Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Приключения в Красном море - Человек, который вышел из моря

ModernLib.Net / Исторические приключения / Де Анри / Человек, который вышел из моря - Чтение (стр. 4)
Автор: Де Анри
Жанр: Исторические приключения
Серия: Приключения в Красном море

 

 


      – Я? Что вы! Да я и не покидал Джибути, клянусь вам; спросите у господина Репичи, который пристроил меня к господину Мэриллу.
      Его «клянусь вам» было явным перебором, а кроме того, мне показалось, что он вдруг посерел (негры не бледнеют, а сереют).
      Меня так и подмывало выложить историю о «человеке, который вышел из моря», заявив ему прямо в лоб, что накуда, у которого он попросил огня, его опознал, но я побоялся, что лишусь ценнейшего оружия, признавшись в том, что этим оружием обладаю.
      Если Эйбу действительно тот самый человек, он сразу же насторожится, и я, таким образом, потеряю все шансы усыпить его бдительность. А если он им не является, то упоминание об этой истории окончательно запутает следы, которые, возможно, однажды приведут меня к истине.
      Эйбу, который разволновался, почуяв угрозу, облегченно вздохнул, когда увидел, что я не решаюсь продолжать разговор в этом столь опасном направлении, и даже пустил слезу, словно был до глубины души уязвлен несправедливыми подозрениями. Он снова принялся уверять меня жалостливым тоном в своей признательности и преданности, умоляя не лишать его должности в конторе моего друга Мэрилла.
      Я не вполне поддался на заверения в дружеских чувствах и сказал себе, что такой человек, оказавшись в бедственном положении, обязательно попытается извлечь пользу из того немногого, что ему известно о моих делах. Но опасность не велика, думал я, потому что моя контрабанда ничуть не ущемляет интересы колонии, к тому же все мои тайные замыслы – секрет полишинеля. Однако никогда нельзя недооценивать врага, каким бы ничтожным он ни казался; может быть, даже следует проявлять тем большую бдительность, чем менее ясны для тебя его намерения.
      Когда вернулся Мэрилл, я не стал ему говорить о его новом бухгалтере.
      Расположившись в небольшом кабинете Мэрилла, я рассказал ему о конкуренции со стороны химических препаратов, о чем узнал от Горгиса, и спросил, разрешен ли их транзит. Он ответил, что скорее всего – да, так как ни одно постановление, насколько ему известно, не вносило изменений в закон от июня 1887 года. Затем мы перешли к обсуждению того, каким образом можно получить свидетельство, требуемое немецкому заводу, не возбуждая при этом любопытства администрации. Оба мы пришли к необходимости соблюдать величайшую осторожность.
      В начале нашей беседы Жозеф Эйбу тихонько покинул соседний кабинет, где у него был свой стол, прихватив кипу таможенных деклараций якобы для того, чтобы уладить какие-то текущие формальности. Небольшой склад, где Мэрилл хранил тюки с кофе, предназначенные для богатых клиентов, выходил на ту же веранду, и от личного кабинета Мэрилла его отделяла обыкновенная деревянная перегородка. У меня были все основания думать, что Эйбу вошел туда и стал слушать, о чем мы говорим, намереваясь узнать, не наушничаю ли я на него патрону, но потом предмет нашей беседы, должно быть, вызвал у него совсем особый интерес, и он не пропустил ни одного слова.
      Прежде чем проститься с Мэриллом, я намекнул на его нового бухгалтера и посоветовал быть с ним настороже. Разумеется, я умолчал о своих прежних встречах с Эйбу в Асэбе и Суэце, равно как и о странном приключении на острове Джебель-Зукар. Поэтому, мои сомнения относительно лояльности его служащего, которого он считал полностью преданным его интересам, слегка удивили Мэрилла.
