Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Спасительный свет (Темная сторона света)

ModernLib.Net / Сентиментальный роман / Чемберлен Диана / Спасительный свет (Темная сторона света) - Чтение (стр. 7)
Автор: Чемберлен Диана
Жанр: Сентиментальный роман

 

 


Однако, ему это удалось, К тому моменту, когда он добрался до них, они замерзли почти до смерти. Он доставил их на берег. Выяснилось, что они с борта английского траулера «Мираж», который этой ночью торпедировали немцы. Из всей команды только им удалось покинуть корабль прежде, чем он пошел ко дну. Мери перевела взгляд на дорогу. – Когда Калеб сказал мне название траулера, я вспомнила, как еще девочкой, увидела где-то слово «мираж» и спросила отца, что оно обозначает. Он объяснил мне, что в жаркий день берег может выглядеть так, словно залит водой, хотя на самом деле это не так. «Иногда, Мери, – сказал он, – все представляется совсем не тем, что есть на самом деле». Мне следовало отнестись повнимательнее к тому, что он сказал.
      Мери взглянула на Пола Маселли, чтобы убедиться, придает ли он достаточное значение ее словам.
      – Итак, Калеб привел этих двоих британских моряков в дом. По-английски они говорили с каким-то противным акцентом. Мы с моей дочерью Элизабет – ей тогда было четырнадцать – накормили их прекрасным по тем временам обедом из трех блюд, а они рассказывали, как они были торпедированы, потеряли своих друзей, и все в таком роде. На ночь я уложила этих ребят наверху в свободной комнате. Примерно около одиннадцати мы с Калебом услышали пронзительный крик из комнаты Элизабет. Калеб схватил свой пистолет и помчался туда. В комнате Элизабет был один из парней и приставал к ней. Калеб пристрелил его прямо там, наверху, в коридоре перед дверью. Другой парень сбежал, услышав выстрелы. Мы сразу же позвонили в береговую охрану, и они настигли его, – при этом воспоминании Мери улыбнулась. – Он напоролся на дикого кабана – судьба, которой не пожелаешь никому. Выяснилось, что они совсем не англичане, а немецкие шпионы. Береговая охрана ждала их появления уже несколько недель, но не могла выследить. Калеб, хотя и проклинал себя за то, что не позволил этим двоим замерзнуть до смерти, получил медаль. «Мираж», конечно же, не существовал в действительности.
      Мери глубоко вздохнула, внезапно почувствовав усталость. Ткнув тонким, прямым пальцем в своего слушателя, она добавила:
      – Иногда, мистер Маселли, все представляется совсем не тем, что есть на самом деле. Совсем не тем…
      Пол Маселли некоторое время пристально смотрел на нее. Затем он выключил диктофон и взял в руки свою папку.
      – Вы мне очень помогли, – сказал он. – Можно я приду еще раз, чтобы послушать ваши рассказы?
      – Конечно, конечно, – ответила Мери.
      Пол убрал диктофон и встал. Он бросил взгляд на берег и снова повернулся к Мери.
      – Вас ведь пытались выселить с маяка в начале семидесятых, да? – спросил он.
      Мери смотрела на него в упор. Какой же он дурак! Мог ведь просто уйти, не провоцируя ее гнев и больше не искушая судьбу.
      – Да, это так, – ответила она.
      – И тогда вам помогла Энни О'Нейл? – спросил он.
      Мери очень хотелось ответить: «Мы ведь оба – и вы, и я – знаем, что мне помогла именно она, не так ли, мистер Маселли?» Но ей очень хотелось также, чтобы молодой человек пришел еще, чтобы она могла вновь и вновь рассказывать ему истории, связанные с маяком. Она хотела часами говорить в маленький черный диктофон.
      – Да, – сказала она вслух, – именно Энни О'Нейл.
      Мери смотрела ему вслед, пока он шел по тротуару и садился в машину, а затем откинула голову на спинку кресла-качалки и закрыла глаза. Она почувствовала в груди щемящую жгучую боль, которая стихла лишь после того, как шум его автомобиля растворился в воздухе.
