Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Остров Сахалин

ModernLib.Net / Отечественная проза / Чехов Антон Павлович / Остров Сахалин - Чтение (стр. 1)
Автор: Чехов Антон Павлович
Жанр: Отечественная проза

 

Загрузка...

 


Чехов Антон Павлович
Остров Сахалин

      Антон Чехов
      Остров Сахалин
      I. Г. Николаевск-на-Амуре. - Пароход "Байкал". - Мыс Пронге и вход в Лиман. - Сахалин полуостров. - Лаперуз, Браутон, Крузенштерн и Невельской. Японские исследователи. - Мыс Джаоре. - Татарский берег. - Де-Кастри.
      II. Краткая география. - Прибытие в Северный Сахалин. - Пожар. - Пристань. - В Слободке. - Обед у г. Л. - Знакомства. - Ген. Кононович. - Приезд генерал-губернатора. - Обед и иллюминация.
      III. Перепись. - Содержание статистических карточек. - О чем я спрашивал, и как отвечали мне. - Изба и ее жильцы. - Мнения ссыльных о переписи.
      IV. Река Дуйка. - Александровская долина. - Слободка Александровка. Бродяга Красивый. - Александровский пост. - Его прошлое. - Юрты. Сахалинский Париж.
      V. Александровская ссыльнокаторжная тюрьма. - Общие камеры. Кандальные. - Золотая Ручка. - Отхожие места. - Майдан. - Каторжные работы в Александровске. - Прислуга. - Мастерские.
      VI Рассказ Егора
      VII. Маяк. - Корсаковское. - Коллекция д-ра П.И. Супруненко. Метеорологическая станция. - Климат Александровского округа. Ново-Михайловка. - Потемкин. - Экс-палач Терский. - Красный Яр. - Бутаково.
      VIII. Река Аркан. - Арковский кордон. - Первое, Второе и Третье Арково. Арковская долина. - Селения по западному побережью: Мгачи, Танги, Хоэ, Трамбаус, Виахты и Ванги. - Туннель. - Кабельный домик. - Дуэ. - Казармы для семейных. - Дуйская тюрьма. - Каменноугольные копи. - Воеводская тюрьма. Прикованные к тачкам.
      IX. Тымь, или Тыми. - Лейт. Бошняк. - Поляков. - Верхний Армудан. - Нижний Армудан. - Дербинское. - Прогулка по Тыми. - Усково. - Цыгане. - Прогулка по тайге. - Воскресенское.
      X. Рыковское. - Здешняя тюрьма. - Метеорологическая станция М.Н. Галкина-Враского. - Палево. - Микрюков. - Вальзы и Лонгари. - Мадо-Тымово. - Андрее-Ивановское.
      XI. Проектированный округ. - Каменный век. - Была ли вольная колонизация? Гиляки. - Их численный состав, наружность, сложение, пища, одежда, жилища, гигиеническая обстановка. - Их характер. - Попытки к их обрусению. Орочи.
      XII. Мой отъезд на юг. - Жизнерадостная дама. - Западный берег. - Течения. Маука. - Крильон. - Анива. - Корсаковский пост. - Новые знакомства. Норд-ост. - Климат Южного Сахалина. - Корсаковская тюрьма. - Пожарный обоз.
      XIII. Поро-ан-Томари. - Муравьевский пост. - Первая, Вторая и Третья Падь. Соловьевка. - Лютога. - Голый мыс. - Мицулька. - Лиственничное. Хомутовка. - Большая Елань. - Владимировка. - Ферма или фирма. - Луговое. Поповские Юрты. - Березняки. - Кресты. - Большое и Малое Такоэ. Галкино-Враское. - Дубки. - Найбучи. - Море.
      XIV. Тарайка. - Вольные поселенцы. - Их неудачи. - Айно, границы их распространения, численный состав, наружность, пища, одежда, жилища, их нравы. - Японцы. - Кусун-Котан. - Японское консульство.
      XV. Хозяева-каторжные. - Перечисление в поселенцы. - Выбор мест под новые селения. - Домообзаводство. - Половинщики. - Перечисление в крестьяне. Переселение крестьян из ссыльных на материк. - Жизнь в селениях. Близость тюрьмы. - Состав населения по месту рождения и по сословиям. Сельские власти.
