Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Заговор Ван Гога

ModernLib.Net / Исторические детективы / Дэвис Дж. Мэдисон / Заговор Ван Гога - Чтение (стр. 1)
Автор: Дэвис Дж. Мэдисон
Жанр: Исторические детективы

 

 


Дж. Мэдисон Дэвис

Заговор Ван Гога

Глава 1

УБИЙСТВО В ДЕНЬ ИГРЫ

Отца Эсфирь Горен не помнила. От него не осталось ни фотографий, ни вещей, ни рассказов родственников – ничего. А в глазах Розы, ее матери, Сэмюель Мейер не заслуживал упоминаний даже как генетический отец. Он был всего лишь побочным обстоятельством, этот мужчина, бросивший жену сразу после рождения ребенка и поэтому не заслуживающий прощения. В тех редких случаях, когда Роза все-таки упоминала о нем, губы ее поджимались и челюсть сводило судорогой. Произнести его имя требовало стольких усилий, что Роза всегда терпела неудачу, будто пыталась в одиночку поднять рояль. А потому это имя никогда не звучало вслух. Никто не слышал от нее выражений – «отец Эсфири» или «мой бывший муж». Лишь одно-единственное слово, как пренебрежительный бросок, – «свинья». Всегда только «свинья».

«В тот год, когда эта свинья смылась, я пошла работать в обувной магазин».

«Сильная была свинья. Вот почему ты тоже сильная».

«У тебя мозгов раз в десять больше, чем у этой свиньи, а уж про силу воли и говорить нечего».

«Хватит вопросов! Эта свинья не любила меня, а значит, и тебя. И нечего выдумывать! Кому он вообще нужен?»

Так стоило ли пересечь полмира, чтобы встретиться с этой самой «свиньей»? Какой смысл в том, что сейчас Эсфирь оказалась на улицах Чикаго? Зачем? Чтобы посмотреть, сможет ли «свинья» оправдаться? Чтобы узнать, кем в действительности был Сэмюель Мейер? Чтобы понять, кто она сама такая?

Эсфирь начинало мутить, закружилась голова. Девушка попыталась было убедить себя, что во всем виноват длительный перелет, но она помнила, что тошнота накатила в ту секунду, когда смуглый весельчак, водитель такси, жизнерадостно объявил:

– Все, приехали!

Конечно, ему-то что… Для него дом Сэмюеля Мейера – всего лишь адрес…

«Мосад» научил ее прятать чувства, однако сегодня дело казалось особенно трудным. Не то чтобы ей угрожала опасность. Во всяком случае, не физическая. За свою карьеру ей уже дважды приходилось работать под чужой легендой: первый раз в Тегеране, а второй – во время участия в движении «Хамас». На одной из перестрелок в Газе она попала под огонь своих же солдат. А в восемнадцать лет, после призыва в Армию обороны Израиля, какой-то сириец прижал ее к земле очередями, да так, что едва не разнес по кусочкам тот валун, за которым она пряталась. Но она все равно нашла в себе силы перекатиться, вскинуть винтовку и снять его одним выстрелом. Для этого пришлось взглянуть в черный глаз советского «Калашникова», а вот теперь Эсфирь не могла заставить себя посмотреть на дом Мейера.

На другой стороне улицы высилась какая-то бетонная стена, из-за которой доносился людской рев.

– Что это? – спросила она. – Американский футбол?

– Так это ж «Ригли-Филд», мэм! – затряс курчавой шевелюрой таксист. – Бейсбол! Наши «Чикаго Кабс»!

Он сверкнул сахарными зубами и пропел:

– В который раз обставят на-а-ас!

Не отреагировав на шутку, Эсфирь под плывущие над ареной звуки органа мрачно разглядывала счетчик: «$38,80». Нахмурившись, она протянула пятидесятидолларовую купюру через спинку переднего сиденья и попыталась сообразить, сколько это будет чаевых в шекелях, потом запуталась и вовсе отмахнулась от сдачи. Таксисту, похоже, это понравилось. Девушка вылезла, стянула свою наплечную сумку на тротуар, и машина, взвизгнув покрышками, умчалась прочь. Глубоко вздохнув, Эсфирь отвернулась от стадиона и в упор взглянула на дом, где обитала «свинья». Отец, которого она не помнила.