      Со своей стороны, Репичи отозвался о Жозефе Эйбу с симпатией. То, что он плохо начал и занимался темными делами, бесспорно, но психология туземца предполагает такую большую долю безответственности, что судить о ней с точки зрения наших представлений нельзя.
      Чернокожий, приобщившийся к европейской жизни, почти всегда сбивается с истинного пути, будучи неспособен понять наши моральные принципы. Тогда он начинает действовать машинально, возлагая ответственность за свои поступки на белых, которые им командуют. В этой ситуации он теряет представления о добре и зле, и его причисляют к категории безнравственных людей. Таким образом, многие колонисты не делают различия между цивилизованным негром и дикарем, который, в отличие от первого, не безнравственен, а просто обладает другой моралью – вот и все. В то время как его «просвещенный» сородич не научился ничему, кроме искусства лжи.
      Во время коротких остановок в Джибути я жил в небольшой комнате, расположенной на самом верху какой-то заброшенной лачуги, напротив Мэрилла. Там и навестил меня Жозеф в тот же вечер, чтобы поблагодарить за то, что я не сказал о нем ничего плохого его хозяину. Дабы еще более меня разжалобить и произвести благоприятное впечатление, представ в виде почтенного отца семейства, он привел с собой двух своих детей, негритят шести и восьми лет, одетых по-европейски, с огромными колониальными шлемами на голове. Жозеф определил их в школу католической миссии, чем очень гордился.
      Я смягчился, убедив себя, что в конечном счете судил о нем по внешнему виду, не учитывая его психологии негра, и моя настороженность куда-то испарилась, а ведь она могла защитить меня от козней этого негодяя.
      Жозеф Эйбу имел на редкость отталкивающую наружность, таких, как он, называют «грязными животными», к тому же он был одноглазым. Одноглазыми могут быть и очень славные люди, но в их взгляде всегда есть что-то тревожное. Словно для того, чтобы возникло какое-то определенное выражение, доброе или злое, подтверждающее свойства данной личности, надо иметь оба глаза.
      Жозеф был умен, а в туземцах, воспитанных в рабстве, это качество чаще всего представляет опасность. Однако этот тип показался мне достаточно сообразительным, чтобы понять, что ему выгодно быть мне преданным. Кроме того, Эйбу – и в этом я не сомневался – считал, что я не укладываюсь в представления о европейце, сложившиеся у местных жителей. Но я ошибался, отождествляя его с теми туземцами, с которыми имел дело раньше, то есть людьми, еще не развращенными в результате общения с белыми

XI

      Во время этого недолгого пребывания в Джибути я услышал странную историю о девушке, таинственно исчезнувшей с парохода «Воклюз» ночью, после того как он покинул Джибути. Вот о чем примерно говорилось: когда мадемуазель Вольф отправилась на «Воклюз», местный агент сопровождал ее до парохода на своем катере, чтобы девушка не шла через весь город и опять не привлекла к себе внимание.
      Как полагают, ее представили капитану и окружили вниманием и заботой, которых заслуживала столь избранная пассажирка. Казалось, девушку радовало возвращение во Францию, и господин де ла Уссардьер снова рассчитывал добиться ее благосклонности, возлагая большие надежды на скуку предстоящих десяти дней плавания.
      Корабль отбыл с наступлением темноты и проплыл мимо Обока около восьми часов, когда я ужинал, сидя у себя на террасе, о чем уже рассказал в начале этой повести.
      Около полуночи, незадолго до того, как пароход миновал маяк на Абу-Аиле, отметивший восточную оконечность архипелага Ханиш, вахтенный заметил, что мадемуазель Вольф, одетая в пижаму, находится на палубе, в тот час безлюдной. Духота была достаточна убедительным объяснением столь поздней прогулки, поэтому он не увидел в ней ничего подозрительного.