      XVI. Состав ссыльного населения по полам. - Женский вопрос. - Каторжные женщины и поселки. - Сожители и сожительницы. - Женщины свободного состояния.
      XVII. Состав населения по возрастам. - Семейное положение ссыльных. - Браки. Рождаемость. - Сахалинские дети.
      XVIII. Занятия ссыльных. - Сельское хозяйство. - Охота. - Рыболовство. Периодическая рыба: кета и сельдь. - Тюремные ловли. - Мастерства.
      XIX. Пища ссыльных. - Что и как едят арестанты. - Одежда. - Церковь. Школа. - Грамотность.
      XX. Свободное население. - Нижние чины местных воинских команд. Надзиратели. - Интеллигенция.
      XXI. Нравственность ссыльного населения. - Преступность. - Следствие и суд. - Наказание. - Розги и плети. - Смертная казнь.
      XXII. Беглые на Сахалине. - Причины побегов. - Состав беглых по происхождению, разрядам и проч.
      XXIII. Болезненность и смертность ссыльного населения. - Медицинская организация. - Лазарет в Александровске.
      Остров Сахалин. Впервые - журн. "Русская мысль", 1893, №№ 10-12; 1894, №№2, 3, 5-7. В журнале были опубликованы главы I-XIX; с добавлением глав XX-XXIII "Остров Сахалин" был опубликован отдельным изданием: Антон Чехов, "Остров Сахалин". Из путевых записок. М., 1895.
      Еще во время подготовки путешествия на Сахалин Чехов начал составление библиографии и даже написал отдельные куски будущей книги, которые не требовали личных сахалинских наблюдений.
      В Москву с Сахалина Чехов вернулся 8 декабря 1890 г. Из сахалинского путешествия А.П. Чехов привез, по его словам, "сундук всякой, каторжной всячины": 10000 статистических карточек, образцы статейных списков каторжных, прошения, жалобы врача Б. Перлина и т.д.
      Чехов приступил к работе над книгой о Сахалине в начале 1891 г. В письме к А.С. Суворину от 27 мая 1891 г. Чехов замечает: "...Сахалинская книга будет осенью печататься, ибо я ее, честное слово, уже пишу и пишу". Первое время он собирался непременно напечатать всю книгу целиком и отказывался от публикации отдельных глав или просто заметок о Сахалине, но в 1892 г. в связи с общественным подъемом среди русской интеллигенции, вызванным организацией помощи голодающим, Чехов решился опубликовать главу своей книги "Беглые на Сахалине" в сборнике "Помощь голодающим", М., 1892.
      В 1893 г., когда книга была закончена, Чехова стал беспокоить ее объем и стиль изложения, не подходящий для публикации в толстом журнале. Редактор "Русской мысли" В. М. Лавров вспоминал в своем очерке "У безвременной могилы": ""Сахалин" был обещан нам, и мы с большим трудом отстояли его в том виде, в котором он появился в последних книжках 1893 г. и в первых книжках 1894 г." ("Русские ведомости", 1904, № 202).
      Несмотря на опасения Чехова по поводу отношения правительственных инстанций к его работе, "Остров Сахалин" прошел с небольшими затруднениями. 25 ноября 1893 г. Чехов писал Суворину: "Галкин-Враской "начальник Главного тюремного управления. - П.Е." жаловался Феоктистову "начальнику Главного управления по делам печати. - П.Е."; ноябрьская книжка "Русской мысли" была задержана дня на три. Но все обошлось благополучно". Подытоживая историю публикации "Острова Сахалина" в журнале "Русская мысль", Чехов писал С.А. Петрову (23 мая 1897 г.): "Мои путевые записки печатались в "Русской мысли" все, кроме двух глав, задержанных цензурой, которые в журнал не попали, но зато попали в книгу".
