Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Сны мегаполиса - На той неделе: купить сапоги, спасти страну, выйти замуж

ModernLib.Net / Современная проза / Бялко Анна / На той неделе: купить сапоги, спасти страну, выйти замуж - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 2)
Автор: Бялко Анна
Жанр: Современная проза
Серия: Сны мегаполиса

 

 


Одеваю Костьку в комбинезон, в процессе уговаривая его идти в магазин, а не гулять. Он, как любой мужик, терпеть этого дела не может, и, что касается нашего универсама, я его очень понимаю. А что поделаешь? Быстро собираюсь сама, надевая старое синее стеганое пальто из чего-то непромокаемого типа болоньи, – оно замызганное, но теплое, а в магазин в самый раз, толкаться там. На ноги, ничего не поделаешь, резиновые сапоги – не люблю я их, висят на ногах, как гири, да по такой погоде больше нечего.

Мы почти вышли, но тут собака подымает такой жалобный скулеж и вой, что я не выдерживаю и беру ее с собой. И ведь понимаю, что зря, что только мешаться будет, а все же... Надеваю ей ошейник с поводком, ладно, пошли.

Наш общий выход на улицу – это нечто. Тут основная трудность – катастрофическая нехватка рук. Одной я волоку коляску, другой Костьку и собаку, еще какой-то – сумки, а псина при этом скачет вокруг, опутывая всех поводком. Из подъезда ведут три тугие двери с замками, очередной рукой все их надо каким-то образом открывать, я проклинаю все, но чудом нам удается вырваться наружу.

Лучше б мы этого не делали. В лицо сразу ударяет снег с дождем (или дождь со снегом). Наш двор устроен таким образом, что в какую бы сторону ни повернуться, ветер дует всегда в лицо. Прямо чудо природы в стекле и бетоне, честное слово. Усаживаю в коляску малыша, надеваю и туго завязываю ему капюшон, подымаю у коляски крышу – вроде ничего, не должно продувать.

Запихиваю сумки под коляску, там внизу такая корзинка-поддон, я зову ее «багажник», цепляю поводок к колясочной ручке – все, двинули.

Дорога к универсаму лежит через большой, раскисший от дождей пустырь. Коляска тут же начинает скользить и застревать в мокрой глине, собака перемазалась как я не знаю что, да я и сама ничуть не лучше. Из нас всех только Костька сохранил нормальный вид и бодрость духа. Он, не переставая, засыпает меня вопросами обо всем, что видит по пути. Одно меня во всем этом радует – ветер в спину.

В универсаме, привязав собаку и коляску у входа (сильно надеясь, что уж на таких-то грязных никто не должен польститься), осматриваюсь и оцениваю обстановку. Так, в молочном отделе народа нет – значит, и покупать нечего, в бакалее стоят три человека, а вот около мясных прилавков клубится толпа. Стало быть, сегодня есть мясо. Надо пойти, занять очередь, а потом разбираться со всем остальным. Встаем, занимаем. Мясо, по слухам, сегодня приличное, мне-то с моего места в хвосте совсем ничего не видно.

Процесс раздачи мяса населению происходит так: примерно раз в двадцать минут из глубин подсобных цехов медленно выплывает здоровенная бабища с тележкой. В тележке навалены куски мяса, обернутые наскоро в мокрый целлофан. Баба подходит к прилавку, который представляет собой металлический ящик грязно-серого цвета метра два длиной. По другую сторону прилавка стоит замершая в ожидании очередь. Четкими, отработанными движениями баба начинает швырять мясо в ящик. Очередь тут же превращается в толпу, люди устремляются за добычей, вокруг прилавка образуется гудящая куча мала, посреди которой в скользком пространстве ящика беспорядочно мелькают руки, куски мяса, обрывки целлофана. Первые счастливцы, прижав добычу к груди, выбираются из толпы, на их место к лотку рвутся новые. Все это сопровождается криками: «По два кило в одни руки!», «Я здесь занимала, пустите!», «Не пускайте его!», «Куда ж вы третий кусок-то берете?!», «Граждане, да дайте выйти», – и прочими в том же духе. Опорожнив тележку, продавщица вновь скрывается в проходе, лоток пустеет, очередь постепенно затихает и упорядочивается до следующего раза.

