денег мира, мира выскочек… который превращал красоту человеческих чувств в оргию разврата.
      Петринский (остальным).Поняли? Выходит, я виноват во всем!
      Глафира (тихо).А кто же еще? (После паузы, Велизару.)Но несмотря на это, я была тебе верна! Жила бурно, но не изменяла!
      Велизар (горько).Пока не оценила Теодосия!
      Глафира (со вздохом).Да! Он стал приходить к нам! Рассказывал мне о своих далеких путешествиях! У меня дух захватывало, когда я слушала о красочности и полутонах Гогена! Все, что я знала из книг, оживало… становилось ярким, как в жизни! (Тихо, всем.)Вы меня упрекаете? Это приступы чувственности, воображение, которые я унаследовала от отца! Иначе я не была бы художницей… и не была бы так непостоянна и невоздержанна в своих чувствах! (После паузы, Теодосию.)Однажды ты пришел ко мне в мастерскую к вечеру… Велизар был в отъезде. Я работала… в сущности, забавлялась… Натюрмортом. Ты застал меня именно в такой момент отрешенности… опьянения красками! И тогда вдруг… я увидела тебя в какой-то дикой цветовой симфонии… Я полюбила тебя и захотела быть с тобой.
      Петринский (гневно ее прерывает).И в этом цветовом опьянении… в этой симфонии красок… тоже я виноват?
      Глафира (взволнованно).Только ты, и никто другой! Мое чувственное состояние… Мое творческое вдохновение… были тем сосудом, в который ты годами вливал свой яд!
      Петринский (саркастически).Интересно, а почему этот яд на тебя действовал, а на меня нет?!
      Глафира. Потому что ты чудовище, которое высовывает из ледяной научной пещеры только голову и не может сгореть в огне страстей! А я человек искусства… Моя сущность – волнение. И поэтому я сгораю!
      Петринский. Неужели в искусстве нет места мысли и воле?
      Глафира. Есть! Но ты убил их во мне. (Всем.)О! Не думайте, что я так бесстыдна и развращена, как это может показаться. Теодосий часто приходил ко мне в мастерскую. Мы проводили долгие часы в разговорах. Приятные и бесполезные разговоры, в которых соприкасаются души! Мои цветовые видения становились все навязчивей! Меня терзала мечта стать его женой! Он правился мне как человек… как мужчина… но я ничем не выдавала того, что происходило в моей душе!
      Петринский. Да, верно! Ветераны любви умеют выжидать!
      Глафира (не обращая внимания на его слова).Я испытывала к нему только уважение и любовь! И это не позволяло мне быть с ним такой, какой я была! Но однажды вечером он меня поцеловал.
      Петринский. Вполне закономерно! Все бесполезные разговоры между мужчинами и женщинамикончаются именно этим!
      Глафира. Так это было, Теодосий?
      Теодосий. Да, это было так, Глафира!
      Глафира (тихо).Спасибо тебе за откровенность! Именно это я хотела от тебя услышать! (После паузы.)Значит, твой поступок был продиктован не любовью… а простой… вполне извинительной мужской слабостью!
      Теодосий (глухо).Это была любовь! Но в тот момент, когда мы совершаем поступок, он выглядит так, а потом совсем иначе.
      Глафира (с иронией).О да! Выходит, эта изменчивость освобождает от ответственности только мужчин! Но я тебя понимаю и прощаю, потому что люблю!
      Ана. Не делите людей на мужчин и женщин! Тот, кто нравственно сильнее, тот и отвечает за свои поступки.
      Глафира. Перед кем отвечает, Ана? Перед судом? Перед обществом? Перед партией? Может быть, ты хочешь сказать, что после всего, что произошло, Теодосий должен на мне жениться?
      Ана (твердо).Да! Он должен жениться на тебе.
      Глафира (горько).О нет! Объективно я ничего по выиграю, а чувствовать себя буду еще хуже! Любовь можно осудить или оправдать только перед собственной совестью! Теодосий не искупит свою ошибку ни передо мной, ни перед тобой, ни перед собой. Пусть это будет ему уроком! Единственно, что мне сейчас остается, – это исчезнуть с ваших глаз! Но прежде я хочу сказать вам, мужчины. (Петринскому.)Не используйте голод и тщеславие бедных девушек, чтобы делать их своими любовницами! (Велизару.)Не предлагайте руку и сердце женщине, если не знаете, равна ли она вам нравственно. (Теодосию.)Не говорите о любви женщине, пока не уверитесь, что не любите другую! Вот! Это простые человеческие условия, которые делают любовь честной и могут ее оправдать!