      Через минуту в коридоре, где располагалась каюта «люкс», занятая господином генеральным агентом, вахтенный повстречал последнего и сообщил ему о том, что девушка поднялась на палубу. Почувствовав смутную тревогу, он отправился на поиски мадемуазель Вольф и, не обнаружив ее, попросил вахтенного пойти вместе с ним в ее каюту.
      Постучав несколько раз в дверь и не получив никакого ответа, господин де ла Уссардьер решил воспользоваться своей отмычкой, но дверь оказалась запертой изнутри на щеколду. Встревожившись теперь не на шутку, он велел взломать дверь.
      Каюта была пуста, иллюминатор открыт, а содержимое чемодана в беспорядке валялось на диване.
      Должно быть, несчастная выбросилась в море, поскольку дверь была заперта на внутреннюю задвижку. Господин де ла Уссардьер заметил тетрадь, в которой девушка вела личные записи. Он отправил вахтенного за капитаном, а сам принялся судорожно листать дневник, его охватил ужас при мысли, что мадемуазель Вольф могла упомянуть о его неудачном похождении на «Нептуне».
      Конечно, он нашел то, что искал, и выдрал из тетради три разоблачительные страницы и вышвырнул их в море как раз в тот момент, когда в каюту должен был войти капитан.
      Проведенное тут же расследование показало, что на борту судна находятся все, кроме несчастной обитательницы каюты «люкс». Следовательно, все говорило в пользу самоубийства, тем более что эта версия подтверждалась помешательством девушки. Данное заключение содержалось в рапорте, составленном на борту парохода.
      Поскольку я был целиком поглощен своими делами, эта история не возбудила у меня пока никаких подозрений. Мне и в голову не приходило, что она может быть связана с таинственным появлением человека из моря, равно как и с выброшенной дамской сумочкой, обнаруженной на острове Джебель-Зукар.
      Впрочем, принятая безоговорочно версия самоубийства пассажирки положила конец всяким комментариям.
      У меня не было времени глубже вникнуть в обстоятельства происшествия, так как я торопился попасть в Дыре-Дауа, где меня ждали неотложные дела, связанные с недавно купленным мной у Репичи мукомольным заводом, которым руководил в мое отсутствие некий Марсель Корн – я расскажу о нем в свое время. Мне не терпелось поскорее увидеть, как этот молодой человек справляется со своими обязанностями, и потом моей душой часто овладевала такая тоска по своему саду, когда я глядел на знойные пустыни, обрамляющие Красное море, что я желал хотя бы на короткое время вновь окунуться в его безмятежную атмосферу. К несчастью, экстренное письмо от Горгиса заставило меня прервать мое пребывание там и вернуться в Джибути, чтобы уже не откладывая, заняться получением разрешения на транзит наркотиков, а точнее свидетельства о том, что такой транзит разрешен в Джибути.
      Как всегда, я остановился у Мэрилла. «Альтаир» находился в лагуне острова Муша, где я мог его оставить независимо от погодных условий. Там, поставленное на пиллерсы, судно оставалось сухим между двумя большими приливами. Кроме того, стоянка, располагавшаяся посреди пустынного острова, в шести милях от Джибути, избавляла мою команду от соблазна наведаться в кофейню, где нет недостатка в любопытных и болтунах. Впрочем, мои матросы, все люди весьма мало цивилизованные, были вполне довольны пребыванием в этом диком и безлюдном месте, и многие из них даже доставили туда своих коз, которые щипали чахлую травку, показавшуюся из земли после недавних дождей.
      Мэрилл сообщил мне между прочим за обедом, что через два дня после того, как я уехал в Дыре-Дауа, Жозеф Эйбу его покинул.
      Он нашел место переписчика в Генеральном секретариате, где ему платят гораздо больше, чем в конторе Мэрилла. Отпустил он его охотно, так как имел на примете счетовода-итальянца, который в случае необходимости мог его подменить, что позволяло Мэриллу съездить в отпуск во Францию.
