Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Пиппа проходит

ModernLib.Net / Поэзия / Браунинг Роберт / Пиппа проходит - Чтение (стр. 2)
Автор: Браунинг Роберт
Жанр: Поэзия

 

 


1-й студент.Суньте опять Шраму трубку в рот! Вот видишь! Этот Юлий — несчастный гуляка. О, я наблюдал на днях его времяпрепровожденье в Посаньо! Галерею Каковы ты знаешь? так он сначала идет решительно мимо целых десятков великих произведений, не удостоив их даже взглядом, останавливается прямо перед Психеей и не может покинуть своей старой знакомой, не кивнув ей одобрительно. «Ну, как вы на новом месте, красавица? Так ведите же себя здесь так же хорошо, как в Мюнхене. Я смотрю за вами!» Потом он нарочно останавливается перед незаконченной Pieta и проводит полчаса неподвижно, пока вдруг не срывается и не сует свой нос прямо в группу; этот жест доказывает, что единственный пункт, который он не вполне усвоил в технике Кановы, — известный метод употребленья сверла при сочленении коленного сустава, — и это также он наконец понял! Прощай поэтому, бедный Канова, — чья галерея не должна больше удерживать его преемника Юлия, нового мыслителя в мраморе!


5-й студент.Скажи ему о женщинах, переходи скорей к женщинам.


1-й студент.Ну, и в этом отношении он бы чересчур надменен. Как можем мы не быть (говорил он) бедными чертями, лелея такие унизительные привычки? По крайней мере, он не станет валяться в этой грязи: он будет ждать и полюбит лишь в назначенный срок, а пока обойдется одной Психеей. Ну, случилось, что я услышал об одной молодой гречанке — настоящей гречанке — девушке из Маламокко, чистейшей островитянке, надо вам знать, с альцифроновскими «волосами, как морской мох», — Шрам видел! — белой и тихой, как виденье, и не старше четырнадцати лет, — дочери Натальи, как та клянется, — этой ведьмы Натальи, помогающей нам при моделях за три лиры в час. Мы выбрали эту девочку в героини нашей шутки. Вот, сначала Юлий получает надушенное письмо — кто-то видел его Тидеуса в академии, и моя картина ничто в сравнении с ним — искренний поклонник умоляет его продолжать работать — скоро даст о себе знать (Паулина, моя маленькая приятельница из Фениса, дивно переписывает). В нужное время таинственная корреспондентка дает некоторые намеки о своих особых прелестях — бледные щеки, черные волосы — словом, все, что поразило нас в нашей модели из Маламокко; мы сохранили также имя, Фина, что в переводе значит морской орел. Теперь подумай, Юлий видит, что такое существо отличило его среди нашего стада. Уже в самом первом ответе он предлагает жениться на своей поклоннице, и представь себе нас получающими и отправляющими наши письма два или три раза в день! Я придумал главные из них: родственники мешают… необходимо соблюдать тайну… одним словом, согласен ли он жениться на ней на веру и заговорить лишь тогда, когда они будут связаны неразрывно? Шт… шт… вот они идут!


6-й студент.Оба! Ради Бога, говорите тише, говорите про себя!


5-й студент.Смотрите на жениха! Половина его волос взбита, другая половина, над левым виском, приглажена — как вспененная чаша, на которую дунули, чтобы ее охладить! И та же старая блуза, в которой он ломает мрамор.


2-й студент.Костюм не богат, вроде твоего, Ганибал Скречи! Впрочем, и твой достаточно богат, чтобы оттенить твое лицо!


6-й студент.А невеста! Ну да, конечно, наша Фина! Вы бы узнали ее в этих одеждах? Какая великолепная бледность!


Готлиб.Надеюсь, она тоже не принимает этого всерьез?


1-й студент.О, это дело Натальи! Мы имеем дело с Натальей.


6-й студент.Она молчит… очевидно, не произнесла ни слова. Теперь вопрос, чтобы она не забыла остальную часть урока и верно повторила стихи, которые раскроют Юлию тайну.


Готлиб.Как он глядит на нее! Сжальтесь, сжальтесь…


1-й студент.Теперь молчанье — они вошли! Вы, трое, не подходите близко к окну, смотрите из-за гранатового дерева, где сидит маленькая девочка, та, что с песней прошла мимо нас несколько минут тому назад!