      Мери познакомилась с Энни в мае 1974 года, когда ей было семьдесят три года, и она была, можно сказать, почти молодой женщиной. Она мыла стекла в световой камере маяка, когда заметила молодую девчонку на берегу. На ее берегу, потому что дорога, ведущая к маяку, тогда не была заасфальтирована, и не слишком много людей отваживалось гулять по ней. Поэтому Мери сначала подумала, что видит призрак, и, стоя у окна, пыталась разглядеть, двигается девушка или нет и существует ли она на самом деле.
      С высоты маяка Энни казалась крошечной куколкой. Она смотрела на море, а темная юбка и рыжие волосы развевались у нее за спиной.
      Мери спустилась вниз и вышла на берег.
      – Эй, привет! – крикнула она, приблизившись к девушке. Энни обернулась, прикрывая глаза рукой и приветливо улыбаясь.
      – Привет! – откликнулась она, и ее голос, слишком низкий для такой молоденькой девушки, удивил Мери своей хрипотой. А затем так, как будто это Мери была здесь незваной гостьей, она спросила:
      – Вы кто?
      – Смотрительница маяка, – ответила Мери. – Я здесь живу.
      – Смотрительница маяка?! – воскликнула Энни. – Тогда вы, должно быть, самая счастливая женщина в мире!
      Мери тогда улыбнулась, потому что именно таковой она себя и чувствовала.
      – Мне ужасно захотелось прийти сюда, к маяку. – Энни посмотрела на песок под своими босыми ногами. – Я познакомилась с человеком, за которого вышла замуж, как раз здесь, на этом самом месте.
      – Здесь? – недоверчиво спросила Мери. – Здесь никого никогда не бывает.
      – Он красил дом и делал какой-то мелкий ремонт. Ах, да. Мери вспомнила. Несколько лет назад здесь кишмя кишели молодые люди, полуобнаженные, бронзовые, красивые, с платками, повязанными вокруг лба, чтобы пот не заливал глаза. Наверное, она имела в виду одного из них.
      – Правда, когда я познакомилась с Алеком, была ночь. Было очень темно, но я могла видеть его при каждой вспышке маяка. Он стоял именно здесь, наслаждаясь вечером. Чем ближе я подходила, тем больше он мне нравился. – Она улыбнулась, заливаясь румянцем, и отвернулась к воде. Ее волосы нимбом стояли вокруг головы, и она подняла руки, чтобы пригладить их.
      – Вот как! – Мери поразило, что все это произошло недалеко от ее дома. – Значит для вас это особое место?
      – Да. Теперь у нас маленький сын. Пока Алек заканчивал учебу, мы жили в Атланте, он – ветеринар, но все это время мы знали, что поселимся именно здесь. И теперь мы наконец вернулись. – На ее лице вдруг отразилось удивление. – Вы смотрительница? – спросила она. – Я не думала, что на маяках все еще есть смотрители. Мне казалось, что теперь все маяки работают на электричестве.
      Мери кивнула:
      – Именно так. Этот работает на электричестве с тысяча девятьсот тридцать девятого года. Большинство из них обслуживает береговая охрана. Мой муж был последним смотрителем на побережье Северной Каролины, и когда он умер, я заняла его место, – она изучала Энни, которая, прикрывая глаза ладонью, разглядывала башню. – Хотите подняться наверх? – спросила Мери, удивляясь сама себе. Она никогда никого не приглашала с собой наверх. Башня была закрыта для посетителей уже много лет.
      Энни захлопала в ладоши.
      – Очень, очень хочу!
      Они пошли к двери маяка. Мери задержалась, чтобы захватить корзинку с ягодами дикой ежевики, которые собрала сегодня утром.
      Она все еще могла взобраться на самый верх башни, сделав всего лишь одну-две остановки, чтобы перевести дух и дать отдых ногам. Энни тоже нужно было отдохнуть, или, может быть, она притворялась, чтобы Мери не чувствовала себя слишком старой. Мери провела ее прямо в световую камеру маяка, практически целиком занятую огромной ячеистой линзой.