      Я не придал особого значения этой перемене, меня нисколько не насторожило исключение, сделанное негру, прием которого на работу в администрацию был своеобразным нарушением закона. Единственное, что меня в тот момент интересовало, действует ли до сих пор закон от июня 1887 года о транзите наркотиков. Как сказал мой компаньон из Египта, мне надлежало представить руководству химического завода официальный документ, удостоверяющий, что упомянутый закон дает право на транзит препаратов через Джибути.
      Сперва я решил ознакомиться с текстом закона и отправился с этой целью в архив, где хранились подшивки газеты «Журналь оффисьель». Там я увидел Жозефа, в чьи обязанности входила именно работа с архивными материалами. Он встретил меня заверениями в своей благодарности и поспешил найти то, что мне было нужно. Естественно, он догадался, почему я интересуюсь этим законом о наркотиках, и сказал мне доверительным тоном:
      – Будьте осторожны, ибо если губернатор сообразит, что этот закон может оказаться для вас полезным, он тут же издаст указ, его отменяющий.
      Замечание Эйбу имело под собой почву, и я понял, каким опасностям я себя подвергаю, открыто добиваясь получения нужного для немецкого завода документа. Тогда в голову мне пришла мысль воспользоваться услугами Жозефа, дабы получить письмо через посредника, и я порадовался тому, что пощадил его в тот раз ведь было достаточно одного моего слова, чтобы негр лишился своего места. Я решил испытать на деле его преданность и не колеблясь обратился к нему за содействием. Впрочем, вредить мне вроде бы Жозефу не было никакой выгоды.
      – Мне нужно получить официальное письмо с печатью правительства или любой другой отметкой, удостоверяющей его подлинность, – сказал я, – письмо, которое подтверждало бы возможность беспрепятственного транзита наркотиков в соответствии с законом от июня 1887 года.
      Он покачал головой, показывая, насколько деликатным представляется ему такое сотрудничество и сколь высока цена за подобные услуги. Поэтому я поспешил добавить:
      – Разумеется, если для получения документа при условии сохранения тайны надо подмазать нужных людей, я даю тебе карт-бланш.
      – Да, думаю, что без этого не обойтись…
      – Но как ты думаешь приняться за это дело?
      Он чуть улыбнулся, глядя на меня своим единственным глазом, и я невольно вздрогнул. Предчувствие опасности шевельнулось в моей душе, но я превозмог эту минутную слабость. Надо было действовать быстро, не теряя времени на обдумывание возможных последствий. Сперва следует достичь своей цели, а потом уже можно будет заняться преодолением сложностей, если таковые возникнут.
      После паузы Жозеф сказал, продолжая улыбаться:
      – Не беспокойтесь, у меня есть два друга в канцелярии губернатора: сенегалец и аннамит. Я могу на них положиться, ибо я оказывал им услуги, а главное, они знают, что я способен причинить им тьму неприятностей.
      – Понял – своеобразный обмен любезностями…
      Я покинул этого неприятного типа, невольно испытывая отвращение и колеблясь между страхом и желанием добиться поставленной цели.
      Вечером, когда я собирался лечь спать, меня кто-то позвал с темноты улицы, я высунулся в окно: это был Жозеф. Он зашел ко мне, на этот раз одетый как туземец, чтобы, как он сказал, никто его не узнал, и его заговорщический вид рассмешил меня какой-то ребяческой несерьезностью.