       Пауза. Глафира берет свою сумочку и направляется к двери, по замечает Велизара и на мгновение останавливается перед ним.
       (Велизару.)А ты! Ты напиши в заявлении правду! Я беру вину на себя и отказываюсь от всех своих требований.
      Петринский (недоверчиво).На самом деле?
      Глафира. Да! Вот гарантия! (Вынимает из сумки пачку писем и бросает их на стол.)Прощайте!
      Пауза. Глафира выходит, оставляя за собой печальную пустоту. Петринский берет одно из писем и рассматривает его, затем бросает его в общую кучу.
      Мария. Что это?
      Петринский (с ударением).Письма, которые Теодосий посылал Глафире через тебя.
      Мария (саркастически).Было бы хорошо, если бы ты тем же поучительным тоном говорил и о своих собственных поступках.
      Петринский (сердито).Что ты в конце концов от меня хочешь? Я отчитываюсь в моральных итогах моей жизни перед всем человечеством! Ареопаг ученых, а не Глафира или ты оценит то, что я оставлю после себя! В этом сущность Харалампия Петринского, а не в его поступках по отношению к каким-то там женщинам! (Садится на стул и рассерженно вертит связку ключей вокруг пальца.)
      Мария (с иронией, остальным).Коротко и ясно! Мы не принадлежим к ареопагу ученых и недостойны критиковать профессора Харалампия Петринского!
      Петринский (сердито). Именно!
      Велизар. По есть сила, Харалампий, которая стоит и над ареопагом ученых мира. Это твоя собственная совесть! Ты когда-нибудь представал перед ее судом?
      Петринский (самоуверенно).Я всегда и все оценивал только своим умом! И горжусь этим! А совесть – это эмоции, которые часто вводят в заблуждение!
      Велизар (с печальной улыбкой).Да! Ты – лишенный совести, но полезный человечеству автомат! Таким тебя сделал мир, в котором ты жил! Но может быть, Глафира не была бы такой, какая она есть, если бы не твой поступок.
      Петринский. Ну да! Если бы она сама не пришла ко мне.,
      Велизар. Почему же ей нельзя то, что ты себе позволял?
      Петринский (удивленно).И ты тоже ее оправдываешь?
      Велизар (сочувственно и печально).Просто я ее понимаю. В ней горит пламя искусства. Она реагирует на то, к чему твой ум остается безучастным! Она измученный и жаждущий красоты человек… поэт красок, настоящий артист! Красочные видения для нее – форма, в которой выражалось и хорошее, и плохое содержание жизни!
      Петринский (насмешливо).Держу пари, что ты готов к ней вернуться!
      Велизар. Не знаю, на что я готов. Но у нас, коммунистов, есть чувство долга, который мы должны выполнять по отношению к любому! (С ударением.)Мы гордимся этим!
      Ана. Куда же теперь денется Глафира?
      Велизар (пристально и задумчиво смотрит перед собой).У нее нет ни работы, пи денег! Единственное ее убежище – это мастерская, которую она снимает!
      Ана. Значит, эта женщина снова окажется на улице?
      Петринский. Не беспокойся. Такие быстро устраиваются.
      Ана (строго).Замолчи!
       Пауза. Петринский опускает голову. Велизар медленно идет к двери.
      Велизар. До свидания, Ана! До свидания, Мария! (Выходит.)
      Петринский (с насмешливым упреком, Ане).Кончено! Ты его утопила!
      Ана. Настоящие люди так просто не тонут, Харалампий! Наоборот, за них, как за спасательный круг, хватаются те, кто действительно идет ко дну!
      Теодосий (после паузы).Я рассказал обо всем, что пережил, Ана! А теперь решай! Судьба нашего брака в твоих руках!
