Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Проклятие Шалиона (№1) - Проклятие Шалиона

ModernLib.Net / Фэнтези / Буджолд Лоис / Проклятие Шалиона - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Буджолд Лоис
Жанр: Фэнтези
Серия: Проклятие Шалиона

 

Загрузка...

 


Лоис МакМастер Буджолд

Проклятие Шалиона

Автор выражает свою признательность профессору Уильяму Д. Филипсу-младшему за «Историю 3714», четыреста долларов и самые лучшие и с толком потраченные десять недель из всех когда-либо проведенных мной в школе; Пэт — «Да брось ты, все получится!»; Врид — за игру в слова, в результате которой прото-Кэсерил, моргая и спотыкаясь, впервые выбрался на свет божий из глубин моего подсознания; а еще, полагаю, коммунальным службам Миннеаполиса за тот горячий душ в холодном феврале, в котором плоды первых двух позиций внезапно вступили во взаимодействие в моей голове, чтобы сотворить новый мир и всех населяющих его людей.

1

Кэсерил услышал всадников еще до того, как увидел их. Он оглянулся через плечо. Разбитая проселочная дорога у него за спиной, спускаясь по склону небольшого холма, который казался чуть ли не горой среди здешних продуваемых всеми ветрами равнин, утопала в грязи, как всегда поздней зимой в Баосии. Впереди дорогу пересекал ручей, слишком мелкий и узкий, чтобы кто-нибудь потрудился перекинуть через него мостки. Ручей бежал сверху, с объеденных овцами пастбищ на холме. Судя по тому, как быстро приближались топот копыт, позвякивание сбруи, звон бубенцов, скрип седел и эхо беззаботно перекликавшихся голосов, те, кто догонял Кэсерила, не были ни фермерами с упряжкой, ни развозчиками, неспешно ведущими в поводу своих мулов.

Из-за поворота выехала кавалькада; всадники, несколько дюжин молодых людей, скакали по двое, в полном обмундировании. Не разбойники… Кэсерил с облегчением перевел дыхание и расслабился. Разбойникам, правда, нечем было бы у него поживиться — разве что позабавились бы. Он отступил с дороги и повернулся, чтобы посмотреть на отряд.

Посеребренные кольчуги всадников, служившие скорее для красоты, чем для защиты, сверкали в лучах утреннего солнца. На голубых камзолах красовалась вышитая белая эмблема леди Весны. Серые плащи развевались на ветру, как знамена. Застегнуты они были серебряными, до блеска надраенными пряжками. Церемониальные гвардейцы, не воины. Заляпать эти одежды кровью Кэсерила они вряд ли пожелали бы.

Колонна приблизилась, и капитан, к его удивлению, вскинул руку. Всадники резко остановились, ехавшие в хвосте наскочили на тех, кто скакал впереди. Старый конюх отца Кэсерила, увидев такое, был бы оскорблен в лучших чувствах и разразился бы горестными причитаниями. Мальчишки. Впрочем, ему до них дела нет.

— Эй, ты, старина! — окликнул Кэсерила капитан, перегнувшись через луку седла остановившегося рядом знаменосца.

Кэсерил, хотя и был на дороге один, чуть не обернулся в поисках того, к кому относились эти слова. Похоже, его приняли за местного крестьянина, идущего на рынок или еще по каким делам. Впрочем, таковым он, должно быть, и выглядел в своих поношенных, облепленных грязью башмаках и дешевых разномастных одежках, наверченных поверх друг друга для защиты от холодного, пронизывающего до костей юго-восточного ветра. И за каждую из этих грязных тряпок Кэсерил был благодарен всем богам годового цикла. Подбородок его покрывала двухнедельная щетина. Да уж, только «эй, ты!» к нему и обращаться. Капитан оказался еще довольно вежлив. Но… почему «старина»?

Капитан указал вперед, на перекресток дорог, и спросил:

— Это путь на Валенду?