      – Я виделся со своими товарищами, – начал он шепотом, хотя мы находились на последнем этаже пустого дома и поблизости не было никаких соседей. – Они пообещали достать это письмо, но требуют по двести франков на каждого; мне, разумеется, ничего не нужно, я рад возможности оказать вам услугу…
      – Договорились, приятель, но мне не хотелось бы остаться в долгу. Если я и тебе кое-что дам? У тебя ведь семья…
      – О, да! Если бы вы знали, во что обходятся дети! Из-за того что мы негры, все думают, что мы должны жить задаром или почти так, довольствуясь горстью риса и лепешкой из дурра… А я ведь работаю больше, чем белый…
      – Это в самом деле большая несправедливость, и я буду рад хоть как-то ее исправить. Итак, если ты добудешь для меня нужное письмо, я дам тебе тысячу франков. А со своими друзьями разбирайся сам…
      На другой день мне снова пришлось наведаться в Дыре-Дауа по делам, связанным с мельницей. Через два дня я получил из Джибути заказное письмо, адресованное мне лично, и узнал почерк Эйбу. Большого размера конверт был довольно тяжелым, в нем, очевидно, находилось пресловутое официальное письмо. Я вскрыл его и обнаружил два чистых бланка из канцелярии губернатора с официальной печатью, проставленной внизу листа. К ним была приложена следующая записка:
       «Уважаемый господин де Монфрейд!
       Посылаю Вам бумаги, которые Вы просили меня достать; буду Вам очень признателен, если Вы перешлете мне обещанную тысячу франков.
       Жозеф».
      Сперва мной овладел гнев: этот негр поистине держит меня за полного идиота. Но, успокоившись, я подумал о том, что он, возможно, избрал самый простой путь, решив предоставить мне самому написать нужное письмо на бланке, удостоверенном соответствующими печатями. Ему и невдомек, размышлял я, какая опасность кроется в этом подлоге, совершенно ненужном, ибо требуется лишь засвидетельствовать существующее положение вещей.
      Впрочем, такое отношение к делу отводило от Эйбу всякие подозрения, поскольку цель заключалась не в том, чтобы обмануть губернатора по существу, а в том, чтобы всего-навсего оставить его в неведении относительно интереса, проявляемого мной к данному закону. Но если, с одной стороны, можно было с легкой совестью принять эту увертку, то, с другой, ее вполне могли обратить против меня в стране, где юстиция поставлена на службу личным интересам, и зависит от прихоти губернатора. А, как всем известно, господин Шапон-Бессак поклялся меня уничтожить.
      Не знаю, почему я не ответил на письмо Жозефа. С моей стороны в этом не было никакой осторожности, так как я мог предположить, что меня хотят заманить в какую-то западню. Нет, это была просто небрежность, во всяком случае, я так думал. Впрочем, мне все равно надо было поехать в Джибути, где будет удобнее уладить это дело при личной встрече.
      В день моего приезда вечером, примерно дня через три после получения письма, я послал за Жозефом к нему домой. Он удивился тому, что его проштампованные бланки меня не удовлетворили, и, выслушав мои упреки, сделал вид, что не понял, что от него требовалось, пообещав добыть письмо на другой день. Губернатор Шапон-Бессак как раз собирался в отпуск, поэтому в суматохе передаваемых по службе дел было бы несложно подложить документ к множеству других циркулярных писем, которые он подписывал не глядя. Я возразил на это, что секретарь-туземец здорово рискует, но Жозеф пожал плечами, заверив меня, что это вряд ли приходит секретарю в голову и что к тому же связанный с этим риск будет хорошо оплачен.
      И действительно, на другой день я получил нужный документ, текст которого соответствовал переданному мной черновику, однако письмо не было подписано губернатором и поверх отметки «по доверенности» стояла чья-то неразборчивая подпись. Я не стал выяснять личность этого уполномоченного, смутно догадываясь, что секретарь или сам Жозеф проявили какую-то инициативу. Главное, документ был зарегистрирован в канцелярии, что подтверждалось его порядковым номером. Очевидно, номер был взят с потолка, но какое это имело значение…
      Вскоре я отправился в Европу, и в Дармштадте на основании предъявленного мной официального письма я получил согласие администрации завода поставить девяносто килограммов кокаина и сто килограммов героина в Джибути.
      Само письмо, удостоверяющее действенность закона о транзите, осталось в дирекции в качестве оправдательного документа, подтверждающего законность поставки.