      Еще в период подготовки к путешествию на Сахалин Чехов определил жанр будущей книги, ее научно-публицистический характер. В ней должны были найти свое место и авторские размышления, и экскурсы научного характера, и художественные зарисовки природы, быта и жизни людей на Сахалине; несомненно, на жанр книги большое влияние оказали "Записки из мертвого дома" Ф.М. Достоевского и "Сибирь и каторга" С.В. Максимова, на которые неоднократно ссылается автор в тексте повествования.
      По мнению исследователей, еще в процессе работы над черновиком "Острова Сахалина" определилась структура всей книги: главы I-XIII строятся как путевые очерки, посвященные сначала Северному, а потом Южному Сахалину; главы XIV-XXIII - как очерки проблемные, посвященные отдельным сторонам сахалинского образа жизни, сельскохозяйственной колонизации, детям, женщинам, беглым, труду сахалинцев, их нравственности и т.д. В каждой главе автор пытался передать читателям основную мысль: Сахалин это - "ад".
      В начале работы Чехову не нравился тон повествования; в письме к Суворину от 28 июля 1893 г. он так описывает процесс кристаллизации стиля книги; "Я долго писал и долго чувствовал, что иду не по той дороге, пока, наконец, не уловил фальши. Фальшь была именно в том, что я как будто кого-то хочу своим "Сахалином" научить и вместе с тем что-то скрываю и сдерживаю себя. Но как только я стал изображать, каким чудаком я чувствовал себя на Сахалине и какие там свиньи, то мне стало легко и работа моя закипела..."
      В описании сахалинской жизни настойчиво проводится параллель с недавним крепостным прошлым России: те же розги, то же домашнее и благообразное рабство, как, например, в описании смотрителя Дербинской тюрьмы - "помещика доброго старого времени".
      Одной из центральных глав книги является глава VI - "Рассказ Егора". В личности Егора и в его судьбе подчеркивается одна из характерных особенностей каторжного населения Сахалина: случайность преступлений, вызванных в большинстве случаев не порочными наклонностями преступника, а характером жизненной ситуации, которая не могла не разрешиться преступлением.
      Публикация "Острова Сахалина" на страницах журнала "Русская мысль" сразу же привлекла внимание столичных и провинциальных газет. "На всей книге лежит печать таланта автора и его прекрасной души. "Остров Сахалин" очень серьезный вклад в изучение России, будучи в то же время интересным литературным трудом. Много хватающих за сердце подробностей собрано в этой книге, и нужно желать только, чтобы они обратили на себя внимание тех, от кого зависит судьба "несчастных"". ("Неделя", 1895, № 38).
      Книга А. П. Чехова вызвала весьма значительный отклик; так, А.Ф. Кони писал: "Он предпринял с целью изучения этой колонизации на месте тяжелое путешествие, сопряженное с массой испытаний, тревог и опасностей, отразившихся гибельно на его здоровье. Результат этого путешествия, его книга о Сахалине, носит на себе печать чрезвычайной подготовки и беспощадной траты времени и сил. В ней за строгой формой и деловитостью тона, за множеством фактических и цифровых данных чувствуется опечаленное и негодующее сердце писателя" (сб. "А.П. Чехов", Л., "Атеней", 1925). Сестра милосердия Е.К. Мейер, прочитав "Остров Сахалин", в 1896 г. отправилась на остров, где основала "работный дом", дававший работу и питание поселенцам, и общество попечения о семьях ссыльнокаторжных. Напечатанный в "С.-Петербургских ведомостях" (1902, № 321) ее отчет о работе на Сахалине начинался словами: "Шесть лет тому назад... мне попалась в руки книга А.П. Чехова "Остров Сахалин", и мое желание жить и работать среди осужденных благодаря ей приняло определенную форму и направление".
      Очерки Чехова послужили побудительной причиной поездок на Сахалин и написанию, книг об острове, среди которых были книги известного журналиста Власа Дорошевича: "Как я попал на Сахалин" (М., 1903) и "Сахалин" (М., 1903).