По моей оценке, нам с Костькой стоять примерно три итерации. Это час. При этом совершенно не факт, что достанется мясо, а не, например, кость, в этой давке разбираться некогда, схватил – и отваливай. Велю Костьке стоять смирно и караулить место, а сама иду вдоль очереди к началу посмотреть, как и чего, размышляя по пути, не плюнуть ли вообще на все это – мясо мясом, но ребенка жалко, да и себя как-то тоже.

Как раз когда я дохожу до прилавка, случается очередной выброс. Отступаю чуть в сторону, чтоб не затянуло в кучу. Вдруг из толпы около меня выдирается старушка в сбившемся набок платке, прижимающая к себе два куска мяса. Слегка отдышавшись, она осматривает добычу, выбирает кусок получше и прячет в сумку, а потом замирает на миг в растерянности, держа второй в руке. Известно, что больше двух килограммов мяса в кассе все равно не пробьют, а куски килограмма на полтора каждый. Меня внезапно осеняет, я шагаю к ней и негромко спрашиваю:

– Лишнего кусочка не будет?

Старушка с некоторым сожалением отдает мне кусок, подхватывает сумку и уходит.

Еще не осознав своей удачи до конца, бегу за Костькой. Малыш так и стоит там, где я его оставила, прижавшись к краю прилавка, его почти не видно из-за людей. Костька очень послушный ребенок, с ним так легко, другой взял бы, да и удрал отсюда куда подальше, а он – никогда. Мы уже отошли довольно далеко, и тут я понимаю, что так и держу в руке кусок мяса. Дай хоть посмотрю, что мне досталось-то. И очень, между прочим, пристойный кусок, край, тут и на котлеты хватит, и суп сварить. Повезло. Засовываю мясо в пакет, кладу в сумку, и мы идем дальше.

Дальше молочный отдел, там все понятно – ничего, кроме молока, нет. Извлекаю из клетки-стеллажа мокрый пакет, смотрю на число. Вчерашнее. Значит, возьму только один, этот не скис бы. Нет, стоп, Костька ведь сегодня уедет надолго, тут и одного-то много, я молока не пью. Все равно возьму, испеку на нем оладьи или в крайнем случае собаке скормлю.

С хлебом тоже очень просто – батон за двадцать пять и половина черного. Рядом с хлебным прилавком стоит автомат для разлива постного масла. Обычно он не работает, но сейчас там мужик цедит в бутылку масло. Бутылка у меня есть, мелочь тоже найдется, взять масла, что ли? Нет, подожду, схожу сперва в бакалею, может, там сегодня фасованное дают, не люблю я автоматы, всегда с ними что-нибудь да не так выйдет.

Никакого масла в бакалее нет, зато есть мука. Беру тут же два двухкилограммовых пакета, пусть будет, Новый год скоро, пироги испеку. Еще пачку вермишели, дома уже кончается, и, вдохновленная мыслью о пирогах, иду в овощной отдел. Там тоже народа не много, человек пять, и я выбираю симпатичный кочан капусты, оборвав с него несколько жухлых верхних листьев.

Напоследок иду все-таки к автомату. С виду мирный, может, обойдется. Аккуратно устанавливаю бутылку, отсчитываю монетки, кидаю в щель. Ничего. Жму кнопку. Ничего. Читаю на всякий случай инструкцию, жму опять. Ничего. Вот так ведь я и знала. Оставлять автомату полтинник за просто так очень обидно. Бью с досады кулаком по панели, из автомата вырывается густая струя масла, ударяет в горлышко бутылки, брызги летят во все стороны, в том числе и на мое пальто. По нему тут же расползаются жирные вонючие пятна. Сто раз я была права в своей нелюбви к автоматизации и технике, и тысячу раз права, надевая в магазин старое пальто. Ведь эти пятна не отстирать теперь никогда. Будь я в приличном пальто, оно бы погибло, а старое все же не так жалко.

Очередь в кассу, на этот раз небольшая, выход, собака страшно нам рада, прыгает на меня, оставляя на злосчастном пальто следы грязных лап, да уж теперь все равно. Сажаю Костьку в коляску, распихиваю покупки туда-сюда, и все равно в руках приходится тащить две тяжелые сумки.