Когда это было?.. Кэсерил задумался, подсчитывая в уме пролетевшие годы, и сам поразился. Семнадцать лет! Семнадцать лет назад он в последний раз проезжал по этой дороге, отправляясь не на парад, а на настоящую войну, в свите провинкара Баосии. Хотя и уязвленный тем, что пришлось трястись на мерине, а не гарцевать на боевом жеребце, он был исполнен тогда такого же тщеславия, самонадеянности и гордости, как эти юнцы, взирающие сейчас на него свысока. «Сегодня я был бы рад даже ишаку, пусть и пришлось бы подбирать ноги, чтобы не волочились по грязи». И Кэсерил, оглянувшись на солдат, улыбнулся, ничуть не сомневаясь, что в карманах роскошных мундиров у большинства из них лежат весьма тощие кошельки.

Всадники морщили носы, словно от него воняло. Перед Кэсерилом им нечего было стесняться — это не лорд и не леди, вольные щедро осыпать их милостями; наоборот, рядом с ним они сами чувствовали себя аристократами. И взгляды, которые он на них бросал, вероятно, казались им восхищенными.

Кэсерил испытывал искушение направить отряд по неверному пути, к какому-нибудь коровнику, или на овечью ферму, или еще куда-нибудь — куда там ведет эта дорога. Однако шутить с церемониальной гвардией Дочери накануне Дня Дочери не стоило. Людей, собравшихся под священными военными стягами, сложно заподозрить в обладании таким качеством, как чувство юмора, а Кэсерил вполне мог еще столкнуться с ними, поскольку сам шел в тот же город. Он прочистил горло, которое ему не приводилось напрягать, обращаясь к людям, со вчерашнего дня.

— Нет, капитан. Дорога на Валенду отмечена каменным указателем, это примерно в паре миль впереди.

Когда-то, во всяком случае, было так.

— Вы сразу узнаете это место.

Кэсерил высвободил из-под плаща руку и показал вперед. Пальцы ему, правда, выпрямить так и не удалось — словно когтистой лапой взмахнул, а не рукой. В застывшие, негнущиеся суставы тут же голодным зверем впился холод, и Кэсерил поспешно спрятал руку обратно в складки теплой накидки.

Капитан кивнул широкоплечему знаменосцу, который, уложив древко знамени на согнутую в локте руку, пальцами другой начал копаться в кошельке в поисках монетки помельче. Наконец он выловил парочку и извлек их на свет. Тут лошадь под ним дернулась, и монета — золотой реал, не медная вайда — выскользнула из его руки и упала в грязь. Он глянул ей вслед с ужасом, но тут же взял себя в руки и сделал равнодушное лицо. Спешиться и рыться в поисках ее в грязи под взглядами своих товарищей он не мог — ведь он же не нищий крестьянин, каким, на его взгляд, был Кэсерил. И знаменосец вздернул подбородок, ожидая в качестве утешения, что Кэсерил сейчас на потеху всем бросится за нежданным подарком судьбы в чавкающую жижу.

Вместо этого тот поклонился и произнес:

— Пусть столь же щедрое благословение леди Весны осенит вас, молодой господин, сколь щедры оказались вы сами по отношению к бездомному бродяге.

Если бы юный солдат отличался большим умом, он заметил бы насмешку в словах Кэсерила, и тот получил бы хороший удар плеткой по лицу. Но это было маловероятно, судя по быкообразной внешности гвардейца, ибо таковая редко предполагает наличие разума, не уступающего мощностью мускулатуре. Лишь капитан раздраженно скривился, но ничего не сказал, только покачал головой и жестом приказал колонне двигаться дальше.

Если знаменосец был слишком горд, чтобы копаться в грязи, то Кэсерил для этого слишком устал. Он подождал, пока проедет багажный обоз, затем обслуга, и только когда скрылись из виду замыкавшие отряд мулы, с трудом наклонился и выловил маленькую искорку из студеной воды, набравшейся в след от лошадиного копыта. Шрамы на спине болезненно натянулись. «О, боги! Я действительно двигаюсь, как старик!» Он выдохнул и выпрямился, чувствуя себя скрюченным столетним дедом. Или дорожной грязью, которую оставляет за собой Отец Зимы, когда покидает мир, — подсохшей сверху, но жидкой внутри.