      – Боже мой! – воскликнула Энни, охваченная благоговейным трепетом. – Никогда в жизни не видела так много стекла в одном месте. – Она посмотрела на Мери. – Я люблю стекло. Это фантастично.
      Мери позволила ей зайти внутрь линзы через отверстие, образовавшееся несколько лет назад, когда один сегмент линзы разбился во время шторма. Энни медленно двигалась по кругу, впитывая в себя ландшафт, который в изогнутом стекле линзы, как Мери знала, был перевернут вверх ногами.
      Мери потребовалось некоторое время, чтобы выманить Энни из линзы и уговорить спуститься пониже на галерею. Они сели на теплый черный металлический пол, и Мери показала ей вдалеке береговые ориентиры. Энни сидела тихо и казалась подавленной. Мери видела, как ее глаза наполнились слезами от раскинувшейся под ними красоты, и уже тогда поняла, что у этой девушки почти все вызывает слезы. Они провели на галерее добрых два часа, ели ягоды и разговаривали. Недомытые стекла световой камеры были забыты.
      Мери немного рассказала ей о Калебе, как они любили сидеть здесь вместе, как, прожив десятки лет на Кисс-Ривер, никогда не уставали от этого вида. К тому времени прошло уже десять долгих лет со дня смерти Калеба, и, разговаривая с Энни, в которой она нашла прекрасную слушательницу, Мери с горечью осознала, как мало было у нее друзей за эти годы, и как она нуждалась в общении. Почему-то она рассказала Энни об Элизабет.
      – Ей не нравилось жить в таком уединенном месте, и она обижалась на отца и на меня за то, что мы заставляем ее жить здесь. Когда ей исполнилось пятнадцать лет, она просто сбежала. Бросила школу и вышла замуж за человека из Шарлотта, который был на десять лет старше ее. Она переехала туда и так и не прислала нам свой адрес. Я как-то съездила туда, пытаясь найти ее, но безуспешно. – Мери вглядывалась в голубой горизонт. – Этот ребенок разбил наши сердца.
      Почему она рассказывает все это незнакомке? Даже сама с собой она давно уже не говорила об этом.
      – Ей – Элизабет – должно быть сейчас сорок пять лет. – Мери покачала головой. – Мне трудно поверить, что у меня есть дочь, которой уже сорок пять.
      – Может быть, еще не поздно наладить с ней отношения, – сказала Энни. – Вы знаете, где она сейчас?
      Мери кивнула:
      – У меня есть адрес, который дала ее подруга. Я слышала, что ее муж умер несколько лет назад, так что она, должно быть, сейчас живет одна. Пару раз в год я писала ей, но никогда не получала ответа.
      Энни нахмурилась: – Она не понимает, какое это счастье, что у нее есть мать, которая беспокоится о ней. Которая любит ее. Она не понимает, чем пренебрегает.
      Мери почувствовала, что ей не хватает воздуха. Она достала пачку сигарет из кармана коричневых рабочих брюк, вытащила одну и, прикрывая ладонью, закурила, глубоко втягивая дым. Прошло уже много-много времени с тех пор, как она последний раз позволяла себе думать об Элизабет. Эту боль трудно было вынести, и она сменила тему разговора:
      – Откуда вы? – спросила она Энни, губы и ладони которой были окрашены соком ягод. Этот цвет резко диссонировал с ее рыжими волосами. – Откуда у вас этот акцент?
      – Из Бостона, – улыбнулась Энни.
      – Ах, ну конечно, – вспомнила Мери. То, как Энни сокращала слова, проглатывая гласные, напоминало одного из Кеннеди.
      – Я из очень богатой семьи. – Энни катала ягоды между пальцами. – Мой отец хирург-кардиолог. К нему приезжают люди со всего мира.
      В ее голосе звучала гордость и что-то еще. Возможно, тоска.
      Правда, я уже какое-то время не видела ни его, ни свою мать.
      – Почему?
      Энни пожала плечами.