XII

      На обратном пути из Германии я на несколько дней остановился у себя дома в Нейи, где купил небольшую виллу во вкусе своей жены. Она обосновалась там полгода назад, чтобы поправить здоровье, подорванное пятью летними сезонами, проведенными в Обоке. Жена должна была приехать ко мне в Дыре-Дауа, где умеренный климат горных плато был для нее более благоприятным. В это свое пребывание я встретился с отцом той самой мадемуазель Вольф, которая пропала без вести в море, возвращаясь во Францию на пароходе «Воклюз». Бедняга все еще надеялся, что тело его дочери выбросят на берег морские волны.
      Когда он спросил меня о том, какая участь могла постичь тело, упавшее в море в окрестностях архипелага Ханиш, мне не хватило смелости честно признаться ему в том, что, как только оно всплыло бы на поверхность, его немедленно сожрали бы акулы, а в теплых морях для этого достаточно всего несколько часов.
      Я подумал, что это слишком жестоко – лишать его надежды найти останки своей дочери, и, чтобы он тешил себя этой иллюзией как можно дольше, я заявил ему, что рыбаки с почтением относятся к мертвым и что ни один из них не оставил бы без погребения труп или хотя бы человеческие кости. Впрочем, это правда. Что было обманом, так это сама возможность обнаружения утопленника где-то еще, кроме акульего брюха. Вероятно, ему уже открыли глаза на эту реальность, потому что он высказал мне свои возражения.
      Ничего не оставалось, как опровергнуть его доводы с помощью веских аргументов технического свойства, суть которых сводится к следующему: в некоторых местах труп, если он остается на большой глубине, а значит, и недосягаемым для акул, может быть подхвачен течением и выброшен на берег.
      Ободренный этой надеждой, он заговорил – ни много, ни мало – о своем желании зафрахтовать судно и назначить внушительную премию для того, кто найдет останки его дочери. Я поспешил отговорить его от этой затеи, ибо ему пришлось бы тогда выбирать среди чересчур большого количества скелетов, предъявленных в надежде получить вознаграждение. Я пообещал, что просто предупрежу своих знакомых рыбаков, которые исподволь будут собирать интересующие нас сведения. Он поблагодарил меня за этот успокоительный обман в трогательном письме, но я не испытал никаких угрызений совести, видя что облегчил страдания отца.
      Хотя я и был убежден в бесполезности каких бы то ни было поисков, я сдержал свое слово, поручив Рагеху, ловцу акул из Обока, часто отправлявшемуся к самому мысу Ракмат, сообщать мне обо всем, что ему удастся разузнать. Я пообещал ему хорошее вознаграждение, зная, что он не способен пойти на обман в таком деле. Разумеется, в течение многих месяцев от него не было никаких известий.
      Когда я был в последний раз проездом в Париже, я вынужден был сказать отцу, что, по-моему, надеяться не на что, но, поскольку прошло много времени и его боль притупилась, он мужественно перенес это жестокое разочарование. Однако отец не смирился, и я понял, что он подозревает меня в недостатке рвения. Поддавшись дурному настроению, он рассказал обо всем, что узнал из последних писем своей дочери о довольно подозрительной, на его взгляд, роли генерального агента Управления почтово-пассажирских перевозок Африки. В запальчивости он обвинил его если не в самом убийстве дочери, то по крайней мере в том, что тот спровоцировал это преступление.
      Только он один, говорил отец Вольф, был заинтересован в том, чтобы Агата исчезла. Кто же еще мог вырвать странички из личного дневника девушки о том дне, когда он попытался ее изнасиловать (!), о чем отец узнал из письма, отправленного из Суэца сотрудником консульства. Почему не обнаружили ее сумочку, в которой она хранила свои драгоценности и другие безделушки? Черт возьми! Да потому что хотели убедить всех в том, что это ограбление…
      И тут я вспомнил о своей находке на острове Джебель-Зукар.