Он протер монету — маленькую, хоть и золотую — и достал свой пустой кошелек. Уронил тонкий металлический диск в голодный кожаный рот и услышал одинокое звяканье. Затем вздохнул, спрятал кошелек. Теперь разбойникам снова есть чем поживиться. Появилась причина опасаться. Он вышел на дорогу и задумался о своей новой ноше. Почти не ощутимой. Почти. Золото. Искушение для слабых, утомительная обуза для мудрых… чем оно было для того здоровенного волоокого знаменосца с неомраченным раздумьями челом, смущенного своей случайной щедростью?

Кэсерил окинул взглядом однообразный пейзаж. Ни деревьев, ни других укрытий было не видать, только редкие кусты, голые ветви которых казались на солнце серыми, росли по берегам протекавшей неподалеку речушки. Единственным более или менее пригодным убежищем была заброшенная ветряная мельница, стоявшая на холме слева от дороги. Крыша ее провалилась, крылья сломались и сгнили. Но… хоть что-то.

Кэсерил свернул налево и начал взбираться на холм. Не холм — пригорок, по сравнению с теми горами, что он преодолел неделю назад. Подъем, однако, отнимал последние силы, и Кэсерил чуть не повернул обратно. Ветер здесь задувал сильнее, толкал в грудь, свистел над землей, вороша серебристо-соломенные пучки высохшей прошлогодней травы. Кэсерил укрылся от жестокого ветра внутри мельницы и, держась за стену, с трудом поднялся по шаткой скрипучей лестнице наверх. Выглянув в окошко, он увидел внизу на дороге скачущего обратно всадника. Не гвардеец — кто-то из слуг. В одной руке он сжимал поводья, а в другой держал здоровенную дубину. Хозяин послал, дабы вытрясти из бродяги нечаянно утраченный золотой? Всадник скрылся из виду, но через несколько минут появился снова, явно пребывая в недоумении. Он остановился у грязного ручейка и привстал на стременах, оглядывая пустынные окрестности. Затем, разочарованно покачав головой, пришпорил коня и ускакал вслед за отрядом.

Кэсерил вдруг заметил, что смеется. Было так странно и непривычно, что плечи его сотрясаются не от холода, не от жалящих ударов плетью, не от страха. И не менее странным было ощущение в душе пустоты, отсутствия… чего? Разрушительной зависти? Страстей? Желаний? Он не хотел больше следовать за солдатами, он не хотел вести их за собой. Не хотел быть их частью. Он смотрел теперь на все эти шествия и парады, как смотрят на глупые скоморошьи игрища на рыночной площади. «Боги, как же я устал! И голоден». До Валенды осталось еще с четверть дня пути, а там он сможет разменять у ростовщика свой золотой реал на более ходовые медные вайды. Сегодня ночью, с благословения леди, он будет спать на постоялом дворе, а не в сарае. Купит себе горячей еды, побреется, примет ванну…

Кэсерил отвернулся от окна, и когда глаза привыкли к царившему вокруг полумраку, он вдруг увидел, что внизу, на каменном полу, лежит человек. От ужаса у него перехватило дыхание, но почти сразу же он понял, что живой человек не может лежать в столь неестественной позе. А мертвецов Кэсерил не боялся. Ни мертвецов, ни причины их смерти, какой бы она ни была. Да…

Кэсерил спустился. Хотя тело лежало неподвижно, он выковырял из пола, прежде чем приблизиться, расшатанный камень и зажал его в руке. Мертвец оказался полным мужчиной средних лет, судя по седине в аккуратно подстриженной бороде. Лицо побагровевшее и вздутое. Задушен? Но на шее не видно никаких следов. Одежда простая, но очень изящная. Хотя и слегка не по размеру — маловата. Коричневая шерстяная мантия и черный длинный плащ с прорезями для рук, окантованный серебристым шнуром, могли принадлежать богатому купцу или младшему лорду, приверженцу строгого стиля. Или честолюбивому ученому. Но в любом случае не фермеру, не крестьянину. И не солдату. Кисти рук, лиловато-желтого оттенка, тоже опухшие, без мозолей и — тут он посмотрел на собственную левую руку, два пальца которой с отсутствующими концевыми фалангами свидетельствовали о проигранном споре с захлестнувшим их когда-то тросом — без повреждений.