      – Ну, они ужасно заняты. Отец весь поглощен своей практикой, а мать – общественной деятельностью, клуб садоводов и все такое прочее. У них никогда не хватало времени для ребенка. Я была единственной, но тем не менее, как мне кажется, лишней. Они просто время от времени подкидывали мне денег. У них было их столько, что они не знали, куда их девать. Я могла получить все, что хотела. Все, что можно было получить за деньги. Сколько бы это ни стоило. – Она всматривалась в горизонт. – Я не собираюсь растить своего сына подобным образом. Ни за что на свете.
      После этого первого визита Энни часто навещала Мери – то со своим обожаемым маленьким сыном, то без него. Мери с нетерпением ждала, когда она появится, прислушиваясь, не едет ли по пыльной дороге маленький красный «фольксваген» Энни, или высматривая его с высоты маяка. Энни постоянно ей что-нибудь приносила: домашние булочки или печенье, а иногда и полный обед, который готовила для Мери вместе с обедом для своей семьи. Мери ругала ее:
      – Ты не должна тратить на меня свои деньги.
      Но Энни отвечала, что это невежливо – отказываться от подарков или говорить о том, сколько они стоили дарителю. Хотя Энни выросла в полном достатке, складывалось впечатление, что в настоящий момент у нее туго с деньгами. Она говорила, что ее мужу приходится помногу работать, нередко вечерами: приходится ездить на дальние фермы, чтобы лечить коров, лошадей, коз. В самом Аутер-Бенкс возможностей для хорошего заработка было недостаточно.
      После их знакомства прошла всего неделя, когда парковая служба начала разговоры о передаче ей управления кисс-риверским маяком. Поползли разнообразные слухи. Люди говорили, что небольшую грунтовую дорогу собираются заасфальтировать. Парковая служба хотела превратить дом смотрителей в достопримечательность для привлечения туристов.
      Впервые в жизни Мери узнала, что такое бессонница. Она понимала, что будет дальше, и не удивилась, когда к ней пришел чиновник из парковой службы и сказал, что они больше не нуждаются в ее услугах.
      Он сказал, что она должна покинуть этот дом, они помогут ей переехать. Но в этот момент Мери захлопнула дверь у него перед носом.
      Слухи дошли до Энни, вызвав у нее негодование, и она тут же начала действовать, даже не поставив Мери в известность. Она собирала подписи под петициями, втянула в конфликт газеты. Однажды она даже появилась у Мери на пороге с телевизионной съемочной группой. Она перебаламутила всех, кого только можно было, ни одному политику не удалось остаться в стороне от ее яростного, хотя, пожалуй, и беспорядочного крестового похода. К тому времени, когда все было кончено, и Мери разрешили оставить в своем распоряжении половину дома, Энни была известна в Аутер-Бенкс не хуже, чем сама Мери.
      – Пойдемте, Мери. Уже пора за стол – обедать. Мери почувствовала, что кто-то взял ее за руку.
      Она открыла глаза и увидела Гейл, молодую девушку из обслуживающего персонала, которая подавала ей трость. Мери глянула на улицу.
      – А молодой человек еще здесь? – спросила она, тут же вспомнив, что она сама видела, как он сел в машину и уехал.
      – Нет, Мери. Ваш посетитель уехал час назад.
      – Он вернется, – сказала Мери, поднимаясь с кресла и морщась от боли в бедре, пронзившей ее, когда она наступила на левую ногу. – Он вернется. Уж это точно.

ГЛАВА 13

      Алек мог занести фотопленку в студию в любой день, но он ждал до субботы. Только въехав на стоянку, он признался самому себе, что причиной этой задержки было желание снова увидеть Оливию Саймон. Он осознал, что всю неделю мысленно разговаривал с ней, рассказывая ей об Энни разные вещи, которые другим были уже неинтересны. Он всегда мог поговорить с Томом Нестором, но Том до сих пор переживал также, как и он сам, и это нервировало Алека. Ему никогда особенно не нравилось делить Энни с Томом.