Парализующей волной нахлынули сомнения. Несколько метров осталось до той двери, за которой ее жизнь изменится совершенно непредсказуемым образом.

Ну конечно, Эсфирь много раз фантазировала про отца, особенно в подростковом возрасте. Она воображала его секретным агентом, на пару с Шимоном Визенталем[1] охотившимся за теми, кто мучил ее мать. Как-то раз в детстве она даже рассказала об этом своей подруге. Та не поверила. И немудрено: слишком очевидными казались эти выдумки, которым еще предстояло перерасти в отчаяние, мечущееся между ненавистью и надеждой.

В том кибуце, где росла Эсфирь, встречались дети, чьи отцы погибли в Ливане или во время Интифады[2]. Эти мужчины были разлучены с семьями против своей воли. В детском воображении мог сохраниться, к примеру, образ летчика или, например, артиллериста, который подарил ребенку жизнь, а затем погиб, защищая ее. А вот Сэмюель Мейер из личных соображений хлопнул за собой дверью, так сказать, перед лицом дочери. Пару раз, уступив особенно настойчивой осаде, ее мать заявляла, будто «эта свинья» сбежала с какой-то белобрысой шиксой. Впрочем, судя по интонации, ее слова означали только одно: «Если тебе нужны сказки, то как насчет вот этой?»

Какие бы болезненные воспоминания ни держала в себе Роза Горен, будь то Кристаллнахт, Освенцим или изнасилование советскими солдатами, в свое время она могла говорить о них, пусть даже запинаясь. Но только не о Сэмюеле Мейере. А сейчас, когда старческое слабоумие подточило ее разум, от этой женщины осталась лишь оболочка, безмятежно взирающая на волны Средиземноморья. И если в медицине не произойдет чуда (та самая надежда, за которую вопреки всей логике и самой себе цеплялась Эсфирь), то Роза никогда уже не сможет хоть что-нибудь добавить про отца своей дочери…

Оценивая взглядом подтянутую фигурку девушки, мимо прошел какой-то пузатый фанат в бейсбольном кепи. Эсфирь вдруг резко почувствовала, насколько выбивается из общего фона, стоя вот так на улице с вещами. Она инстинктивно оглянулась, слишком хорошо зная, что в ее работе внимание окружающих означало короткую жизнь с болезненным концом.

Подхватив сумку, девушка ступила на веранду отцовского дома. Нажала кнопку, и сердце екнуло в ответ на пронзительный звон, слившийся с уханьем динамиков стадиона. Эсфирь прислушалась, однако ничего не разобрала в потоке смазанных слов диктора. Она позвонила в дверь еще раз. За смотровым глазком вроде бы что-то мелькнуло, но, когда никто так и не открыл, девушка решила, что все дело в отражении от проехавшего грузовика.

– Мейер, откройте! – позвала она, в третий раз нажимая кнопку.

Как и раньше, звон растаял в глубине дома, не вызвав ответа.

«Может быть, ему слишком стыдно и он не хочет отпирать? » – подумала девушка. Потом она представила, что отец болен и не в состоянии подняться с кровати. Или нет, он умер. Лежит на софе. Растянулся на полу. Кулем обмяк в ванной. Мертвых она видела много. Кормящих матерей. Детей. Террористов. Кем бы они ни были, чего бы ни ждали в жизни – все обернулось вздутой, почерневшей плотью с коркой запекшейся крови в волосах. Изменится ли хоть что-то, если перед глазами окажется тело отца, которого ты никогда не знала и не любила? Что вообще полагается испытывать в таких случаях? На дверные звонки никто не отвечал, и от вызванного этим облегчения становилось не по себе.

Эсфирь сошла с веранды и заглянула в узкий проход между домом Мейера и соседним зданием. Здесь стояла кислая вонь, как от гниющих дынь или перестоявшего пива. Девушка секунду-другую подумала, вздохнула и направилась в глубь аллеи в надежде отыскать какой-нибудь черный вход.

– Sie ist gegangen, SS-Standartenfuhrer Stock.