      Книга "Остров Сахалин" обратила внимание официальных лиц на вопиющее положение каторжных и ссыльных. Министерство юстиции и Главное тюремное управление командировали на остров своих представителей: в 1893 г. - кн. Н.С. Голицына, в 1894 г. - М.Н. Галкина-Враского, в 1896 г. - юрисконсульта Д.А. Дриля, в 1898 г. - нового начальника Главного тюремного управления А. П. Саломона. Доклады высокопоставленных чиновников подтвердили свидетельства А.П. Чехова. В 1902 г., посылая свои отчеты о поездке на Сахалин, А.П. Саломон писал Чехову: "Позволю себе покорнейше просить Вас принять эти две работы как дань моего глубокого уважения к Вашим трудам по исследованию Сахалина, трудам, которые одинаково принадлежат и русской науке и русской литературе".
      Как уступка общественному мнению, взбудораженному книгой Чехова, были восприняты реформы, проведенные русским правительством: в 1893 г. - отмена телесных наказаний для женщин и изменение закона о браках ссыльных; в 1895 г. - назначение казенных сумм на содержание детских приютов; в 1899 г. - отмена вечной ссылки и пожизненной каторги; в 1903 г. - отмена телесных наказаний и бритья головы.
      I
      Г. Николаевск-на-Амуре. - Пароход "Байкал". - Мыс Пронге и вход в Лиман. Сахалин полуостров. - Лаперуз, Браутон, Крузенштерн и Невельской. - Японские исследователи. - Мыс Джаоре. - Татарский берег. - Де-Кастри.
      5 июля 1890 г. я прибыл на пароходе в г. Николаевск, один из самых восточных пунктов нашего отечества. Амур здесь очень широк, до моря осталось только 27 верст; место величественное и красивое, но воспоминания о прошлом этого края, рассказы спутников о лютой зиме и о не менее лютых местных нравах, близость каторги и самый вид заброшенного, вымирающего города совершенно отнимают охоту любоваться пейзажем.
      Николаевск был основан не так давно, в 1850 г., известным Геннадием Невельским1, и это едва ли не единственное светлое место в истории города. В пятидесятые и шестидесятые годы, когда по Амуру, не щадя солдат, арестантов и переселенцев, насаждали культуру, в Николаевске имели свое пребывание чиновники, управлявшие краем, наезжало сюда много всяких русских и иностранных авантюристов, селились поселенцы, прельщаемые необычайным изобилием рыбы и зверя, и, по-видимому, город не был чужд человеческих интересов, так как был даже случай, что один заезжий ученый нашел нужным и возможным прочесть здесь в клубе публичную лекцию2. Теперь же почти половина домов покинута своими хозяевами, полуразрушена, и темные окна без рам глядят на вас, как глазные впадины черепа. Обыватели ведут сонную, пьяную жизнь и вообще живут впроголодь, чем бог послал. Пробавляются поставками рыбы на Сахалин, золотым хищничеством, эксплуатацией инородцев, продажей понтов, то есть оленьих рогов, из которых китайцы приготовляют возбудительные пилюли. На пути от Хабаровки3 до Николаевска мне приходилось встречать немало контрабандистов; здесь они не скрывают своей профессии. Один из них, показывавший мне золотой песок и пару понтов, сказал мне с гордостью: "И мой отец был контрабандист!" Эксплуатация инородцев, кроме обычного спаивания, одурачения и т.п., выражается иногда в оригинальной форме. Так, николаевский купец Иванов, ныне покойный, каждое лето ездил на Сахалин и брал там с гиляков дань, а неисправных плательщиков истязал и вешал.