      Оливия сидела за рабочим столом, за которым он привык видеть Энни. Она низко склонила голову, ее глаза защищали старые зеленые очки Энни. На прошлой неделе, первый раз увидев ее в этих очках, он испытал своего рода потрясение, но не смог придумать никакой разумной причины, по которой она не должна была бы ими пользоваться.
      Она держала в руках паяльник и моток припоя. Том склонился к ней, направляя ее пальцы и подбадривая. Дым сигареты вился в воздухе над его головой. Прежде, пока была жива Энни, он никогда здесь не курил.
      Том поднял голову, когда Алек закрыл за собой входную дверь.
      – Здравствуй, Алек, – сказал он.
      Оливия оторвалась от своей работы и улыбнулась.
      – Привет, – приблизившись к столу, Алек посмотрел на кусочки стекла и спросил Оливию: – Над чем вы работаете?
      Она протянула ему лист миллиметровки, на котором фломастером был нарисован узор: прямоугольник, представлявший собой сумасшедшее пестрое одеяло из кусочков, причем каждый был помечен своим цветом. Он улыбнулся его простоте и тому удовольствию, которое было написано на ее лице.
      – Она вполне подходит для этой работы, – сказал Том, кивая в ее сторону.
      Алек положил лист обратно на стол.
      – Я только начинаю, – поправила его Оливия, и ни Том, ни Алек не собирались с ней спорить.
      Алек слегка дотронулся до ее плеча, и она подняла на него взгляд: стекла ее огромных очков по цвету почти не отличались от ее глаз.
      – Позвольте пригласить вас на обед, – сказал он, – на этот раз на самый настоящий, не в закусочную.
      Казалось, она некоторое время взвешивала приглашение, а затем кивнула:
      – Хорошо.
      Алек зашел в темную комнату и занялся обработкой черно-белой пленки, которую отснял в прошлое воскресенье. Он думал о маленьком витраже, над которым работала Оливия. Первый витраж Энни был большим и сложным – две овечки паслись на лугу, составленном из пяти оттенков зеленого. Она никогда не делала ничего, просто чтобы набить руку: не желала тратить на это время. Если ей не удавалось с первого раза произвести что-то, чем она могла бы гордиться, второй попытки она уже не делала.
      Он встретился с Оливией в полдень на стоянке.
      – Вы торопитесь? – спросил он, когда она садилась в его «бронко». – Если у вас есть время, мы могли бы поехать в Дак и пообедать на берегу залива.
      – Прекрасно. – Она застегнула ремень безопасности, перекинув его через бедра, обтянутые белыми хлопчатобумажными брюками, и несколько секунд Алек завороженно следил за ее руками с изящными белыми пальцами, заканчивавшимися ровными, круглыми, коротко подрезанными ногтями. Он вспомнил ее рассказ о том, как она держала в руке сердце Энни, и едва сдержал слезы, запуская двигатель «бронко» и выезжая на дорогу.
      – Я еще не забиралась сюда, – сказала она, когда на развилке он свернул вправо, направляясь в сторону Дака.
      – Неужели? – он удивился. – Тут всего несколько миль от вашего дома. А вы здесь уже… сколько времени?
      – Почти год, – призналась она. – Я начала работать на следующий день после того, как мы переехали сюда. Нам нужно было обустраивать новый дом и времени на знакомство с окрестностями просто не было.
      Она говорила так, как будто все еще жила вместе с мужем. Может быть, за ту неделю, что он ее не видел, все переменилось? Может быть, он вернулся?
      Они заняли столик снаружи, на террасе маленького ресторанчика, прямо над водой; несколько жирных гусей взирали на них выжидательно, словно Алек и Оливия заняли их места.
      Они оба заказали салат с крабами. Алек расслабился. Он чувствовал себя совершенно другим человеком, чем во время их прошлой встречи. Неделю назад, заказывая в закусочной сэндвичи, он был напряжен, как натянутая пружина, готовая лопнуть. Он боялся услышать рассказ Оливии о ночи, когда умерла Энни, но то, как Оливия описала все случившееся, и то, что он услышал в ее рассказе отчаянное желание сохранить Энни жизнь, помогло развеять его страх. Он понял, что Оливия испытывала в ту ночь чувства, сходные с его собственными.