На мужчине не было никаких украшений: ни цепочек, ни колец, ни медальонов, хотя одет он был богато. Может, до Кэсерила здесь успел, побывать какой-нибудь любитель поживиться?

Кэсерил стиснул зубы и, с трудом преодолевая боль во всем теле, наклонился над трупом. Одежда была вовсе не мала, просто тело тоже невероятно раздулось, как лицо и руки. На такой стадии разложения зловоние должно было бы затопить всю мельницу и ударить Кэсерилу в ноздри, когда он только просунул голову в дверь. Но вони не было. Только едва уловимый запах мускуса, дыма свечей и пота. Первой мыслью Кэсерила было, что беднягу убили и ограбили на дороге, а затем притащили сюда, но ее пришлось отбросить, ибо, осмотревшись, он заметил на полу вокруг тела пять восковых пятен от сгоревших до основания свечей — красного, синего, зеленого, черного и белого цветов. А еще — разбросанные травы и пепел. Темная бесформенная горка перьев оказалась дохлым вороном со свернутой головой, а чуть поодаль он обнаружил трупик крысы — ее маленькая шейка была перерезана. Крыса и ворон, принесенные в жертву Бастарду, богу несвоевременных катастроф и бедствий: торнадо, землетрясений, ливней, наводнений, а также убийств… «Хотел ублажить богов, а?» Глупец, похоже, пытался практиковать смертельную магию и заплатил обычную для этого цену. Один?

Ни к чему не прикасаясь, Кэсерил поднялся на ноги и обошел зловещую мельницу изнутри и снаружи. Ни узлов, ни плаща и никаких других вещей, сложенных где-нибудь в углу, он не нашел. У противоположной от дороги стены, судя по следам и еще влажному навозу, совсем недавно была привязана лошадь — или лошади.

Кэсерил вздохнул. Это, конечно, не его дело, но бросить покойника, не оказав ему прощальных почестей, было бы нехорошо. Только боги знают, сколько ему придется здесь пролежать, пока тело не обнаружит кто-нибудь еще. Это явно был достойный человек — сразу видно. Не бездомный бродяга, чьего исчезновения никто не заметит. Кэсерил поборол соблазн потихоньку спуститься на дорогу и продолжить путь, словно он никогда не находил никакого трупа. Вместо этого он направился по тропинке от задней стены мельницы туда, где наверняка должны были находиться ферма и люди. Не пройдя и нескольких минут, он увидел шедшего навстречу крестьянина с ослом в поводу, нагруженным дровами и хворостом. Крестьянин остановился и с подозрением уставился на Кэсерила.

— Леди Весны да благословит ваше утро, сэр, — вежливо поздоровался Кэсерил. Какой ему вред от того, что он назовет крестьянина «сэром»? Во время своего ужасного рабства на галерах он вынужден был пресмыкаться перед неизмеримо более низкими людьми.

Фермер, рассмотрев бродягу, вяло взмахнул рукой в ответном приветствии и пробормотал, глотая буквы:

— Блааслови тя леди.

— Ты живешь здесь неподалеку? — спросил Кэсерил.

— Ага, — ответил крестьянин. Он был средних лет, упитанный, в простой, но добротной одежде. И ступал по земле уверенно, как ее хозяин, хотя, может, и не являлся им.

— А я вот… — Кэсерил указал на тропинку у себя за спиной, — сошел с дороги, хотел укрыться и передохнуть немного в той мельнице, — он не стал вдаваться в детали и объяснять, почему это ему поутру вдруг понадобилось искать укрытие, — и нашел мертвеца.

— Ага.

Кэсерил, насторожившись, подумал, что, возможно, поторопился расстаться с камнем.

— Ты знаешь о нем? — спросил он.

— Видал его лошадь, была там привязана утром.

— А-а… — теперь он мог спокойно спуститься к дороге и продолжить путешествие без всякого ущерба для своей совести. — А ты не знаешь, кто этот бедняга?

Фермер пожал плечами и сплюнул.