      Гостиницы в городе нет. В общественном собрании мне позволили отдохнуть после обеда в зале с низким потолком - тут зимою, говорят, даются балы; на вопрос же мой, где я могу переночевать, только пожали плечами. Делать нечего, пришлось две ночи провести на пароходе; когда же он ушел назад в Хабаровку, я очутился как рак на мели: камо пойду? Багаж мой на пристани; я хожу по берегу и не знаю, что с собой делать. Как раз против города, в двух-трех верстах от берега, стоит пароход "Байкал", на котором я пойду в Татарский пролив, но говорят, что он отойдет дня через четыре или пять, не раньше, хотя на его мачте уже развевается отходный флаг. Разве взять и поехать на "Байкал"? Но неловко: пожалуй, не пустят, - скажут, рано. Подул ветер, Амур нахмурился и заволновался, как море. Становится тоскливо. Иду в собрание, долго обедаю там и слушаю, как за соседним столом говорят о золоте, о понтах, о фокуснике, приезжавшем в Николаевск, о каком-то японце, дергающем зубы не щипцами, а просто пальцами. Если внимательно и долго прислушиваться, то, боже мой, как далека здешняя жизнь от России! Начиная с балыка из кеты, которым закусывают здесь водку, и кончая разговорами, во всем чувствуется что-то свое собственное, не русское. Пока я плыл по Амуру, у меня было такое чувство, как будто я не в России, а где-то в Патагонии или Техасе; не говоря уже об оригинальной, не русской природе, мне всё время казалось, что склад нашей русской жизни совершенно чужд коренным амурцам, что Пушкин и Гоголь тут непонятны и потому не нужны, наша история скучна И мы, приезжие из России, кажемся иностранцами. В отношении религиозном и политическом я замечал здесь полнейшее равнодушие. Священники, которых я видел на Амуре, едят в пост скоромное, и, между прочим, про одного из них, в белом шёлковом кафтане, мне рассказывали, что он занимается золотым хищничеством, соперничая со своими духовными чадами. Если хотите заставить амурца скучать и зевать, то заговорите с ним о политике, о русском правительстве, о русском искусстве. И нравственность здесь какая-то особенная, не наша. Рыцарское обращение с женщиной возводится почти в культ и в то же время не считается предосудительным уступить за деньги приятелю свою жену; или вот еще лучше: с одной стороны, отсутствие сословных предрассудков - здесь и с ссыльным держат себя, как с ровней, а с другой - не грех подстрелить в лесу китайца-бродягу, как собаку, или даже поохотиться тайком на горбачиков.
      Но буду продолжать о себе. Не найдя приюта, я под вечер решился отправиться на "Байкал". Но тут новая беда: развело порядочную зыбь, и лодочники-гиляки не соглашаются везти ни за какие деньги. Опять я хожу по берегу и не знаю, что с собой делать. Между тем уже заходит солнце, и волны на Амуре темнеют. На этом и на том берегу неистово воют гиляцкие собаки. И зачем я сюда поехал? - спрашиваю я себя, и мое путешествие представляется мне крайне легкомысленным. И мысль, что каторга уже близка, что через несколько дней я высажусь на сахалинскую почву, не имея с собой ни одного рекомендательного письма, что меня могут попросить уехать обратно, - эта мысль неприятно волнует меня. Но вот наконец два гиляка соглашаются везти меня за рубль, и на лодке, сбитой из трех досок, я благополучно достигаю "Байкала".
      Это пароход морского типа средней величины, купец, показавшийся мне после байкальских и амурских пароходов довольно сносным. Он совершает рейсы между Николаевском, Владивостоком и японскими портами, возит почту, солдат, арестантов, пассажиров и грузы, главным образом казенные; по контракту, заключенному с казной, которая платит ему солидную субсидию, он обязан несколько раз в течение лета заходить на Сахалин: в Александровский пост и в южный Корсаковский. Тариф очень высокий, какого, вероятно, нет нигде в свете. Колонизация, которая прежде всего требует свободы и легкости передвижения, и высокие тарифы это уж совсем Непонятно. Кают-компания и каюты на "Байкале" тесны, но чисты и обставлены вполне по-европейски; есть пианино. Прислуга тут - китайцы с длинными косами, их называют по-английски - бой. Повар тоже китаец, но кухня у него русская, хотя все кушанья бывают горьки от пряного кери и пахнут какими-то духами, вроде корилопсиса.
      Начитавшись о бурях и льдах Татарского пролива, я ожидал встретить на "Байкале" китобоев с хриплыми голосами, брызгающих при разговоре табачною жвачкой, в действительности же нашел людей вполне интеллигентных. Командир парохода г. Л.4, уроженец западного края, плавает в северных морях уже более 30 лет и прошел их вдоль и поперек. На своем веку он видел много чудес, много знает и рассказывает интересно. Покружив полжизни около Камчатки и Курильских островов, он, пожалуй, с большим правом, чем Отелло, мог бы говорить о "бесплоднейших пустынях, страшных безднах, утесах неприступных"5. Я обязан ему многими сведениями, пригодившимися мне для этих записок. У него три помощника: г. Б., племянник известного астронома Б., и два шведа - Иван Мартыныч и Иван Вениаминыч6, добрые и приветливые люди.