II


Полдень. Над Оркана. Дом Юлия, который переступает с Финой порог; она молчит, и он начинает.


Живите, Фина, ведь теперь я ваш

И вы моя. Пусть рок меня настигнет,

Но вы живите вечно! — Сядьте здесь,

На этот стул единственный, а я

Склонюсь к кудрям и лбу, что, как цветы,

Все поднимаются… Глаза и губы,

Твой подбородок, шея — как их запах

Влечет мое лицо! Всегда смотрите

Лишь так, покуда я не превращусь,

Возлюбленная, в вас!

Вы близ меня,

И я близ вас — и за руку держу вас…

И рядом мы: все правда. Слава Богу!

Ну, говорите же!

О, час грядущий!

Из камня должен я иссечь Тидея;

Но как работать мне, когда вы здесь?

Где мне поставить вас? А ведь когда-то,

Трудясь над глыбой, здесь я видел небо

Без вас! Ах, буду ль я работать вновь —

Вновь обрету ли старые привычки —

Велю ли замыслу быть неподвижным,

Пока он переносится на камень?

И буду ль грезить возле вас, о, правда —

Живая правда, что садится, ходит

Со мной?

Ну, говорите!

Нет, сначала

Смотрите, ваши письма! Я придумал

Запрятать их в Психеину одежду;

Которое же больше выпадает?

А… это, что лучом упало лунным

В мой мир!

О, этот взор опять свершает

Обзор меланхоличный, милый, тихий

Всей комнаты, чтоб вновь остановиться

На мне с тоской и неким удивленьем,

Как будто дух по воле Бога мучит

Наш мир и, вдруг остановившись, смотрит

Мгновенье с изумленьем и печалью

На все, что нежно и должно погибнуть!

На книги смотрите? Пусть будут в радость

Им тоже ваши первые слова:

Вот здесь Колутус… скриб Виссариона

Его писал лазурным, бурым, красным —

Прочтите строчку… Нет, Гомер сначала

Пусть мне дохнет из уст моей гречанки!

Вот Одиссея грубый черный шрифт,

С засушенными желтыми цветами,

Чтоб открывать великие места;

«Т а к о н с к а з а л и в А н т и н о я б р о с и л

С в о й д р о т»… цветок скрывает остальное!

Опять глядите? Там мои статуи!

Здесь не смотрите — этой надо в бронзе

Быть отлитой. Вот воин Алеманов,

Жезл на бедре, из золота и черни.

Нет, повернитесь к этой! Не узнали?

Я думал, вы узнаете себя,

Какой я представлял вас — Ипполитой

Нагой на нумидийском скакуне!

Вы помните? «Лепи в рельефе смелом, —

Писали вы, — пока я не приду,

Афинянина, как у нас водилось,

Танцующего и в венке лавровом,

Что встал под миртовой поднятой веткой».

«И п а р х а с м е р т ь х в а л и т е, — кличут гости, —

П о к а н а д г о л о в о й т в о е ю м и р т

П е в ц а и в о и н а: в с т а в а й т е в с е».

И вашу мысль я выразить старался!

На круглом диске только куча рук,

Разбросанных везде и отовсюду,

Но все сходящиеся посредине —

Все служат рамой одному лицу

Певца, что с просветленными очами,

Очами, обращенными вовнутрь,

Где призрачные образы родятся,

Поет, не замечая арки рук,

Ни капанья вина с промокших листьев

Над головой, ни сброшенных корон

Фиалок и петрушки на земле, —

Поет, и дух-хранитель в промежутках

Его победный одобряет гимн!

Но ты скажи мне «хорошо» — скажи!

Ведь ты глядишь — о, это не мечтанье!

Материя моей же жизни, мрамор

Вплоть до молчанья! Раньше чем нашел

Я Фину во плоти, я приучался

Материю во всей природе видеть,

Чтобы рождалась лучшая в искусстве:

Все вещество к одной стремилось форме

Прекраснейшего тела человека…

Его напоминающие зерна

Везде — цветы, деревья, плод хотя бы…

Над персиками розовая форма

Их продолжает, к ним склонясь, как пчелка,

И розовые члены в чаще — видишь,

Как вся Дриада из плода возникла!

Но можно быть и мастером материй,

В них скрытые способности ловить!