      Он заказал вина, но она отказалась, в качестве объяснения похлопав себя по животу, и он вспомнил о ребенке.
      – Как вы себя чувствуете? – поинтересовался он. Вид у нее был вполне здоровый, не считая цвета кожи – белой, полупрозрачной, прямо-таки прозрачной, но, по-видимому, это было ее врожденное свойство.
      – Со мной все в порядке, – ответила она. – Немного устаю. Я беспокоюсь о том, как действует на ребенка стресс, который я переживаю.
      – Ваш муж все еще не вернулся к вам?
      – Нет. – Она опустила глаза. Ее руки лежали на коленях, и она, наверное, играла обручальным кольцом, как делала это неделю назад. – Я никогда не могла себе представить, что буду вынашивать ребенка в одиночестве, а тем более растить его. – Она улыбнулась. – Иногда мне снятся кошмарные сны, в которых я рожаю двойню. Это именно то, чего мне не хватает.
      – В вашей семье рождались близнецы?
      – Я как раз одна из них.
      – В самом деле? У вас есть сестра-близнец? – он пытался представить себе ее в двух экземплярах.
      – Нет, он был мальчиком.
      – Был?
      – Он умер несколько лет назад. – Оливия взмахнула рукой, как бы отмахиваясь от этой темы. – Так или иначе у меня то и дело возникает чувство, что их там внутри двое, и это повергает меня в панику. Правда, когда я несколько дней назад была у врача и слушала сердцебиение, то слышала только одно сердце.
      Они замолчали, ожидая, пока перед ними расставят заказанные блюда. Луч солнца мерцал в прямых темных волосах Оливии.
      – Как у вас дела с мужем? – спросил Алек, когда официантка оставила их одних.
      Оливия подняла вилку:
      – Так себе. Похоже, он совершенно мною не интересуется. Я позвонила сказать, что люблю его – как вы мне посоветовали – а он ответил, что не заслуживает моего беспокойства.
      Она попыталась улыбнуться, но не вполне удачно. – Может быть, он чувствует себя виноватым из-за своего романа с той женщиной? – Алек заметил, как она вздрогнула.
      – У него не было никакого романа. Я же говорила вам, что это была скорее фантазия.
      – Извините, – сказал он.
      Некоторое время Оливия была занята салатом, а затем продолжила:
      – Их отношения были чисто деловыми, но потом она завладела его мыслями, он стал постоянно говорить о ней, сравнивать со мной и я не выдерживала сравнения.
      – Не могу в это поверить.
      – Она была замужем, и совершенно не интересовалась им. Он признался, что все это было исключительно с его стороны, – она говорила с напором, как будто пыталась вместе с Алеком убедить и саму себя. Себя даже больше, чем его.
      – Как бы то ни было, – продолжала она, – я не иду ни в какое сравнение с образом этой женщины, поэтому, когда она… поэтому даже несмотря на то, что не мог обладать ею, он все равно оставил меня.
      Алек нахмурился. Похоже, ее муж – изрядная скотина.
      – Он говорил только о ней, и я смирилась с этим. Мне казалось, что не нужно реагировать слишком резко. Надо дать ему возможность выговориться, освободиться от нее, но этого так и не произошло.
      – Может быть, он ушел, считая, что так будет ближе к ней? Я имею в виду, извините, Оливия, может быть, он хотел завести с ней роман и полагал, что при этом было бы непорядочно оставаться с вами. Поэтому он и…
      Оливия покачала головой:
      – Она уехала до того, как он ушел.
      – Куда она уехала? Может быть, он все еще в состоянии с ней общаться?
      Она вдруг засмеялась, а затем прикрыла губы ладонью.
      – Нет, я уверена, что это не так, – она взяла в руку вилку. – Она в Калифорнии.
      – Калифорния – не другая планета. Почему вы так уверены, что он по-прежнему не поддерживает с нею связь?
      – Он бы мне сказал. Он никогда не скрывал от меня свои чувства, хотя иногда мне хотелось бы этого, – она посмотрела на Алека через стол. – Очевидно, она была лучше меня, именно в том, что важно для моего мужа.