Поначалу она даже не поверила собственным ушам:

«Ее нет, штандартенфюрер СС Шток». Сердце забилось так, что казалось, пульс эхом отражается от стен.

Затем другой голос: «Ich bin nicht der Standarten-fiihrer! И хватит юлить, старик! Где она?»

Эсфирь посмотрела вверх. В нескольких футах над головой виднелось крошечное приоткрытое окошко.

– Где что, штандартенфюрер?

Звук резкой пощечины и приглушенный всхлип.

– Wo ist es? Wo ist es? Где она? Пулю захотел?!

Девушка поджалась, как кошка, каждый нерв настороже, но выстрела не последовало. Второй человек рассмеялся в ответ на угрозу:

– Тогда я стану трупом! Вы думаете, меня это пугает? Ха! Да ради бога! Я только спасибо скажу.

Эсфирь метнулась в глубь аллеи. Ее учили ориентироваться в подобных ситуациях; более того, этим не раз приходилось заниматься на деле, причем часто. Страх никуда не исчез, он просто трансформировался в смертельно опасную энергию. Добежав до конца дома, она очутилась перед деревянным забором в рост человека. Одним ловким движением перебросив тело через препятствие, девушка приземлилась в миниатюрном заднем дворике, рядом с небольшим крыльцом. Запертая стальная решетка перегораживает дверь, зато чуть в стороне, левее, зияет вход в подвал. На вывернутом засове бесполезно болтается амбарный замок.

Она остановилась на краю, прислушалась и, не услышав никаких звуков, нырнула вниз, в затхлый и влажный мрак. Как прыжок в холодную воду, только не напропалую, а вдоль стенки, чтобы силуэт не маячил на светлом фоне проема. К лицу липнет паутина… Резкий щелчок! Что это? А, водонагреватель включился… Она на пару секунд закрыла глаза, привыкая к темноте. По узкому окошку, забранному металлической сеткой, торопится паук. Под ним какой-то древний верстак, пыльный и заброшенный. Ворох заржавленных инструментов. Ничего, ей приходилось убивать и меньшим. Разводной ключ? Нет, лучше взять вот эту отвертку, что подлиннее. Старенький баллончик с краской? Легкий нажим, и наружу рвется облако. Так, полна коробочка…

Из подпола ведут деревянные ступеньки. Любая из них может предать. Только бы не скрипнула… Прижимаясь к стене, Эсфирь осторожно поднялась до прикрытой двери и замерла, как кошка перед прыжком. Теперь голоса звучали намного громче.

– Что, еще? Еще хочешь? Где она?

Глухой звук падения. Одного из мужчин только что сбили на пол.

– Может, по почте отправлена. Может, вы опоздали…

– У кого она? Кто ее взял? Wer? Кто?

Кашель и слабый смех.

– Вы думаете, что знаете, что такое боль, штандартенфюрер Шток? Евреи знают, что такое боль. Я знаю, что такое боль.

Должно быть, мужчина на полу и есть Мейер. Эсфирь прильнула к замочной скважине. Выцветшие коричневые обои. Край какой-то темной деревянной панели. Ей надо понять, стоит ли мужчина по имени Шток спиной к двери, но пока ничего не видно.

Звук выстрела прозвучал так оглушительно, словно кто-то со всего размаху хлопнул дверью. Эсфирь чуть было не покатилась вниз под вопли агонии Мейера, но мгновением позже девушка уже очутилась в гостиной, опустив отвертку к колену и удерживая баллончик на уровне плеч. На полу корчится человек. Лицо перекошено, руки стискивают окровавленное колено. Крошечный миг растерянности, и вот уже мужчина по имени Шток разворачивает в ее сторону свой «ругер», но она так стремительна в своей атаке, что пистолет сталкивается с отверткой. Эсфирь давит головку баллончика, и шипящие брызги расцветают серыми клубами.