— Не местный, вот и все, что я знаю. Я как понял, что за чертовщина творилась тут прошлой ночью, так сразу позвал нашу настоятельницу из храма. Она забрала его вещи — чтоб не пропали — и будет держать у себя, пока за ними не придут. Его лошадь у меня в конюшне. А здесь все надо сжечь, вот как. Настоятельница сказала — нельзя, чтобы он долежал до заката, — он указал на кучу хвороста и поленья на спине своего осла и, затянув покрепче связывавшую их веревку, двинулся дальше по тропе. Кэсерил зашагал с ним рядом.

— Как ты думаешь, что он там делал? — спросил он чуть погодя.

— Ясное дело, что, — хмыкнул крестьянин, — вот и получил по заслугам.

— Хм… а кому он это делал?

— Откуда мне знать? Пусть храм разбирается. Я просто не хочу, чтобы такое творилось на моей земле. Ходят тут… заклятия сеют. Выжгу их огнем, а заодно спалю и эту проклятую мельницу, так вот. Нехорошо оставлять ее стоять, уж очень близко от дороги. Притягивает, — он зыркнул на Кэсерила, — всяких.

Кэсерил помолчал еще немного, потом спросил:

— Ты хочешь сжечь его вместе с одеждой?

Фермер окинул Кэсерила взглядом с ног до головы, оценивая бедность его обносков.

— Я до него дотрагиваться не собираюсь. И лошадь бы не взял, да жаль было оставлять бедную тварь помирать с голоду.

Кэсерил неуверенно спросил:

— Ты не возражаешь, если я тогда заберу эти вещи?

— А чего ты у меня спрашиваешь? С ним вот и договаривайся. Ежели не боишься. Мне-то все равно.

— Я… я помогу тебе с ним.

Фермер моргнул.

— Ну, это хорошо бы.

Кэсерил понял, что фермер донельзя обрадовался, что ему не придется одному возиться с трупом. Правда, таскать большие и тяжелые поленья у Кэсерила не было сил, но посоветовать, как уложить их в мельнице таким образом, чтобы огонь разгорелся сильнее и спалил остатки здания дотла, — это он мог.

Крестьянин с безопасного расстояния наблюдал, как бродяга раздевает труп, стягивая с закоченевших членов вещь за вещью. Тело раздулось еще больше. Кэсерил стащил с покойника тончайшей работы исподнюю рубашку, и освобожденный живот вспучился до пугающе огромных размеров. Но заразным тело не было, да и запах до сих пор отсутствовал. Даже странно. Кэсерил задумался, что будет, если не сжечь труп до заката, — он лопнет? И если лопнет — что выйдет из него… или войдет? Он встряхнул головой, отгоняя странные мысли, и быстро сложил одежду. Грязи на ней почти не было. Туфли оказались слишком малы, их он оставил. Затем вместе с фермером они уложили тело среди дров.

Когда все было готово, Кэсерил опустился на колени, закрыл глаза и прочитал погребальную молитву. Не зная, кто из богов забрал себе душу умершего, хотя и несложно было сделать соответствующие выводы, он обратился сразу ко всем пяти членам Святого Семейства:

— Милосердия Отца и Матери, милосердия Сестры и Брата, милосердия Бастарда, милосердия всех пяти — о Величайшие! — мы покорнейше просим милосердия. Какие бы грехи ни совершил покойный, он заплатил за них сполна. Милосердия, Величайшие! «Не справедливости, пожалуйста, не справедливости. Мы все были бы глупцами, моля о справедливости. Милосердия!»

Закончив молитву, Кэсерил встал и огляделся. Подумав, поднял ворона и крысу и положил их маленькие трупики рядом с телом человека — у его головы и ног.

Боги нынче явно улыбались Кэсерилу. Интересно, во что это выльется.

Столб густого жирного дыма поднимался над мельницей, когда Кэсерил вновь зашагал по дороге в сторону Валенды с одеждой мертвеца, связанной в тугой узел за спиной. Хотя она была значительно чище и опрятнее лохмотьев Кэсерила, он справедливо рассудил, что прежде чем натянуть ее на себя, надо найти прачку и хорошенько отстирать свое приобретение. Он почти слышал, мысленно отсчитывая прачке за труды медные вайды, их грустное позвякивание, но что поделаешь!..