      – Как выглядела эта сумочка? – спросил я.
      – О, вполне обычно! Я купил ее перед отъездом дочери; красная кожа, серебряная оправа.
      Эти последние слова озарили лучом света потемки, в которых я брел, пытаясь нащупать истину. Меня вдруг пронзила уверенность в том, что девушку убил Эйбу. Все, что я узнал от того суданца, можно было выстроить в логически последовательную цепочку. Как я не понимал таких простых вещей раньше? Но не догадывался ли я об этом интуитивно? Подобно тому, как развитие ума привело к атрофии наших инстинктов, точно так же оно подавило и интуицию. Однако интуиция дремлет внутри нас, безмолвная и забытая, до той поры, пока неожиданное стечение обстоятельств не находит в ней нечто созвучное. И тогда догадка превращается в уверенность.
      Меня подмывало пересказать ему историю, о которой поведал мне суданец, и сознаться в своей находке на острове Джебель-Зукар. Однако меня остановили опасения, что он своими опрометчивыми поступками сведет на нет ту пользу, которую я мог извлечь из этих разоблачений.

XIII

      По прибытии в Джибути на меня сразу обрушились заботы более серьезные, нежели попытка разгадать тайну «Воклюза». Впрочем, Эйбу отсутствовал. Уехал он сам или его удалили в связи с моим возвращением? Я охотно этому поверил, хотя подобные предположения не имели под собой почвы, поскольку Эйбу думал, что мне ничего не известно о его поведении. В сущности, отсутствие этого человека меня не раздосадовало, ибо, возможно, отдаляло возникновение конфликта, особенно опасного в тот момент, когда я вел большую игру. К тому же товары, отправленные из Германии, доставляли мне множество хлопот.
      В телеграмме из Дармштадта сообщалось, что из-за отсутствия прямого пароходного сообщения между Гамбургом и Джибути они будут переправлены через Порт-Саид. Я с ужасом представил себе, каково будет изумление египетских властей, когда они увидят такое количество категорически запрещенных для ввоза продуктов, которые, наверное, впервые за всю историю таможни перевозились самым естественным образом под своим истинным наименованием. Однако наркотики не могли быть задержаны, потому что порт назначения, в соответствии с законом, был открыт для их транзита. Но в то же время следовало опасаться, что египетская таможня, пораженная таким неслыханным делом, срочно даст телеграмму таможенникам в Джибути, чтобы поставить их в известность на всякий случай.
      Уведомленный об этом злополучном транзите, я решил упредить опасность и смело пойти навстречу возможным осложнениям. Надо было подготовить умы, дабы смягчить впечатление, которое произведут прибывшие грузы.
      Я отправился с визитом к господину Югоннье, в то время начальнику таможни, намереваясь проинформировать его о не слишком-то привычной таможенной операции, которую мне предстояло вскоре осуществить. К счастью, телеграмма из Египта еще не поступила. Таким образом, мой собеседник не был соответствующим образом подготовлен, и я мог изложить суть дела в наиболее выгодном для себя свете, прикинувшись, что пришел к начальнику таможни за советом.
      Внешне Югоннье напоминал Жозефа Прюдомма, созданного Анри Моннье , и своим характером был очень похож на этого персонажа. Он мнил себя ученым, гениальным химиком. В остальном же это был милейший человек.
      В его квартире царил настоящий хаос, среди которого он предавался странным экспериментам, достойным алхимика. Он не претендовал на отыскание философского камня, но пытался обнаружить золото во всех камешках и во всех образцах песка, которые приносили ему с таинственным видом туземцы.
      Ничто так не располагает к вам одержимого человека, как интерес, проявленный к его мании. Поэтому я пришел в восторг от его изысканий и в течение часа выслушивал замысловатые теоретические рассуждения.