Отпрянув к камину, Шток рукавом прикрывает глаза и вслепую машет перед собой пистолетом. Эсфирь делает выпад отверткой в живот, однако после встречи с «ругером» рукоятку выбило из пальцев, и теперь она сжимает только сам черенок. Отвертка утыкается в поясной ремень и, выскользнув окончательно, падает на пол. Эсфирь тут же вскидывает руку, чтобы основанием ладони загнать носовые хрящи противника ему в мозг, но по запястью бьет пистолет. Она морщится от боли, однако успевает ногой врезать Штоку в пах. Мужчина рычит и, придерживаясь за каминную полку, трясет головой на манер разъяренного быка.

Нацелившись большими пальцами на кадык, она прыгает к посеревшему лицу противника, поскальзывается на крови Мейера и ударяется об грудь Штока, который и отшвыривает ее поперек комнаты своими толстыми ручищами. Эсфирь с размаху прикладывается затылком о дверной косяк, и на мгновение ее словно парализует. В это время Шток вскидывает свой пистолет и пробует прицелиться, отчаянно смаргивая слезы с воспаленных глаз.

– Эсфирь! – кричит Мейер. – Девочка моя!

Он цепляется было за лодыжку Штока, но тот запросто стряхивает старика с ноги и разворачивается к девушке. Впрочем, своим вмешательством Мейер дал ей пару секунд, чтобы прийти в себя, и Эсфирь вновь бросается вперед.

Мужчина встречает ее хлестким ударом в лицо, и на этот раз девушку отбрасывает еще дальше, она спотыкается о порог и кувырком летит вниз по темной подвальной лестнице.

Сознание вот-вот ускользнет, и Эсфирь не вполне удается разобраться со своими ощущениями. Холодный бетон подвального пола. Металлический привкус крови. Или, может, это краска? А это что, завывают сирены? Кричат люди? Руки не повинуются. Кажется, она перевернулась на бок и теперь видит… силуэт Штока? Вскинут пистолет. Выстрел? Говорят, свою пулю никто не слышит…

Резкие хлопки. Нет, определенно, это стрельба. Тяжелые толчки в корпус, словно штрафные удары, разбивающие нос вратарю-неумехе.

Бух! Бух! Бух!

До того как обрушилась темнота, успевают промелькнуть две последние, простые мысли:

«Отец меня узнал».

«Отец сражался за меня».

Глава 2

ТАЙНЫ СЭМЮЕЛЯ МЕЙЕРА

Барабанная дробь костяшек о стальную дверь заставила Эсфирь вскинуть голову и отвлечься от решения нелегкой задачи, как завязать кроссовки. Ага, должно быть, очередной доктор. Санитарки, судя по всему, не умеют стучаться. Впрочем, на пороге возник худощавый мужчина с квадратной челюстью и ежиком рыжеватых волос. «Следователь», – подумала она. Костюм на нем был более удачного покроя, нежели обычно носят служители порядка, и все же в нем безошибочно узнавался полицейский до мозга костей. Эсфирь отпустила шнурки и устало откинулась на низеньком клеенчатом стуле.

– Ну сколько можно? – спросила она.

– Пардон?

– Сколько можно меня допрашивать?

– Я здесь не для допроса.

– А зачем тогда? Переезд в другую палату? Вот уж спасибо. Шесть раз за последние три дня. Все, с меня хватит. И вообще, если у вас принято так тасовать пациентов, то могли бы начислять бонусные мили, что ли.

– Ничего, если я войду? – спросил мужчина. – Я мог бы вам помочь.

Она настороженно посмотрела ему в глаза, словно ожидая, что он вот-вот начнет рекламировать новейшие средства для желающих похудеть. Впрочем, она так устала, так устала с того злосчастного дня, когда ее ранили…

Безразлично поведя плечом, она ответила:

– Ну, если хотите…

И отвернулась к окну.

По-мальчишески застенчиво улыбнувшись, он присел на колено и быстро покончил с одним шнурком. Затем, деликатно придерживая за пятку ее вторую ногу, ловко надел кроссовку и на нее. Солнечный луч из окна рассыпался золотыми искрами на его дешевеньком обручальном кольце. Девушка искоса кинула взгляд, чтобы узнать, не пялится ли он на ее ноги, но увидела только макушку головы. Почувствовав, что на него смотрят, он поднял глаза.