Прошлую ночь Кэсерил провел в сарае, стуча зубами от холода. Его ужином стала половина вонючего заплесневелого хлеба, вторую половину он съел на завтрак. Примерно три сотни миль прошел он от порта Загосур на побережье Ибры до самой середины Баосии, центральной провинции Шалиона. Преодолеть это расстояние так быстро, как рассчитывал, ему не удалось. Приют храма Милосердия Матери в Загосуре занимался помощью людям, извергнутым — во всех смыслах этого слова — морем. Сердобольные служители Приюта вручили Кэсерилу кошелек, который истощился раньше, чем путник достиг конечной цели. Окончательно он иссяк буквально на днях. Еще денек, подумал Кэсерил, даже меньше. Если только он будет в силах переставлять ноги еще день, то сможет достичь убежища и укрыться в нем.

Когда он начинал свое путешествие, голова его была полна планов, как он во имя былых времен попросит вдовствующую провинкару о месте в ее владениях. Но по дороге амбиции его значительно поубавились, особенно когда он пересек горы и вступил на холодные высоты центрального плато. Может, управляющий замка или старший конюх дадут ему работу в конюшне или на кухне, и тогда вовсе не придется беспокоить великую леди. Если удастся получить место помощника на кухне, то не нужно будет даже называть свое имя. Кэсерил сомневался, что хоть кто-нибудь еще помнит его по тем чудесным временам, когда он служил пажом у покойного провинкара Баосии.

Мечты о тихом, спокойном местечке у кухонного очага, о жизни без имени, когда не надо будет подчиняться никому более грозному, чем кухарка, и выполнять поручения более жуткие, чем принести воды или дров, влекли Кэсерила вперед, наперекор последним зимним ветрам. Видения отдыха, равно как и мысль, что каждый шаг удаляет его от кошмаров моря, манили и заставляли идти почти без остановок. Долгими часами на пустых дорогах Кэсерил придумывал себе подходящие для будущего безвестного существования имена. Но теперь ему, похоже, не придется шокировать обитателей замка нищенскими обносками.

Ведь Кэсерил выпросил у крестьянина одежду мертвеца и благодарен им обоим — и фермеру, и покойнику. «Да. Да. Покорнейше благодарен. Покорнейше».


Город Валенда раскинулся на невысоком холме, как яркое покрывало в красную и золотую клетку: красными были его черепичные крыши, желтыми — каменные стены домов, и равно сверкали на солнце те и другие. Кэсерил даже зажмурился при виде этих сочных, таких родных красок своей родины. Дома в Ибре были белыми — и слишком яркими в жаркий северный полдень, сверкающими и слепящими. А этот желтый песчаник придавал домам, городу, да и всей стране замечательный, приятный глазу оттенок. На вершине холма, как настоящая золотая корона, высился замок провинкара; его отвесные стены показались Кэсерилу колышущимися в воздухе. Остановившись посреди дороги, затаив дыхание, он смотрел на замок некоторое время, затем двинулся дальше, невзирая на дрожь в измученных ногах, столь быстрым шагом, каким не мог идти и в начале своего путешествия.

Для торговли на рынках время было уже позднее, улицы, ведущие к главной площади, были почти безлюдны и тихи. У ворот замка он подошел к пожилой женщине, у которой вряд ли нашлись бы силы напасть на него и ограбить, и спросил, где можно найти ростовщика, чтобы разменять деньги. Ростовщик в обмен на маленький реал отсыпал Кэсерилу вожделенный груз медных монет и рассказал, где найти прачку и общественную баню. По дороге Кэсерил задержался лишь, чтобы купить масляную лепешку у встречного уличного торговца, и проглотил ее на ходу.