Мы направляемся домой, и я очень быстро осознаю, что дорога в магазин была по сравнению с обратной просто легкой прогулкой. Потяжелевшая коляска ехать не желает вообще, ветер-дождь-снег бьет теперь прямо в лицо, сдувая с головы шапку. Костьке на этот раз тоже достается от стихий, и он жалобно хнычет, что замерз и хочет домой. Я, как всегда, забыла варежки, и руки мгновенно закоченели. Тяжелая сумка бьет по ногам, кажется, в ней протекло чертово масло. Все вместе сливается в один сплошной кошмар.

В какой то момент, примерно на полдороге, я внезапно понимаю, что больше так не могу. Ну что это в конце концов такое, ну за что мне все это, какого дьявола я таскаюсь с ребенком и с этой собакой, будь она неладна, по идиотским магазинам, тягаю тяжеленные сумки, почему, когда надо, то помочь некому, и вообще. Я почти готова в отчаянии разреветься, но мысль о том, что слезы вытирать будет нечем – все руки заняты, меня останавливает и даже смешит.

– Вот, дожила, дура, даже слезы вытереть не можешь, так тебе и надо, – говорю я сама себе вслух и налегаю на коляску всем телом.

Она потихоньку сдвигается, ну что ж, поехали дальше.

Добравшись в конце концов до дома и кое-как справившись с сумками, коляской, тремя дверями в подъезде, кнопками в лифте и замком в двери квартиры, я, не раздеваясь, в сапогах (да черт с ним, с полом, вытру потом) захожу в ванную, подставляю руки под струю горячей воды, сажусь на край ванны и сижу так, пока не чувствую, что снова могу владеть верхними конечностями до последнего пальца.

Горячая вода свое дело делает, пальцы вновь шевелятся, я вытираю руки и иду снимать сапоги, раздеваться, раздевать Костьку. Распихиваю мокрые одежки по батареям, потом тащу сумки на кухню. Вдруг понимаю, что собаки нет в квартире, выбегаю в испуге за дверь – о Господи, я ее забыла на площадке около лифта! Там она и сидит, бедняга, с озадаченным видом. Мне совестно, но вообще-то даже удачно получилось, все-таки в дом попало раза в два меньше грязи. Тащу псину за ошейник в ванную, а там еще белье это замоченное, и не вымыть ее как следует, кое-как обтираю тряпкой лапы и бока. Возмущенное животное убегает, отряхиваясь, я опять мою руки и начинаю разбирать добычу. Да нет, удачно вообще-то сходили, вот и муки купили, и масла постного, и мяса. Кусок при внимательном изучении нравится мне еще больше. Я разглядываю его, прикидывая и бормоча себе под нос: «Вот эту часть можно потушить, из этой – котлеты, из кости сварю суп...» В кухню врывается испуганный ребенок.

– Ася, ты что, с ума сошла? Не надо из меня суп! Ты же мясо купила!

Отхохотавшись, продолжаю осмотр. Нет, суп все равно сварю, а мясо, что на кости, проверну и сделаю запеканку. Или макароны по-флотски. И готовить проще, и Костька любит.

Так, а сегодня-то что мы будем есть? Вчера они с Димкой весь обед доели, и очень жаль: завтра Костьки не будет, я тоже обедаю не дома, а готовить на один день как-то нелепо. Кажется, в морозилке была куриная нога, сейчас сварю, будет и первое, и второе, только б мы ее раньше не съели. Нет, вот она. Ставлю вариться, пора уже, полдвенадцатого. Начинаю чистить морковку и лук для супа, картошку на второе. Со стиркой сейчас уже не успеть, постираю, пока мелкий спать будет.

Ребенок в это время построил у себя в комнате поезд и зовет меня посмотреть. Мы с ним немножко играем, потом идем обедать. Спрашиваю Костьку, как он насчет после сна поехать к тете Тане, он не против, привык всюду ездить, и тут я с ужасом вспоминаю, что напрочь забыла перезвонить сегодня тетке еще раз, подтвердить наш приезд. Делать нечего, придется ехать наудачу, разве что попробовать из метро перед выездом звякнуть. И то, ну как тут еще про звонки помнить после сегодняшних развлечений в чистом поле. Ну ничего, тетя редко уходит из дома, да еще в такую погоду, и потом – я с ней все-таки вчера договаривалась.