– Меня зовут Мартин Хенсон, – представился мужчина. – Как вы себя чувствуете? Лучше уже?

– Я бы сказала, что меня лет двенадцать обрабатывали резиновой дубинкой.

– Врачи говорят, дело идет на полную поправку.

– Да что вы? Везет же мне. Выходит, напичкали пулями, да только не в десятку.

– Лучше быть живым везунчиком, чем мертвым умником, – глубокомысленно изрек Хенсон.

Эсфирь невольно поежилась. Тут ей пришло в голову, что он, наверное, слышал о той пуле, что попала ей в левую грудь. Может, это его заводит?

– Сильно болит?

– Когда болит, значит, человек жив… Так, побаливает немножко. А потом, при желании здесь дают перкоцет.

Он встал.

– В вас уже стреляли когда-нибудь?

«Стреляли, – подумала она. – Да только не попадали».

– Нет. А с какой стати? Я всего-то агент в турфирме.

Он кивнул.

– Не возражаете?

Подойдя к выходу, он осмотрел коридор в обе стороны и, не дожидаясь согласия, закрыл дверь.

Девушка было напряглась, но сразу поняла, что этот Хенсон слишком спокоен, чуть ли не беспечен, чтобы оказаться реальной угрозой.

– Терпеть не могу госпитали и лазареты, – сказал он. – А вы?

Как странно он подбирает слова… Что-то не похоже на обычную светскую беседу.

– Вы знаете, – помолчав с секунду, прошептал он, – оперативник «Мосада», работающий в Соединенных Штатах нелегалом, много чего может добиться. Ведь дипломаты таких, бывает, дров наломают… Чуть пережал, и все: сорваны какие-нибудь переговоры, что мы ведем с палестинцами и прочими…

– «Мосад»? – Эсфирь рассмеялась. – Скажете тоже! При чем тут «Мосад»? Я же просто работаю в турфирме.

– Вы что же, думаете, мы не отслеживаем разведагентов, рвущихся в Америку? – негромко спросил Хенсон. – В текущей-то обстановке? А потом, ваше правительство, конечно же, держит нас в курсе. Чикагскую полицию очень заинтриговала гражданка Израиля, которая, едва сойдя с трапа, получает несколько пуль. Они позвонили в ФБР, те связались с вашим посольством, те, в свою очередь, с госдепом и так далее. Нас заверили, что вы здесь присутствуете «не по долгу службы». И заодно поручились, что вы полностью готовы с нами сотрудничать.

– Я приехала повидать отца и нарвалась на какого-то грабителя.

– Мне обещали, – заупрямился Хенсон. – Ваш Йосси Лев обещал, что вы будете сотрудничать.

Эсфирь промолчала, стараясь не показать виду, что это имя выбило ее из равновесия. Впрочем, недавно принятое обезболивающее оказалось не столь уж сильным, поэтому любую ее реакцию можно было списать на гримасу боли. С другой стороны, где гарантия, что он не догадался, о чем она думает? Кто он вообще такой, этот Хенсон? Телепат?

– Как вы сказали?

– Йосси Лев. Мы с ним утром созвонились. Майор Лев просил передать вам «шалом». Он говорит, что после всех ваших приключений с трудом верится, что вы во время отпуска умудрились попасть в такую переделку. Они, знаете ли, поначалу подозревали «Хамас», но эта версия не подтвердилась.

– Я не понимаю, о ком или о чем вы говорите.

– Ну конечно, – улыбаясь, отозвался Хенсон. – Вы не понимаете. Послушайте, я никаких ловушек вам не расставляю. Просто позвольте мне объяснить, что нас интересует.

– Через полтора часа я должна быть в аэропорту.

– Не страшно, время еще есть.

Из кармана пиджака он вытащил записную книжку и «монблан». Не часто встретишь такую дорогую авторучку у полицейского. А что, если он из госдепа? Впрочем, Хенсон так и не снял колпачок, а просто воспользовался «Монбланом» как указкой, водя ею по своим записям.

– Итак, по словам следователя Томаса из полицейского управления Чикаго, – начал он, – вы заявили, что отец позвонил вам и сообщил, что рак предстательной железы дал метастазы и что ему осталась максимум пара недель.