У прачки он заплатил за услуги и выторговал напрокат пару льняных штанов, тунику и сандалии, в которых и поспешил вниз по улице к бане, оставив в красных умелых руках женщины свои облепленные грязью башмаки и одежду. В бане брадобрей аккуратно подстриг ему бороду и волосы, а Кэсерил в это время наслаждался неподвижностью и покоем в самом настоящем — о блаженство! — кресле. Мальчик-слуга подал чай. Затем Кэсерил прошел во внутренний дворик и ожесточенно намыливал и скреб себя всего мочалкой и душистым мылом, а мальчик периодически окатывал его из бадьи теплой водой. В радостном предвкушении Кэсерил поглядывал на огромную деревянную кадку с подбитым медью дном. Она была наполнена водой, внизу горел огонь. Такая ванна могла вместить шесть человек, но поскольку время было неурочное, вся она оказалась в распоряжении одного Кэсерила. Он мог валяться и отмокать в ней хоть весь день, пока прачка приводит в порядок его вещи. Мальчик забрался на табурет и поливал воду ему на голову. Кэсерил поворачивался под струей и фыркал от удовольствия. Он открыл глаза и заметил, что слуга пялится на него, разинув рот.

— Ты… ты что, дезертир? — выдавил мальчик.

Ох… Он забыл про свою спину, про красные длинные рубцы на теле — следы последней порки надзирателей рокнарских галер. Здесь, в Шалионе, подобным зверским образом наказывали немногих преступников, и в число таковых входили армейские дезертиры.

— Нет, — твердо ответил Кэсерил, — я не дезертир.

Изгой — это верно. Возможно, жертва предательства. Но пост он не оставлял никогда, даже при самых страшных обстоятельствах.

Мальчик зажал рот ладонью, со стуком уронив на пол деревянную бадью, и выскочил наружу. Кэсерил вздохнул и залез в ванну.

Как только он погрузил свое ноющее тело в горячую воду до подбородка, во дворик влетел банщик и грозно зарычал:

— Вон! Убирайся отсюда, ты!.. Ну!

— В чем дело? — Кэсерил выбрался из ванны, испугавшись, что банщик выволочет его из воды за волосы.

Банщик швырнул ему его одежду и, мертвой хваткой вцепившись в руку, яростно потащил через внутренние помещения прямо к выходу.

— Эй-эй! Подожди! Что ты делаешь? Я же не могу выйти на улицу нагишом!

Банщик резко развернулся и выпустил руку Кэсерила.

— Живо напяливай свое барахло и проваливай! У меня почтенное заведение! Не для таких отбросов, как ты! Убирайся в свой бордель, мойся со шлюхами! Или смывай грязь в реке!

Измученный Кэсерил, с которого текла на пол вода, натянул тунику, влез в штаны и попытался, застегивая их, одновременно впихнуть ноги в сандалии, когда банщик снова схватил его и вытолкнул на улицу. Кэсерил повернулся, и дверь ударила его по лицу. Тут его осенило — в Шалионе наказывали плетьми еще за одно преступление: изнасилование девственницы или мальчика. Лицо его запылало.

— Но я… это совсем другое… меня продали в рабство пиратам Рокнара…

Его затрясло. Он хотел постучать в дверь и объяснить все-таки этим людям, откуда у него рубцы. «О-о, моя бедная честь!» Банщик — отец мальчика, догадался Кэсерил.

Он засмеялся. И заплакал одновременно. В голову пришла пугающая мысль: у него же нет никаких доказательств, и если он даже заставит выслушать себя, где гарантии, что ему поверят? Он вытер глаза мягким льняным рукавом. Ткань пахла чистотой и свежестью, словно только что из-под утюга. Это напомнило ему о том, что когда-то и он жил в доме, а не в канавах. Как будто тысячу лет назад.

Совершенно убитый, он поплелся обратно к выкрашенной в зеленый цвет двери прачечной. Колокольчик мягко звякнул, когда он боязливо вступил внутрь.

— У вас найдется уголок, где я мог бы посидеть, мэм? — спросил он, когда пухленькая хозяйка выкатилась на звон колокольчика. — Я… закончил раньше, чем… — голос у него сорвался.

Она с улыбкой пожала плечами.

— Почему же нет? Пойдемте со мной. Ах, подождите, — она нырнула под стойку и, выпрямившись, протянула ему маленькую — с ладонь Кэсерила — книжицу в хорошем кожаном переплете. — Вам повезло, что я проверила карманы прежде, чем замочить одежду. Иначе она бы уже превратилась в кашу, уж можете мне поверить.