Загоняю Константина спать, наливаю себе чашку чая – собираюсь с силами перед стиркой. Моя «Эврика-полуавтомат» – хорошая машина, но все равно от нее далеко не

отойдешь: то слить воду, то залить, то белье вытащить. Заканчиваю я примерно за полчаса, как Костьке проснуться, развешиваю белье, бреду к себе в комнату и падаю на диван, привалившись спиной к стенке. Поясница предательски ноет, засовываю под нее подушку и замираю. Собака, запрыгнув на диван, подползает и сует морду мне под локоть. Я тихо чешу ее за ухом, хорошая все-таки вещь собака, любит тебя ни за что – и молчит. Так мы и сидим, пока проснувшийся Костька не начинает подавать голос из своей комнаты.

Времени – начало четвертого, долго рассиживаться некогда, а то в метро час пик начнется, не протолкнешься. Надо собрать Костьке одежки с собой, едет он на – среда, четверг, пятница – на три дня, так, пижамка, трусы-майки, колготки на нем и еще одни, вдруг ноги где промочит, еще один свитер на всякий случай, ну еще джинсы, вроде все. Нет, не все, еще обязательно тапочки, вечно я их забываю. На него надену комбинезон, по такой погоде в самый раз, даже и похолодает – не страшно. Складываю всю кучу в пакет, Костька просит взять еще пару его машинок, кладу их туда же, готово.

Дождик на улице перестал, даже, по-моему, начало подмораживать. Мы быстренько добегаем до метро, садимся в полупустой вагон. Ехать нам с пересадкой больше часа. Я развлекаю Костьку, по разному переиначивая названия станций: «"Чертановская" – У-черта-на куличках, „Нагорная“ – На-горе, „Нагатинская“ – На-дороге-через-гать». Не через гать, собственно, а через болото, гать – это сама дорога и есть, но так короче и смешнее. Мы любим эту игру – играть в нее приходится частенько.

После пересадки в центре до «Кунцево» поезд идет в основном по улице, и Костька просто смотрит в окно. Когда мы выходим из метро, на улице уже сумерки и яснее ощущается легкий морозец. Может, зима уж начнется. Хотя вряд ли, рановато для зимы.

Тетя моя живет близко от метро, в старом кирпичном доме без лифта. Мы подымаемся по лестнице на третий этаж. Ох, ведь я опять забыла позвонить, вот будет номер, если ее все-таки не окажется дома. Но тут из-за двери раздается шорох шагов, нам открывают. Ура!

Моя тетя Таня низенькая, круглая, добрая. Всю жизнь она проработала учительницей начальных классов, сейчас на пенсии. Жизнь ее сложилась как-то очень несчастливо. С мужем развелась еще в молодости, единственный сын погиб, не дожив до тридцати лет, сама она долго и тяжело болела. Они с бабушкой, тетиной и маминой мамой, жили здесь вдвоем, пока два года назад бабушка не умерла. Теперь тетя Таня живет в этой квартире одна. Она молодец, несмотря ни на что, всегда бодрая, всегда занята чем-то хозяйственно-производительным. Каждое лето она обеспечивает всех нас вареньями, компотами и соленьями на любой вкус. У нее на кухне постоянно что-нибудь варится, парится, тушится, а тетя Таня ходит в переднике с ложкой в руке и приговаривает: «Вот, попробуй, это я по новому рецепту готовлю».

И сейчас она открывает нам дверь, а из кухни слышится шипение чего-то убежавшего.

Я раздеваю Костьку, тетя тут же со словами: «Идем, Костя, я тебе сейчас дам одну замечательную книжку», – уводит его в комнату. Мне не хочется оставаться здесь надолго, у меня есть некоторые планы на этот вечер, поэтому, не раздеваясь, а только вытерев ноги, я прохожу за ними, чтобы показать привезенные одежки. Тетя Таня предлагает мне чаю, пирога, супа, но я ото всего отказываюсь, не соблазняясь даже на знаменитые теткины соленые огурцы, и, сославшись на кучу дел, прощаюсь.