      8 июля, перед обедом, "Байкал" снялся с якоря. С нами шли сотни три солдат под командой офицера и несколько арестантов. Одного арестанта сопровождала пятилетняя девочка, его дочь, которая, когда он поднимался по трапу, держалась за его кандалы. Была, между прочим, одна каторжная, обращавшая на себя внимание тем, что за нею добровольно следовал на каторгу ее муж7. Кроме меня и офицера, было еще несколько классных пассажиров обоего пола и, между прочим, даже одна баронесса. Читатель пусть не удивляется такому изобилию интеллигентных людей здесь, в пустыне. По Амуру и в Приморской области интеллигенция при небольшом вообще населении составляет немалый процент, и ее здесь относительно больше, чем в любой русской губернии. На Амуре есть город, где одних лишь генералов, военных и штатских, насчитывают 16. Теперь их там, быть может, еще больше.
      День был тихий и ясный. На палубе жарко, в каютах душно; в воде +18°. Такую погоду хоть Черному морю впору. На правом берегу горел лес; сплошная зеленая масса выбрасывала из себя багровое пламя; клубы дыма слились в длинную, черную, неподвижную полосу, которая висит над лесом... Пожар громадный, но кругом тишина и спокойствие, никому нет дела до того, что гибнут леса. Очевидно, зеленое богатство принадлежит здесь одному только богу.
      После обеда, часов в шесть, мы уже были у мыса Пронге. Тут кончается Азия, и можно было бы сказать, что в этом месте Амур впадает в Великий океан, если бы поперек не стоял о. Сахалин. Перед глазами широко расстилается Лиман, впереди чуть видна туманная полоса - это каторжный остров; налево, теряясь в собственных извилинах, исчезает во мгле берег, уходящий в неведомый север. Кажется, что тут конец света и что дальше уже некуда плыть. Душой овладевает чувство, какое, вероятно, испытывал Одиссей, когда плавал по незнакомому морю и смутно предчувствовал встречи с необыкновенными существами. И в самом деле, справа, при самом повороте в Лиман, где на отмели приютилась гиляцкая деревушка, на двух лодках несутся к нам какие-то странные существа, вопят на непонятном языке и чем-то машут. Трудно понять, что у них в руках, но когда они подплывают поближе, я различаю серых птиц.
      - Это они хотят продать нам битых гусей, - объясняет кто-то.
      Поворачиваем направо. На всем нашем пути поставлены знаки, показывающие фарватер. Командир не сходит с мостика, и механик не выходит из машины; "Байкал" начинает идти всё тише и тише и идет точно ощупью. Осторожность нужна большая, так как здесь нетрудно сесть на мель. Пароход сидит 12, местами же ему приходится идти 14 фут., и был даже момент, когда нам послышалось, как он прополз килем по песку. Вот этот-то мелкий фарватер и особенная картина, какую дают вместе Татарский и Сахалинский берега, послужили главною причиной тому, что Сахалин долго считали в Европе полуостровом. В 1787 г., в июне, известный французский мореплаватель, граф Лаперуз8, высадился на западном берегу Сахалина, выше 48°, и говорил тут с туземцами. Судя по описанию, которое он оставил, на берегу застал он не одних только живших здесь айно, но и приехавших к ним торговать гиляков, людей бывалых, хорошо знакомых и с Сахалином и с Татарским берегом. Чертя на песке, они объяснили ему, что земля, на которой они живут, есть остров и что остров этот отделяется от материка и Иессо (Японии) проливами9. Затем, плывя дальше на север вдоль западного берега, он рассчитывал, что найдет выход из Северо-Японского моря в Охотское и тем значительно сократит свой путь в Камчатку; но чем выше подвигался он, тем пролив становился всё мельче и мельче. Глубина уменьшалась через каждую милю на одну сажень. Плыл он к северу до тех пор, пока ему позволяли размеры его корабля, и, дойдя до глубины 9 сажен, остановился. Постепенно равномерное повышение дна и то, что в проливе течение было почти незаметно, привели его к убеждению, что он находится не в проливе, а в заливе и что, стало быть, Сахалин соединен с материком перешейком. В де-Кастри у него еще раз происходило совещание с гиляками. Когда он начертил им на бумаге остров, отделенный от материка, то один из них взял у него карандаш и, проведя через пролив черту, пояснил, что через этот перешеек гилякам приходится иногда перетаскивать свои лодки и что на нем даже растет трава, - так понял Лаперуз. Это еще крепче убедило его, что Сахалин - полуостров10.