Кэсерил машинально взял книжку. Должно быть, та была спрятана во внутреннем кармане толстой шерстяной мантии покойника. В спешке сворачивая на мельнице одежду, он ее не заметил. Книгу следовало отдать настоятельнице храма, где лежало и все остальное, принадлежавшее мертвецу. «Ну, сегодня-то я точно туда не пойду. Отдам, когда смогу».

Теперь же он просто сказал:

— Спасибо, мэм.

И последовал за хозяйкой во внутренний дворик, очень похожий на тот, который он только что вынужден был так стремительно и позорно оставить. Во дворе находился глубокий колодец, а в центре тоже располагался огромный чан над огнем. Четыре молодые женщины терли белье на стиральных досках и полоскали его в лоханях. Хозяйка указала ему на скамейку у стены, куда он и сел, недосягаемый для разлетавшихся под бойкими руками прачек водяных брызг. Некоторое время он тихо наблюдал за мирной размеренной работой. Было время, когда он не удостаивал взглядом краснощеких деревенских девушек, храня пламенные взоры для утонченных леди. Почему он раньше не понимал, как прекрасны прачки? Крепко сбитые, веселые, они словно исполняли какой-то танец и казались добрыми, такими добрыми…

Наконец любопытство победило, и Кэсерил решил заглянуть в книгу. Может быть, там указано имя умершего владельца? Открыв ее, он увидел испещренные рукописными строчками страницы. Изредка попадались и рисованные диаграммы. Все было зашифровано.

Кэсерил прищурился и, поднеся книгу поближе к глазам, от нечего делать занялся расшифровкой. Записи были сделаны в зеркальном отображении. С помощью замены букв — сложная система. Но случайно короткое слово, трижды встретившееся в тексте, дало ему ключ к разгадке. Владелец книги выбрал самый простой, детский шифр — просто сдвинул все буквы алфавита на одну позицию, не потрудившись даже переставлять их в слове и менять систему по ходу записей. Однако… это был не ибранский язык, на диалектах которого говорили в самой Ибре, Шалионе и Браджаре. А дартакан — на нем говорили в самых южных провинциях Ибры и в Великой Дартаке, за горами. Почерк был ужасный, правописание — того хуже, а знакомство с дартаканской грамматикой практически отсутствовало. Дело оказалось сложнее, чем представилось было Кэсерилу. Ему потребуется перо и бумага. И немного покоя, тишины и света, если он хочет разобраться, что тут к чему. Могло быть и хуже, если бы язык оказался плохим рокнари.

Фактически было ясно, что в книге велись записи о магических экспериментах. Вот и все, что Кэсерил пока мог сказать. Достаточно, чтобы обвинить и повесить беднягу, если бы тот уже не помер. Наказание за практикование — нет, за попытки практикования! — смертельной магии было суровым. За успешное ее использование наказывать уже никого не приходилось, ибо, насколько Кэсерилу было известно, каждый, кто прибегал к помощи демонов смерти, оплачивал их услуги собственной гибелью, составляя компанию своей жертве. Если связь между колдующим и Бастардом вынуждала последнего послать одного из своих слуг в мир, тот возвращался либо с обеими душами, либо с пустыми руками.

Исходя из этого, где-то в Баосии прошлой ночью умер кто-то еще… Естественно, смертельная магия не пользовалась в народе популярностью. Уж слишком двустороннее оружие. Убить — значит быть убитым. Нож, меч, яд, удавка — да все, что угодно, — более удобные и эффективные орудия, если убийца, конечно, желает пережить свою жертву. Но от отчаяния или вследствие заблуждений люди все же иногда прибегали и к этому способу. Да, книгу нужно обязательно отправить сельской настоятельнице, чтобы она передала ее повыше, по назначению — случай подлежит расследованию. Брови Кэсерила сошлись на переносице, и он, выпрямившись, захлопнул книгу.

Теплый пар, размеренный плеск воды, голоса прачек, а также крайняя усталость соблазнили Кэсерила прилечь на бок, свернувшись на скамейке и подложив под щеку таинственные записи, временно оказавшиеся в его распоряжении. Он только прикроет глаза на минутку…

Проснувшись, он потянулся, услышал, как хрустнули шейные позвонки.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7