Вообще-то никакой кучи дел у меня нет, то есть в принципе есть, но не прямо сейчас.

Сейчас-то как раз делать почти нечего. По-хорошему, надо было бы от тетки позвонить, но из каких-то дурацких предубеждений я этого не сделала, вот и буду сейчас мучиться с автоматами.

Позвонить мне надо... М-м-м... Этому своему, ну как его... В общем, хахалю. Не люблю я этого слова, но сейчас, слегка мучаясь совестью, я себя ощущаю именно так: ребенка сплавила, а сама, крадучись, тайком, идет звонить из автомата, сказать, что вечер свободный. Кому звонить? Ясно, хахалю.

Исправный автомат удается найти с третьей попытки. Из двух предыдущих один вообще не гудел, а другой нагло сожрал мою двушку и отключился. Двушка, между прочим, у меня осталась последняя. Погибнет и эта – новых фиг достанешь, в метро не меняют, в магазинах тоже, один шанс – выклянчить у какого-нибудь прохожего. Отстояв очередь в три человека, прижимаю наконец к уху еще теплую трубку и, не снимая варежки, кручу диск, набирая номер. Гудок. Никого. Снимаю варежку, набираю на всякий случай еще раз, стылый диск липнет к пальцам – то же самое. Ну и пожалуйста! Не больно-то и хотелось. Поеду сейчас домой и буду писать диплом до посинения.

Почему-то домой я не еду, а на «Боровицкой» вместо пересадки иду к выходу, подымаюсь по эскалатору, переход, выход из метро, толпа, еще один переход, теперь подземный, и я оказываюсь на Суворовском бульваре. Не хочу на Суворовский, вскакиваю в удачно подошедший пятнадцатый троллейбус, проезжаю две остановки и выхожу у Никитских ворот.

Теперь я на Тверском. Из всех московских бульваров я почему-то всегда больше всех любила именно Тверской. Сколько я на нем гуляла с коляской, Костька учился здесь ходить, а, может быть, эта любовь сохранилась еще со времен моего детства, когда мы часто бывали тут с мамой. Мы жили тогда в самом начале улицы Горького, напротив магазина «Пионер», а после, когда я только вышла замуж, то жила у свекрови на Малой Бронной.

Свекровь моя (я зову ее Таней, а Костька – Татой) и сейчас тут живет, она вообще прожила всю жизнь в одном и том же доме. Даже я за свои двадцать три уже не раз успела переехать из одной квартиры в другую, то есть сначала с родителями, а потом уже сама. Да вообще-то тоже не так много – сперва мы с мужем жили у Тани, а потом уехали в квартиру на «Южной». Это жилье досталось нам просто чудом, у мамы на работе образовался строительный кооператив, она в него вступила, мы поназанимали денег и через год уже въехали, а еще через полгода начались все эти экономические пертурбации, деньги подешевели, а квартиры строиться вообще перестали. Так что нам с квартирой сказочно повезло. Повезло-то повезло, и квартира очень хорошая (и, кстати, как права была мама, отказавшись взять деньги на квартиру у Димкиных родных, хотя они предлагали, а денег нам не хватало; но я разошлась с мужем почти сразу после переезда, и квартира осталась нам с Костькой, а так бы пришлось ее разменивать, ну неважно), квартира отличная, но я сильно тоскую по жизни в центре. Хотя мне сейчас от метро два шага, а в магазинах везде одинаково пусто, но просто глянешь в одно окно – Варшавское шоссе, ветер свистит, вдали горит здоровенными синими буквами надпись «Автобаза», глянешь в другое – чужой дом равнодушно смотрит сотнями окон. Разве это город? Нет, город – это здесь, в центре, тут он живой, настоящий, именно тут его сущность и суть. Дома все разные, и окошки разные, и кажется, что там, за окошками, у всех происходит какая-то такая уютная замечательная жизнь, совсем как в детстве, когда ни проблем тебе, ни забот. Жизнь происходит, а я сижу где-то на окраине с надписью «Автобаза», и даже телефона у меня нет. А может, дело вовсе не в том, в центре или на окраине, а просто мне тоскливо оттого, что я там одна. Вот вернусь сейчас домой, и что? Ребенка и того нету. Определенно не хочу.