      Девятью годами позже его в Татарском проливе был англичанин В. Браутон (Broughton). Судно у него было небольшое, сидевшее в воде не глубже 9 фут., так что ему удалось пройти несколько выше Лаперуза. Остановившись на глубине двух сажен, он послал к северу для промера своего помощника; этот на пути своем встречал среди мелей глубины, но они постепенно уменьшались и приводили его то к сахалинскому берегу, то к низменным песчаным берегам другой стороны, и при этом получалась такая картина, как будто оба берега сливались; казалось, залив оканчивался здесь и никакого прохода не было. Таким образом, и Браутон должен был заключить то же самое, что Лаперуз.
      Наш знаменитый Крузенштерн11, исследовавший берега острова в 1805 г., впал в ту же ошибку. Плыл он к Сахалину уже с предвзятою мыслью, так как пользовался картою Лаперуза. Он прошел вдоль восточного берега, и, обогнув северные мысы Сахалина, вступил в самый пролив, держась направления с севера на юг, и, казалось, был уже совсем близок к разрешению загадки, но постепенное уменьшение глубины до 3 сажен, удельный вес воды, а главное, предвзятая мысль заставили и его признать существование перешейка, которого он не видел. Но его все-таки точил червь сомнения. "Весьма вероятно, - пишет он, - что Сахалин был некогда, а может быть, еще в недавние времена, островом". Возвращался он назад, по-видимому, с неспокойною душой: когда в Китае впервые попались ему на глаза записки Браутона, то он "обрадовался немало"12.
      Ошибка была исправлена в 1849 году Невельским. Авторитет его предшественников, однако, был еще так велик, что когда он донес о своих открытиях в Петербург, то ему не поверили, сочли его поступок дерзким и подлежащим наказанию и "заключили" его разжаловать, и неизвестно, к чему бы это повело, если бы не заступничество самого государя13, который нашел его поступок молодецким, благородным и патриотическим14. Это был энергический, горячего темперамента человек, образованный, самоотверженный, гуманный, до мозга костей проникнутый идеей и преданный ей фанатически, чистый нравственно. Один из знавших его пишет: "Более честного человека мне не случалось встречать". На восточном побережье и на Сахалине он сделал себе блестящую карьеру в какие-нибудь пять лет, но потерял дочь, которая умерла от голода, состарился, состарилась и потеряла здоровье его жена, "молоденькая, хорошенькая и приветливая женщина", переносившая все лишения геройски15.
      Чтобы покончить с вопросом о перешейке и полуострове, считаю не лишним сообщить еще некоторые подробности. В 1710 г. пекинскими миссионерами, по поручению китайского императора, была начертана карта Татарии; при составлении ее миссионеры пользовались японскими картами, и это очевидно, так как в то время о проходимости Лаперузова и Татарского проливов могло быть известно только японцам. Она была прислана во Францию и стала известною, потому что вошла в атлас географа д'Анвилля16. Эта карта послужила поводом к небольшому недоразумению, которому Сахалин обязан своим названием. У западного берега Сахалина, как раз против устья Амура, на карте есть надпись, сделанная миссионерами: "Saghalien-angahalа", что по-монгольски значит "скалы черной реки". Это название относилось, вероятно, к какому-либо утесу или мысу у устья Амура, во Франции же поняли иначе и отнесли к самому острову. Отсюда и название Сахалин, удержанное Крузенштерном и для русских карт. У японцев Сахалин называли Карафто или Карафту, что значит китайский остров.