      Алек откинулся на спинку стула.
      – Но послушайте, – сказал он, – у человека навязчивая идея. У него сдвиг по фазе. Не надо внушать себе, что он прав. Он никогда не знал ее в действительности. Если бы такая возможность ему представилась, он мог бы обнаружить, что она просто мегера.
      Она опустила голову, и на кончиках ее ресниц он заметил маленькую блестящую слезинку, которая, капнув на бледно-лиловую блузку, оставила на груди круглое темное пятнышко.
      Он наклонился к ней:
      – Оливия?
      Она поднесла салфетку к глазам и кинула взгляд на других посетителей.
      – Простите, – тихо сказала она. – Думаю, вы пригласили меня на обед не для того, чтобы я ставила вас в неловкое положение.
      Он придвинулся поближе к столу.
      – Но я пригласил вас на обед и не для того, чтобы расстраивать.
      Она почувствовала прикосновение его коленей под столом и чуть-чуть отодвинулась. Ее пальцы теребили салфетку, методично превращая ее в длинные лохматые полоски.
      – Я просто не могу этого понять, – сказала она. – Он был такой милый, пока не встретил ее. У нас был прекрасный брак – просто замечательный, и вдруг он развалился. Я все еще жду, что он станет прежним Полом, но ощущение такое, как будто он умер.
      Алек покачал головой:
      – Может быть, это просто спячка. Оставайтесь в его жизни, Оливия, пока он не проснется. Напомните ему, как все было хорошо раньше.
      Она перестала плакать, но нос у нее покраснел, и это придавало ей беспомощный вид. Перед ним была совершенно другая женщина, совсем не похожая на ту, с которой он встречался неделю назад и которая педантично описывала свою попытку спасти жизнь Энни.
      – Я пыталась что-то сделать, чтобы немного больше походить на нее, – сказала она, – на ту женщину.
      Алек снова нахмурился:
      – Но ведь полюбил-то он Оливию, ведь так? И именно с Оливией у него были прекрасные отношения, а не с этой… – он хотел сказать «сучкой», но ему было неловко использовать подобное слово в разговоре с ней, – …не с той женщиной, от которой у него в голове что-то приключилось.
      Она прижала к груди руки с крепко – до белизны – сжатыми кулаками.
      – Я никак не могла забеременеть, – сказала она, – думаю, из-за этого все и изменилось. Изменились его чувства. Мне сделали операцию, но было уже поздно.
      – Может быть, если бы вы сказали ему о ребенке…
      – В этом случае я никогда не буду уверена, что он вернулся из-за меня, а не из-за ребенка.
      У нее в сумочке загудел пейджер, и она достала его, чтобы выключить.
      – Здесь есть телефон? – спросила она.
      – Думаю, они разрешат вам воспользоваться телефоном ресторана.
      Она встала, выпрямилась и, тряхнув блестящими темными волосами, направилась в контору ресторана, мгновенно преобразившись в деловую женщину.
      Когда Оливия вернулась за стол и снова заняла свое место, Алек кормил гусей, отламывая кусочки от недоеденного хлеба.
      – Вам нужно идти? – спросил он. Она покачала головой:
      – Они справятся без меня.
      Она посмотрела на клочки своей разорванной салфетки и нахмурила брови, как будто не могла понять, откуда они здесь появились. Собрав обрывки в кучку, она сложила их на тарелку и печально улыбнулась Алеку:
      – Извините. Когда я в следующий раз начну жаловаться на свои проблемы, заткните мне чем-нибудь рот.
      – Меня это совершенно не напрягает, – сказал он, бросая последний кусок хлеба в воду. Гуси с шумом накинулись на него. – Хотя ваши обстоятельства и отличаются от моих, но нас объединяет то, что мы оба одиноки. Я понимаю ваши чувства.
      Теперь, когда у нее не было салфетки, она крутила пальцами трубочку в своем стакане.