Я медленно иду по боковой аллее бульвара, под ногами похрустывает иголочками зарождающийся ледок, поблескивая в желтоватом свете фонарей. Может, все-таки уже наступит зима? Все-таки будет не так уныло, не люблю я позднюю осень, вся она серая, размытая, неясная. А зима – это снег и мороз, все сверкает, можно уехать куда-нибудь в лес, кататься там на лыжах и лепить для Костьки снежную бабу.

Впереди уже светится огнями Пушкинская площадь, бульвар кончается, пришла. Ну и куда мне теперь? Подхожу к автомату возле магазина «Армения», набираю все тот же номер. Никого. Смотрю на часы, времени без двадцати семь, решительно сую в щель последнюю двушку и звоню своей институтской подружке Ляле. Гудок, еще один, трубку снимают.

– Ляль, привет, это я. Вы дома, можно к вам? Я на Пушке, еду, прямо сейчас.

Все, по крайней мере на этот вечер у меня есть приют и компания, мы будем пить чай, петь песни под гитару и трепаться за жизнь.

Домой я возвращаюсь около полуночи. Ко мне с плачем и повизгиванием кидается собака, бедная девочка, сидела тут все это время одна голодная. Бегом выгуливаю ее, кормлю, чтобы не возиться, остатками супа, стелю себе постель в Костькиной комнате – когда я одна, мне там уютнее. Будильник, душ, спать. Собака, пользуясь моим чувством вины, залезает на кровать и возится, пыхтя, в ногах. Пихаю ее пяткой сквозь одеяло, она затихает, и я тоже проваливаюсь в мягкое, теплое облако сна.

СРЕДА, 21 ноября

Сегодня я просыпаюсь без десяти семь сама, безо всяких посторонних вмешательств вроде будильника или той же собаки. Собака, кстати, вообще еще спит, даже похрапывает. Еще бы ей не спать, со мной-то в кровати. Костьки нет, поэтому можно было бы немного поваляться в постели, времени на все хватит – без ребенка я могу собраться мгновенно. Но искушение в кои-то веки самой разбудить собаку пересиливает. Пусть тоже узнает, противная, думаю я, и начинаю ее тормошить. Проснувшись, она, ясное дело, тут же вспоминает, что ей до зарезу нужна прогулка, и далее утро развивается по известному сценарию.

Погода решила временно исправиться, сегодня в виде исключения нет ни снега, ни дождя, небо ясное, солнышко светит. Ночью подморозило, нет противного хлюпанья под ногами, и вдоль обочин поблескивает немного снежка. У собаки мерзнут с непривычки лапы, она смешно поджимает их все по очереди, пытаясь передвигаться на трех ногах. Моим ногам в резиновых ботах тоже не жарко, да и плащ, надетый по привычке прямо на халат, продувается довольно-таки ощутимо. Днем, конечно, будет теплее, весь снег растает и потечет, но все равно, пожалуй, формально уже можно переходить на зимнюю форму одежды.

На самом деле мне ужасно хочется влезть поскорее в зимние наряды, вернее, в зимний наряд. К этой зиме я разжилась замечательным кроличьим полушубком, жутко красивым – он такой яркий, черно-бело-серый, весь полосатый. Точнее, даже не полосатый, а кусотчатый, то есть весь из кусочков, но если не вглядываться уж очень пристально, то кажется, что полосатый.

Как я им обзавелась – это целая история. В начале лета на даче, перетряхивая сундуки, мама обнаружила среди прочего добра примерно с десяток старых кроличьих шапок-ушанок. Все мужчины в нашей семье носили и носят такие шапки, снашиваются они довольно быстро – года два-три, и шапка приличный вид теряет. Но облезают только края и козырек, а вот донышко и изнанка ушей, как выяснилось, неплохо сохраняются. Выкинуть такую кучу шапок, негодных только наполовину, мамина рука не поднялась, но что с ними делать, тоже было неясно. И тут у мамы родилась очередная гениальная идея. Ее вообще посещает множество идей, которые, будучи воплощенными в жизнь, оказываются вполне гениальными, хоть, может, поначалу и звучат несколько странно, чтоб не сказать абсурдно. Так вот, конкретная идея заключалась в следующем: надо из этих шапок сшить мне одежду на зиму, которой у меня на тот момент не было. На шубу меха явно не хватает, значит, пусть будет полушубок.