      Ана (печально, после долгой паузы).Нет! Я не могу тебя простить, Теодосий! Мы с тобой не живем, как Глафира и Велизар, в волшебном мире искусства, в котором радости и горести быстро сменяют друг друга! Мы с тобой были участниками суровой борьбы за человеческое счастье! Именно она соединила нас… она заставила нас полюбить друг друга… она создала священную связь между нами, она, а не гражданский или церковный брак, о котором мы и не думали! Но ты не проявил уважение к нашей связи… оборвал… нарушил ее! Ведь любовь не фарфоровая чашка, которую можно разбить и снова склеить.
      Теодосий (глубоко вздыхает и медленно поднимается со стула).Да, Ана! Я разбил эту чашку! Но у долга перед обществом и долга перед человеком общий источник.
      Ана (удивленно, с иронией).На чей долг ты намекаешь теперь, Теодосий?
      Теодосий (взволнованно).На твой долг, Ана! Ты должна снова принять меня в свою душу! Вспомни о ношей пусть не яркой, по полной достоинства любви!
      Ана (горько).Какой скучной, наверно, казалась тебе наша любовь в мастерской Глафиры! (Машет рукой и печально улыбается.)Нет! Конец, Теодосий! Наша совместная жизнь кончилась! Единственно, что нам остается, – это работать для других!
       Пауза. Теодосий несколько мгновений стоит неподвижно, потом выходит. Некоторое время после его ухода все молчат.
      Петринский (Марии).А нам что делать?
      Мария (устало).Нам? Разве это для тебя проблема? Мы можем развестись или продолжать жить вместе. Но это не изменит ни твоего характера, ни твоего отношения ко мне! Ты живешь только своим умом! А все остальное… все теплое… все человеческое… что могло бы у тебя быть, давно уже поглотил разврат! (Гневно, повысив голос.)Зачем ты на мне женился? Только потому, что понял, как сильно я полюбила твой ум, твои способности, твою работу? Только потому, что увидел, как моя любовь делает меня готовой на жертвы? Только потому, что хотел залучить послушную и порядочную женщину в свою постель!
      Петринский (делает несколько шагов по направлению к ней и с испугом останавливается). Мария!
      Мария (саркастически и гневно).А-а-а! Наконец-то ты встревожился! Чего ты боишься? Того, что теряешь существо, к которому привык? Не бойся! Для тебя все это дело привычки! Ты быстро найдешь другое! Ты здоров как бык и владеешь искусством привлекать женщин!
      Петринский (глухо).Мария! (Делает еще один шаг к ней.)
      Мария (устало и меланхолично).Я тебя действительно любила! Могла бы быть счастлива с тобой! Я была бы тебе еще вернее, если бы не твоя ирония и деспотизм и если бы я работала в клинике и беззаботно смеялась твоим остротам! Почему ты этого не понял?
      Петринский (снисходительно, считая, что снова стал хозяином положения).Вот же она, вот! Докладная декану, в которой я прошу выделить клинике ординаторское место! (Вынимает из кармана сложенный лист бумаги и подает Марии.)
      Мария (раздраженно, вскакивает со стула).Комедиант! (Хватает лист, комкает его и презрительно отбрасывает в сторону.)Даже сейчас не можешь обойтись без фокусов! (Задыхаясь от гнева.)Твое решение опоздало! Я не могу согласиться на эту сделку! Ты ведь все равно будешь подозревать, что я могу стать такой же развратной, как ты!
      Петринский (глухо и взволнованно).Мария! Клянусь, я ни в чем не буду тебя подозревать! Поверь, если ты действительно меня любила!
      Мария (с отвращением).О, прощу тебя, не клянись! Жизнь лишила тебя самого прекрасного, что нам дается от рождения: веры в человека! Я уже не люблю тебя, зачем же мне идти на жертвы! Каждый твой разговор со мной был водопадом цинизма и оскорблений, которые отравляли самые лучшие мои чувства! И именно протест против этого заставил меня отнестись с симпатией к любви Теодосия и Глафиры, а не гнусное удовольствие быть сводницей или намерение найти себе любовника, как ты предполагал!
      Петринский (сокрушенно и умоляюще).Прости меня, Мария! Я никогда не любил тебя сильнее, чем сейчас!