      Никто еще ни разу не проявлял к его увлечению столь ревностного интереса. Он был покорен, и, когда после такой подготовки я приступил к изложению своего вопроса о транзите наркотиков назначением в Аравию, оно показалось ему на редкость простым и даже ничтожным, в сравнении с теми радужными перспективами, которые открывали перед ним блестки слюды, усеявшие песок данакильских рек.
      – Текст закона трактуется однозначно, – заключил он. – В соответствии с действующим положением ничто не препятствует данной операции, при условии, конечно, если она осуществляется с соблюдением всех гарантий, предусмотренных законом с целью избежать мошенничества, то есть проникновения этих товаров на нашу территорию.
      – Я очень рад, что выслушал ваше мнение, прежде чем принимать этот груз, так как, признаюсь, если бы вы не заверили меня в том, что я не буду иметь никаких осложнений на таможне, я бы телеграфировал о своем отказе…
      – Нет, нет! Вы абсолютно в своем праве. И если вам доведется побывать в Йемене, то постарайтесь привезти мне оттуда немного наносной земли, которая… – И он опять оседлал любимую тему.
      Я пообещал выполнить все наказы Югоннье, и мы простились очарованные друг другом.
      На другой день аскер из таможни попросил меня зайти к его шефу. Меня прошиб холодный пот. Неужели он передумал? И не собирается ли он теперь чинить мне препятствия?
      В самом деле, возникли новые обстоятельства: только что была получена телеграмма из таможни в Порт-Саиде. Когда я вошел, господин Югоннье показал мне на нее, лежащую в развернутом виде на его письменном столе, и, хлопнув по ней своей тяжелой волосатой рукой, он отчеканил следующие слова:
      – Куда они лезут? Мы что, не знаем своих обязанностей?!
      – А губернатор, – робко спросил я, – что думает он?
      – Он может думать все, что ему угодно. Решает же такие вопросы только начальник таможни, ибо я являюсь представителем метрополии и в области применения налоговых законов подчиняюсь лишь министру внутренних дел.
      Я подумал: как хорошо, что накануне я нанес ему визит. Если бы эта проклятая телеграмма попала к нему раньше, он передал бы ее в канцелярию губернатора и отнесся к этой ситуации совсем иначе; без сомнений он пустил бы в ход все средства, чтобы задержать мое отплытие, вплоть до указа, запрещающего транзит.

XIV

      Возникший переполох убедил меня в необходимости как можно быстрее избавиться от компрометирующих товаров. Их присутствие в порту, как только всем станет известно, о чем идет речь, возбудит весьма пагубное любопытство.
      Поэтому я в спешном порядке стал готовить «Альтаир» к тому, чтобы сразу же после оформления транзита выйти в море.
      Наконец пароход прибыл. Я уплатил за сверхурочную работу, чтобы таможенные операции не прекращались и после закрытия контор; это позволит мне поднять парус непосредственно в день прибытия товара.
      Согласно положению, я двинулся в путь под эскортом таможенного катера и, когда мы доплыли до границы территориальных вод, взял курс в открытое море.
      Торопился я не зря, так как, едва скрылись за горизонтом паруса моего судна, временно исполняющий обязанности губернатора, некто Аликc (Шапон-Бессак за день до этого уехал в отпуск), большой друг Ломбарди, уведомил таможню, что ей надлежит арестовать наркотики по постановлению суда.
      Югоннье, как я узнал позднее, нашел какое-то изощренное удовольствие в том, чтобы способствовать моему скорейшему исчезновению, ибо он догадывался, что губернатор Аликc, его соперник, который узурпировал эту должность в ущерб ему, воспользуется своими высокими полномочиями и навяжет свою волю. Поэтому Югоннье задержал таможенный манифест парохода, и господин Аликc узнал о поступлении моих товаров уже после того, как я уехал. Так что Югоннье не без ехидства сообщил ему, что я плыву к берегам Аравии, находясь за пределами наших территориальных вод.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12