Поскольку зимней одежды у меня действительно не было, купить или достать ее негде, а кроличьи полушубки были в моде, эта идея нашла во мне живейший отклик, и я тоже загорелась. Среди знакомых и родственников была объявлена компания по сбору старых кроличьих шапок (такое добро водится почти в каждом доме), и в короткое время у нас собралось штук сорок шапок разной степени изношенности. Кроме того, у запасливой тети Тани нашлась выделанная кроличья шкурка, снежно-белая и очень красивая. Решено было, что она послужит основным украшением будущей шубы.

Со всем этим пушистым ворохом мы с мамой отправились в кооперативное ателье по пошиву меховых изделий. Такое как раз недавно открылось в центре городка, на краю которого находится наша дача. Мастера в ателье, не избалованные наплывом посетителей, не отказали нам сразу и наотрез, хотя видно было, что идея не привела их в восторг. Нам было дипломатично сказано, что материал-де не подготовлен, работать с ним в таком виде нельзя, что все шапки надо бы распороть, а полученные кусочки перебрать и выстирать. Считая поставленную перед нами задачу практически невыполнимой, мастера вежливо распрощались, приговаривая, какие мы изобретательные и хозяйственные, и в душе надеясь никогда больше нас не увидеть.

Но не тут-то было! Уж если мы с мамой что-нибудь решим, нас так легко не остановить. Следующие три дня наш крохотный участок был практически весь покрыт разноцветными клочьями меха, а посреди всего этого сидели мы с мамой и, прерываясь только на решение неотложных домашних проблем, как-то приготовление пищи, словно заводные распарывали шапки и разбирали кусочки по степени пригодности. Потом еще два дня все хозяйство, аккуратно постиранное, сушилось на чердаке.

Через неделю мы вновь появились на пороге ателье. Мастера, сраженные нашим упорством, заказ приняли, назначив сравнительно низкую цену и месяц срока. В лучших традициях ненавязчивого советского сервиса, даром что с кооперативным лицом, месяц этот сперва растянулся на два, а потом ателье вообще переехало из здания в центре городка куда-то далеко на окраину, в унылое строение на задворках водного коллектора. Но в конце концов, уже ближе к исходу сентября, я обрела долгожданный полушубок. Он действительно получился очень хорош, не зря столько мучились, одна беда: мы забыли про материал на подкладку, и швея поставила туда, что подешевле – сатинчик унылого синего цвета, ни дать ни взять семейные трусы. Но снаружи не видно, а снимать шубку можно аккуратно, не светя подкладкой во все стороны, так что это и не дефект почти. И вот наконец похолодало, и теперь можно ходить в красивой шубе и загадочно улыбаться на завистливые вопросы подруг типа: «Анька, ну где ты вечно такие тряпки шикарные достаешь?»

Под все эти размышления мы с собакой возвращаемся домой, и я, не удержавшись, достаю полушубок из шкафа и примеряю прямо на халат. Здорово! Я остаюсь очень довольна верхней половиной своего отражения в зеркале (нижняя, где торчит халат, не в счет). Белые полоски меха подсвечивают лицо снизу, золотистые кудри спадают на плечи, щеки после прогулки разрумянились, глаза горят. Всегда знала, что я хорошенькая.

Между прочим, хорошенькая ты моя, времени без двадцати восемь, чайник на кухне обсвистелся, а ты тут стоишь, любуешься...

Быстренько завариваю чай, кидаю в собачью миску какую-то еду и, пока чай стынет, одеваюсь на выход – джинсы и свитер. Перед зеркалом в ванной наскоро рисую себе основные черты лица. Косметикой я пользуюсь минимально, поэтому много времени этот процесс не занимает. Снова в кухню, пью чай и думаю о том, как же хорошо, что я с детства не люблю кофе. Кофе в наше время не найти днем с огнем, а если к нему привыкнуть, то без него никак, вот бы мучилась сейчас... Да и варить его по всем правилам долго и хлопотно.