– Да. – Эсфирь отвернулась к окну. – Считанные дни.

Мейер звонил ей раз пять. Умолял. Рыдал в трубку. Утверждал, что истратил тысячи долларов на международные звонки, пытаясь проследить за своей семьей на протяжении всех этих лет. Он знал, что Роза так и не вышла замуж повторно, а просто вернула свою девичью фамилию. Ну разве отсюда не видно, что он беспокоился, заботился? Ведь он тоже не женился. Он по-прежнему любит Розу, любит и ее, свою дочь.

Как смел он называть это любовью? Все его всхлипы лишь сильнее разозлили Эсфирь, и она уперлась намертво. У нее нет никакого желания видеть отца. Не прошло и года после ее рождения, как он бросил мать. Такое – простить?! Девушка поморщилась, припомнив, как бросила трубку, выкрикнув сначала все о своей ненависти. Он перезвонил еще раз. Она сидела и слушала автоответчик, откуда неслись рыдания и мольбы на ломаном иврите и совсем уже невразумительном идише. Он утверждал, что ему надо кое-что ей передать. Нечто настолько важное, что возместит все, что он натворил. Мать бы поняла, уверял он. Его жизнь прошла впустую. Это его последний шанс хоть что-то сделать для своего единственного ребенка.

Эсфирь разрывалась на части. Чего бы он ни обещал ей дать, это не играло никакой роли. Ей даже не было интересно. Но каких бы ошибок ни наделал Мейер, ей хотелось знать, кем он был, хотелось взглянуть ему в глаза и понять, что он за человек. Здесь не обойтись без совета матери, однако к тому времени Роза уже совсем потеряла всякую способность реагировать на мир. Еще год назад она порой принимала свою дочь за тетю Полю, задохнувшуюся в тюремном вагоне по пути в Освенцим, а по мере того, как мыслительные процессы Розы распадались на части, она все чаще и чаще в своем сознании переживала ужасы тех юных лет. Теперь же в инвалидной коляске сидела женщина, бесстрастно глядящая перед собой без тени мысли или чувства. Бледный призрак, наконец-то освобожденный от всех кошмарных воспоминаний. Роза Горен была жива, но только на бумаге, как имя еще не умершего человека. Эсфирь задавалась вопросом, не потому ли она согласилась встретиться с Сэмюэлем Мейером, чтобы просто заполнить образовавшуюся пустоту? Чтобы воссоздать некое подобие семьи, хотя бы на тот краткий срок, что был отпущен ее отцу?

Одной бессонной ночью Эсфирь села в машину и проехала через весь Тель-Авив, ища совета у Йосси Лева. Майор терпеливо выслушал, но, как и всегда, ответил прямо и грубовато: «Хочешь, езжай, а хочешь, нет. Следуй своей интуиции. Она выручала тебя в тысяче диких ситуаций». Да, но что именно пыталась сказать ей интуиция? Как было разобраться в противоречивых эмоциях, что взяли ее в клещи подобно толпе разъяренных фанатиков, побивающих жертву камнями?

По дороге домой ей вспомнился один ортодоксальный раввин, с которым она как-то раз познакомилась в доме призрения, куда пришла навестить мать. Нельзя сказать, чтобы Эсфирь была глубоко религиозна, но этот раввин казался ей очень понимающим и мудрым, так что на следующее утро после известия об отце она позвонила с просьбой о встрече. И раввин сказал ей, что нельзя допускать, чтобы на решение влияли те воображаемые чувства, которые якобы испытывает ее мать. Ведь Роза уже ничего не чувствует. А сама Эсфирь никогда не сумеет обрести душевный покой, если не встретится с отцом. Такая поездка, а может быть, даже и прощение (если она найдет в себе столько сил) могли бы стать «мицвой», актом сострадания и милосердия в отношении умирающего человека, каких бы бед он ни натворил. Милосердие куда важнее наказания, и за это ей воздастся…

– Словом, вы решили лететь в Чикаго, – напомнил о себе Хенсон.

Она молча кивнула. Впрочем, Мейер ничего не знал. Она купила билет, уговорив саму себя, что сможет отказаться в последний момент. Самообман, конечно, но в ту минуту она в это верила.