      Мария. Я не могу тебя простить, Харалампий! Ничего… ничего… ничего я уже не вижу в тебе! Даже блеск твоего ума исчез для меня в густом мраке и пустоте, которые царят в твоей душе! Что простить тебе? Жестокость, с которой ты растоптал Глафиру? То, как ты насмехался над человечностью Теодосия и Велизара? Тиранию, которой ты меня мучил? Твою грубость, попытку напугать меня разводом? Скажи мне,, скажи, что человеческого сохранилось в тебе, чтобы я могла по-прежнему быть твоей женой? Нет! Я ничего не вижу! Ты убил мою любовь! Оставаться с тобой без любви подло! (После паузы.)О, не гляди на меня так трагично! Сейчас ты страдаешь, по это пройдет! Твоя боль вызвана только рефлексами, только привычкой, только привязанностью к моему телу! Через полчаса ты снова спокойно займешься микроскопом! А сейчас – прощай! Я ухожу! (Ане.)До свидания, Ана! Если захочешь повидаться – я у мамы!
       Мария стремительно выходит в переднюю. Петринский бросается за ней. За сценой слышится его голос, он звучит умоляюще и постепенно затихает: «Мария! Мария! Мария!» Через некоторое время Петринский возвращается опечаленный, беспомощно падает на стул, сникает и хватается за голову руками. Ана встает с кресла, медленно приближается к Петринскому и кладет руку ему на плечо.
      Ана (тихо и сочувственно).И твоя драма, Харалампий, серьезна! Ты искал красоту в мире торгашей, но тот мир наполнил твою душу лишь скукой, иронией и неверием в людей!
      Петринский (вздрагивает и сердито поднимает голову).Какие торгаши! Ты о Глафире говоришь?
      Ана (кротко и печально, после долгой паузы).Нет! Я говорю не о Глафире! Хотя и она заслуживала многого, во всяком случае когда-то! Но, вместо того чтобы полюбить ее тогда, ты ее возненавидел, унизил и искалечил!
      Петринский (нервно).Не говори мне о ней! (Глубоко вздыхая.)Единственная женщина, которую я любил, – это Мария! (Сжимает кулаки и с трагическим видом ими потрясает.)Я хотел ее сохранить! Потому так и вышло! Ана. Но ты вел себя с ней грубо! Для женщины нашего мира рабство неприемлемо!
      Петринский (глухо, с надеждой). Может быть, она еще подумает и вернется.
      Ана. Нет! Она не вернется! Ты не допускаешь, что у Женщины может быть гордость, может быть достоинство, и это твоя главная ошибка. Это недостаток, воспитанный в тебе миром, где все… даже любовь… можно было купить!
      Петринский (внезапно встает и начинает медленно ходить по холлу).Тяжело мне, Ана! Дрожь пробирает, как будто то, что случилось с нами в последние дни, подвело меня к порогу вечности! Я боюсь прошлого, одиночества, старости, которая не за горами! Я боюсь даже знаний, которые накопил!
      Ана. Это потому, что твои знания никогда не помогали тебе понять людей! Ты любил науку, но только как игру ума! Стал превосходным хирургом, но в больных видел только клиентов или подопытных животных! Симпатизировал коммунистам, но отказался бороться вместе с ними! Женился на Марии, но не сделал ни малейшего усилия, чтобы ее понять! Ты жил только собой и для себя! А в этом тоже виноват тот мир, который позволил тебе сделать Глафиру своей любовницей, который заставил Глафиру обмануть Велизара, а у меня отнял Теодосия.
      Петринский (размышляя).Да! Тот мир был действительно болен. Может быть, именно поэтому я искал какого-то нравственного облегчения в дружбе с Теодосием и тобой!
      Ана. Мы уничтожили тот мир, но его труп разлагается и еще отравляет нас своим зловонием.
      Петринский (мрачно).Может, и я частица этого разлагающегося трупа?
      Ана (бодро).Нет, Харалампий! Ты – нет! Ты еще многое способен сделать для счастья других! Поверь мне! В нашем возрасте это единственное, что может наполнить жизнь смыслом и радостью. Из горечи прошлого, из научных знаний, из мудрости твоих лет… в тебе появится новый человек!
      Петринский (с неискоренимой иронией в голосе).Да, конечно! Усталый и грустный старый человек! (Смеется.)
      Ана. Человек как феникс, Харалампий! Он может возродиться из пепла.
       Петринский останавливается и смотрит на Ану с изумлением, словно она указала ему какой то новый путь.

Занавес


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5