Ставлю пустую чашку в раковину, мыть не буду, из-за одной чашки руки мочить... Вот наберется побольше посуды, вымою всю сразу. Без Костьки я вообще веду страшно свинский образ жизни, не готовлю, не убираюсь. Как хорошо, что он есть, Костька, это хоть как-то заставляет держать себя в руках.

Уже собираюсь выходить и тут осознаю, что шубка-то, конечно, да, а вот с обувью проблема. У меня есть две пары сапог: новые осенние на высоком каблуке и старые зимние – я их ношу пятый год, и там уже дырки протерлись. Что надевать сегодня, непонятно – в осенних холодно и, кроме того, скользко, а в зимних мгновенно промокнут ноги, так как днем все растает и будут сплошные лужи. Хорошо было бы купить новые зимние сапоги, да только вот вопрос – где. Ой, может, выдастся полдня свободных, похожу по комиссионкам, хоть какие-нибудь поищу.

А сейчас я, поколебавшись, надеваю старые зимние, с утра все-таки еще не так мокро, ходить весь день на каблуках нелегко, да и просто жалко новые сапоги по грязи трепать. Смотрю еще раз на себя в зеркало – очень, очень неплохо. Сую на всякий случай в сумку шапку – все, пошла.

На работу удалось прийти вовремя, даже чуть пораньше, так что Динин ежеутренний звонок застает меня уже за пишущей машинкой. Вчера была редколлегия, и сегодня у меня полно работы: надо напечатать все рецензии и ответы авторам, пораспихать по конвертам и разослать. Кроме того, на столе лежит стопка неразобранных статей – видно, вчера к вечеру принесли, и Дина не стала с ними возиться. Но это я все спокойно успею, это хорошо, что есть, чем заниматься, хуже, когда текущей работы нет и надо просто сидеть в конторе без дела, отсиживать свое время. Я от этого всегда начинаю выходить из себя – как подумаю, что могла бы в это время сделать и то, и это...

Надо бы, кстати, сегодня после работы остаться, сесть в редакции за компьютер и порисовать графики для диплома. Нужные данные я вроде все уже ввела, не забыть бы попросить Катю оставить мне ключ в нашем секретном месте – на притолоке двери. Мы с ней часто это делаем, потому что я хожу на работу только через день, а так проблем с возвратом ключа не возникает. Если я построю еще штук десять проклятых графиков, мне хватит материалов для диплома, можно будет написать практическую часть с результатами эксперимента, и наплевать, что начальник просил построить их все – там около шестидесяти, я знаю, что ему нужно для диссертации, вот пусть сам и строит.

С начальником своим – тот еще начальник, даже не научный руководитель, просто аспирант в лаборатории, тридцать пять лет, борода и лысина, поручили ему меня курировать, он и старается – я рассорилась еще летом, когда ходила работать в ФИАН каждый день, благо Костька с мамой был на даче. Мы ставили эксперимент, шеф попутно пытался ко мне приставать, приглашал к себе в гости видик посмотреть, но успеха не имел. С тех пор он и придирается, поводов у него полно, я просто физически не могу ходить туда четыре дня в неделю, как положено по расписанию. Работа, ребенок, но кого это волнует. А то, что, приходя, я пашу как проклятая, не разгибаясь, за все пропущенные дни, можно не замечать. Вообще в этой лаборатории никто особо не надрывается. Здесь делает диплом еще один парень из моей группы, Саша. Вот он-то как раз ходит каждый день. И весь день играет на компьютере в «Диггера». И считается старательным, прилежным и хорошим студентом в отличие от меня, лентяйки и прогульщицы. Ничего, вот завтра схожу, получу свой выговор, покажу графики и теоретическую часть, пусть шеф поправит. Мне все это до фонаря, работа у меня уже есть, лучшей не надо, и распределения я не боюсь, вот только диплом защитить, и гори вся эта физика поверхности синим пламенем...


  • Страницы:
    1, 2, 3