– И вы, стало быть, позвонили ему из аэропорта, а он дал вам адрес?

– Не только. Он мне назвал… эти… как их там?.. Какие-то «сетевые координаты», что ли… Сколько-то там сотен к северу, чего-то такое к западу… Не могу сказать, чтобы я в них толком разобралась, зато таксист все отлично понял.

– У нас тут сетка используется. Пересечение Стейт-авеню и Мэдисон-авеню дает нуль, точку отсчета, – объяснил Хенсон. – Весьма удобно, ведь заблудиться в большом городе проще простого, особенно в Старом Свете: Лондон, Дамаск, Каир. Такая древность, знаете ли…

– Надо же, никогда не слышала, – сказала она.

Хенсон улыбнулся.

– Хотя работаете в турфирме?

– Я организую группы.

– А-а…

Она вспомнила, как дрожал голос на том конце провода. На секунду ей пришло в голову, уж не стоял ли рядом Шток, приставив пистолет к виску Мейера, но нет, это звучали эмоции. Благодарность за шанс получить прощение…

– Когда я позвонила из аэропорта, отец дал адрес и сетевой код. Я приехала, а там… Ну, вы знаете.

Пару секунд Хенсон молча смотрел ей в лицо.

– Этот самый Шток, должно быть, настоящий эксперт, коль скоро он с вами справился. В смысле, с вашей-то подготовкой… Лев говорит, вы одна из лучших.

– Подготовка? О чем вы?

Ничего не ответив, Хенсон многозначительно опустил глаза на свои записи. И все-то он знает, все-то он ведает… Наглый индюк. Страшно потянуло влепить ему пощечину.

– Вы вот что мне растолкуйте, – зло прошипела она. – С какой стати сюда «контора» лезет? Расследовать убийство – это дело для чикагской полиции. Я им дала приметы, все рассказала. Теперь они должны найти его убийцу. А убийства – это их епархия, не ваша, ясно?

– Вы сказали «контора»? А при чем здесь ЦРУ? – Хенсон мило улыбнулся. – Теперь уже я не понимаю, о чем говорите вы.

«Ах, вот как? – подумала она. – Бей врага его же оружием? »

– Мне нужно вызвать такси.

– А вот детектив Томас сначала подумал на вас, что это вы отца убили.

– Я?! Да в меня три раза стреляли!

– Что ж поделаешь, такая у него была версия. Кроме шуток.

– Мейер сначала выпустил три пули в меня, а потом еще две себе в лицо? Или, погодите. Сначала я застрелила его, потом себя, будто бы…

– Ужас, правда? Но понимаете, когда он получил сведения про Мейера, то ему показалось, что…

– Сведения?

– Причина, по которой от него ушла ваша мать.

В комнате воцарилась такая тишина, будто вселенную только что передернуло. Что он несет?

– Это Мейер нас бросил, а не мать!

– Вы серьезно ничего не знаете? – Хенсон склонил голову набок. – Вы меня извините, в это трудно поверить. Я говорю, вы всегда могли бы все узнать, если бы только захотели. Но ведь не захотели, верно? Впрочем, вас можно понять.

– Он удрал от матери с какой-то шиксой! С белобрысой шиксой!

Ни одно чувство не отразилось на лице Хенсона.

– Неверно.

У Эсфири заныло сердце. Она отказывалась встретиться с отцом, когда тот уже умирал. А теперь, после того, как она наконец-то уступила, его вырвали в тот самый миг, когда он был готов объяснить, почему оставил семью. Нет-нет, это невозможно! Такое объяснить нельзя! Отчего же он не попробовал с ней связаться за прошедшие тридцать пять лет? Та боль в глазах матери при всяком вопросе об отце… Откуда она? Появилась на пустом месте?

– Вы родились в начале шестьдесят шестого года, – сказал Хенсон. – Примерно в то же самое время Служба иммиграции и натурализации пересматривала дела нескольких евреев, попросивших убежища около пятьдесят первого года. Я бы сказал, их скорее интересовали советские агенты-нелегалы, нежели вероятные нацисты. Как бы то ни было, о вашем отце всплыли кое-какие вещи, очень напоминавшие биографию некоего головореза по имени Стефан Мейербер.