      – Когда меня стала одолевать тоска по Полу, я подумала, каково вам приходится без Энни, даже без всякой надежды на то, что она когда-нибудь будет рядом. И я… – она замолчала на какое-то время, качая головой. – Мне не хватает ласки. Я имею в виду не секс, а просто… прикосновения рук, просто близость с другим человеком. Пока не лишишься чего-то, не знаешь, как это хорошо.
      Он кивнул, а она откинулась на спинку стула и снова уронила руки на колени.
      – Я стала ходить на массаж просто для того, чтобы снова почувствовать, что кто-то прикасается ко мне, – сказала она.
      Он улыбнулся ее искренности, ему было понятно, о чем она говорит. Интересно, кто делал ей массаж: мужчина или женщина, и имело ли это какое-нибудь значение. Может быть, ему тоже стоило сходить на массаж? Интересно, какие чувства возникают, когда платишь кому-то за то, чтобы он облегчил тоску твоего тела, страдающего от одиночества?
      По дороге обратно в студию они остановились у светофора на пересечении дорог в Кроутан и Эш. Алек показал в направлении залива:
      – Видите третий коттедж справа? Мы с Энни жили там, когда только приехали в Аутер-Бенкс.
      Маленький коттедж возвышался на сваях над песком. Он потемнел от времени, и был таким уже тогда, когда они с Энни жили в нем.
      – Как вы понимаете, у нас было не так много денег.
      Оливия некоторое время хранила молчание, а когда «бронко» снова начал двигаться, медленно пробираясь сквозь плотный поток автомобилей, сказала:
      – После смерти Энни я начала работать в приюте. Он кинул на нее взгляд:
      – Почему? – Он ненавидел это место. Она пожала плечами.
      – До этого я не знала, что он вообще существует. Муж ушел от меня, и у меня появилось свободное время, – она посмотрела на него. – Персонал все еще вспоминает Энни.
      Он улыбнулся:
      – Правда?
      – Они просто обожали ее. Они рассказывают, что у нее всегда было множество идей и что все держалось на ее созидательной силе. Без нее все разваливается. По крайней мере, они так говорят.
      – Как мой дом, – сказал он скорее себе, чем Оливии.
      Они въехали на стоянку у студии. Оливия расстегнула ремень безопасности и повернулась к Алеку:
      – Какой она была на самом деле, Алек? По разговорам в приюте можно подумать, что ее нужно причислить к лику святых.
      Он засмеялся.
      – Не думаю, что атеистов канонизируют, – он увеличил мощность кондиционера. – Она совершенно не ценила материальные блага и практически все, что зарабатывала, тратила на различные благотворительные цели: на движение за права животных, на борьбу против СПИДа, на поддержку бездомных, движение против абортов…
      – Против абортов?
      – Да, она была рьяной сторонницей этого движения. Чтобы как-то скомпенсировать ее активность, я однажды взял и перечислил деньги в фонд общества «Планирование семьи». – При воспоминании об этом он улыбнулся. – Ее это просто взбесило.
      – Удивительно, что она была против абортов. Мне казалось, у нее достаточно широкие взгляды.
      – Она занималась множеством разных вещей, но в то же время была очень семейным человеком, – он взглянул на окна студии. – Многие видят в ней идеал, но на самом деле это не так. Она была таким же человеком, как и все. Иногда у нее бывало плохое настроение.
      Он чувствовал себя немного виноватым, бросая тень на образ Энни в глазах Оливии, но эти странные периоды уныния были такой же частью Энни, как и ее альтруизм. Ее дурное настроение приходило и уходило волнами. Он никогда не понимал причин, по которым оно возникало, и, похоже, сама Энни тоже не могла ничего объяснить. Она отдалялась от него, от всего мира. «Это моя темная сторона», – говорила она Алеку, и он почти видел темную тучу, сгущающуюся вокруг ее головы и опускающуюся ей на плечи. Он быстро понял, что ничего не может поделать с этими приливами и отливами ее настроения. Единственное, что было в его силах, это ждать, пока все само собой придет в норму. И теперь его терзало, что она умерла как раз в один из таких периодов, в состоянии необъяснимой тревоги.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27