      Работы японцев попадали в Европу или слишком поздно, когда в них уже не нуждались, или же подвергались неудачным поправкам. На карте миссионеров Сахалин имел вид острова, но д'Анвилль отнесся к ней с недоверием и положил между островом и материком перешеек. Японцы первые стали исследовать Сахалин, начиная с 1613 г., но в Европе придавали этому так мало значения, что когда впоследствии русские и японцы решали вопрос о том, кому принадлежит Сахалин, то о праве первого исследования говорили и писали только одни русские17.
      Давно уже на очереди новое, возможно тщательное исследование берегов Татарии и Сахалина. Теперешние карты неудовлетворительны, что видно хотя бы из того, что суда, военные и коммерческие, часто садятся на мель и на камни, гораздо чаще, чем об этом пишут в газетах. Благодаря, главным образом, плохим картам командиры судов здесь очень осторожны, мнительны и нервны. Командир "Байкала" не доверяет официальной карте и смотрит в свою собственную, которую сам чертит и исправляет во время плавания.
      Чтобы не сесть на мель, г. Л. не решился плыть ночью, и мы после захода солнца бросили якорь у мыса Джаоре. На самом мысу, на горе, стоит одиноко избушка, в которой живет морской офицер г. Б., ставящий знаки на фарватере и имеющий надзор за ними, а за избушкой непроходимая дремучая тайга. Командир послал г. Б. свежего мяса; я воспользовался этим случаем и поплыл на шлюпке к берегу. Вместо пристани куча больших скользких камней, по которым пришлось прыгать, а на гору к избе ведет ряд ступеней из бревнышек, врытых в землю почти отвесно, так что, поднимаясь, надо крепко держаться руками. Но какой ужас! Пока я взбирался на гору и подходил к избе, меня окружали тучи комаров, буквально тучи, было темно от них, лицо и руки мои жгло, и не было возможности защищаться. Я думаю, что если здесь остаться ночевать под открытым небом, не окружив себя кострами, то можно погибнуть или, по меньшей мере, сойти с ума.
      Изба разделяется сенями на две половины: налево живут матросы, направо офицер с семьей. Хозяина дома не было. Я застал изящно одетую, интеллигентную даму, его жену, и двух дочерей, маленьких девочек, искусанных комарами. В комнатах все стены покрыты еловою зеленью, окна затянуты марлей, пахнет дымом, но комары, несмотря ни на что, все-таки есть и жалят бедных девочек. В комнате обстановка не богатая, лагерная, но в убранстве чувствуется что-то милое, вкусное. На стене висят этюды и, между прочим, женская головка, набросанная карандашом. Оказывается, что г. Б. - художник.
      - Хорошо ли вам тут живется? - спрашиваю я даму.
      - Хорошо, да вот только комары.
      Свежему мясу она не обрадовалась; по ее словам, она и дети давно уже привыкли к солонине и свежего мяса не любят.
      - Впрочем, вчера варили форелей, - добавила она.
      Провожал меня до шлюпки угрюмый матрос, который, как будто догадавшись, о чем мне хочется спросить его, вздохнул и сказал:
      - По доброй воле сюда не заедешь!
      На другой день рано утром пошли дальше при совершенно тихой и теплой погоде. Татарский берег горист и изобилует пиками, то есть острыми, коническими вершинами. Он слегка подернут синеватою мглой: это дым от далеких лесных пожаров, который здесь, как говорят, бывает иногда так густ, что становится опасен для моряков не меньше, чем туман. Если бы птица полетела напрямик с моря через горы, то, наверное, не встретила бы ни одного жилья, ни одной живой души на расстоянии пятисот верст и больше... Берег весело зеленеет на солнце и, по-видимому, прекрасно обходится без человека. В шесть часов были в самом узком месте пролива, между мысами Погоби и Лазарева, и очень близко видели оба берега, в восемь проходили мимо Шапки Невельского - так называется гора с бугром на вершине, похожим на шапку. Утро было яркое, блестящее, и наслаждение, которое я испытывал, усиливалось еще от гордого сознания, что я вижу эти берега.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25