На лбу Эсфири выступил холодный пот. Мать ни слова об этом не упоминала!

– И?

По словам Хенсона, после прибытия в Соединенные Штаты жизнь Сэмюеля Мейера ничем особенным не выделялась. Он осел в Чикаго и устроился в одну из мастерских, подрабатывая таксистом-частником по выходным. Копил деньги, а потом вместе с Розой Горен купил тот самый дом, где и умер в конечном счете. В полицейские сводки имя его попадало дважды. В 1959 году он проходил свидетелем по делу об ограблении. Возле какого-то джаз-клуба белый отнял деньги у черного. До суда не дошло, потому как жертва так и не появилась, чтобы подать официальное заявление в полицию. В 1963 году его задержали во время забастовки в числе доброй дюжины пикетчиков. Факты обвинения оказались подтасованы в целях давления на их профсоюз, так что по прошествии нескольких часов Мейера отпустили. В общем, жизнь его текла тихо и спокойно, он был весь поглощен работой, время от времени ходил в синагогу и играл в домино с рабочими-итальянцами, все из той же мастерской. В начале 1966 года родилась Эсфирь. Словом, Сэмюель Мейер и его супруга Роза, можно сказать, посвятили себя воплощению американской мечты.

Однако через несколько месяцев после рождения дочери Сэмюель Мейер зашел в ломбард, расположенный неподалеку от делового центра, и предложил серебряную табакерку, украшенную изображениями скрещенных пушек и геральдических лилий. Хозяин ломбарда сразу понял, что вещица намного древнее и дороже, чем утверждал Мейер. Месяцем раньше в одном из особняков квартала «Лейк-форест» произошло ограбление, пропало несколько антикварных поделок. Хотя в списке, переданном из полиции, табакерка не значилась, хозяин все равно позвонил в участок и поделился сомнениями. Полиция застала Мейера на его таксомоторной стоянке и допросила. Он сказал, что табакерку ему дал какой-то человек в Голландии, еще во время войны, и что вплоть до эмиграции он носил ее в кармане как талисман. При более тщательном осмотре на днище удалось прочитать клеймо пробы и монограмму, из которой следовало, что эту табакерку изготовили для родного брата Людовика XIV, Филиппа, – главнокомандующего войсками Франции. Этот знаменитый гомосексуалист заказал для своих ближайших друзей пять таких табакерок. Три из них находятся в музеях, одна утеряна, а еще одну в 1943 году отобрали у банкира-еврея из Ниццы. Причем грабитель известен – французский нацист по имени Стефан Мейербер.

Мейера взяли в оборот. Тот факт, что он свободно говорил по-французски и не мог подтвердить свое местонахождение в период с середины 1940-го вплоть до появления в Авиньоне в 1947-м, вроде бы свидетельствовал не в его пользу, напоминая скорее биографию Мейербера. При марионеточном режиме Петена этот самый Мейербер помогал выявлять евреев и растаскивать их имущество. Когда Германия установила более прямой контроль над югом Франции, он решил любой ценой доказать свою лояльность. Один немец, из числа бывших армейских офицеров, дал показания о том, что Мейербер до смерти затоптал беременную женщину. Два выживших узника трудовых лагерей видели, как он суповой ложкой выковырял глаза у мальчика-подростка. В обоих случаях свидетели уверенно указали на Сэмюеля Мейера, хотя армейский офицер был почти слеп. Словом, началась подготовка к лишению Мейера гражданства с последующей депортацией во Францию, где его ждал трибунал. Слушания назначили на ноябрь 1966 года.

У Эсфирь засосало под ложечкой. Во рту пересохло так, что она едва сумела выдавить слова:

– А мой… мой отец признался?

– Нет. Во всяком случае, никому из властей. Продолжал настаивать, дескать, пробираясь на юг, он в районе Маастрихта встретил какого-то беженца, который и обменял ему эту табакерку на еду и кое-что из вещей. К концу лета дела в семье пошли из рук вон плохо.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16