От глины с легкой, нежной оболочкой,

Что придает воздушным поцелуям

Фигуру странную в жемчужном свете, —

До стали повелительной и хрупкой,

Уверенной, что выражает мысль,

Из мира прямо взятую: но мрамор! —

Покорный мне, как будто существо

Святое, первобытное, из сердца

Земли, там, где само родит само,

В котором ты найдешь и все другое;

До воздуха его вы истончите,

В алмаз сгустите; разве нет металла

Под пятнами, где мой резец проходит?

Не мясо — там, где обнажаю я

От клочьев сине-кровяные вены?

Не пламя — в тех извилинах, где, быстрым

Снарядом, метко пущенным, сраженный,

Краснеет он, и жар встает и бродит

На этом месте?..

Фина, что с тобою?

Бледнеют щеки, взор темнеет тихо!

А, ты умрешь — я знал, что ты умрешь!


Фина

(начинает после того, как он долго молчал)


Теперь конец… Конечно, надо было

Прийти концу! К чему ж мне говорить

Их речь нелепую? Да я не вспомню

И половины; мне теперь нет дела

Ни до Натальи старой, ни до них.

А вы — что вы? — и если не скажу

Я слов, что натвердила мне Наталья,

То только для того, чтоб удержаться

На высоте, куда ваш голос поднял

Меня, и вновь внимать ему. Но вы

Начнете ли опять, теперь, оставив

Жизнь музыки и вместе с ней меня?..

Начните же, и будем мы, как раньше,

Над миром.

Как глаза красивы ваши!

Ах, если б я смотрела снизу вверх

На них всегда, — мне кажется, весь грех,

Вся память о свершенном зле иль муке —

Все пролилось бы ниже, до земли,

Ее коснулось бы и там осталось,

Чтоб больше никогда меня не мучить,

Ту часть меня, что чистой всходит к небу,

Притянутая этими глазами!

Я поднимаюсь, а позор и мука,

Они внизу остались — сохраните

Меня над миром!

Нет? И ваши взгляды

Уже иные? Стойте, я люблю вас…

Я помогла бы, если б ваши речи

Я больше поняла — в словах иль в звуках

Была их власть? Ну, что ж, я повторю

Их речь, коль надо! Но не изменяйтесь

Опять, и я найду ее легко

В моем уме, что преисполнен вами.

Наталья угрожала: будет вред,

Коль я скажу урок их до конца,

Но вред не вам, наверное, а мне.

Наталья мне сказала, что друзья

Желали вам добра, — но я не верю,

Заметив (это было странно видеть)

У каждого из них, таких различных,

Одну улыбку, что таким, как я,

А не мужчинам знающим пристала;

У ваших же друзей была она,

Слащавая улыбка самомненья,

Что мыслит подчинить себе весь мир

И сделать их сообщником Творца,

Поставщиком их аппетитов… Правда!

Мне назвали их вашими друзьями,

И это подтвердили все они,

Толпясь кругом, — и тощий англичанин

С кудрями светлыми вождем казался;

Он взял бумагу: «Вот, что надо нам, —

Сказал, доканчивая объясненье, —

Мистическое что-нибудь и долго

Вкус Юлия способное тревожить,

Очаровать его, чтоб в глубине,

Где сладость ищет он, нашел он — это!

Как в сердцевине яблока червя;

Червяк на кожице заметен сразу,

А этот — лишь когда язык и губы

Почувствуют внезапно омерзенье».

И он прочел, что заучила я:

«Любовь, не умирайте, я ведь ваша»…

Но, ах! Не эти ль самые слова

Сказали выл Как странно позабыть,

Что долго так учила! Это лучше?


Да, я художник, но плохой;

Скорее дьявол, чем святой,

И нет конца в моем мозгу

Тому, что сделать не могу!

Но жить зато умею я,

Любовь и ненависть там:

Так начиналась страсть моя.

Любви Долиной шел я, тих,

Чтоб мирно поселиться там,

И что же? Из кустов глухих

Явилась Ненависть к шатрам.

(Пускай художника Жених

Расспросит о Невесте сам!)


И Рощей Ненависти вновь

Пошел я, чтоб остаться в ней;

И что же? Спряталась Любовь

В тени нависнувших ветвей.

(Милей невестины глаза,

Чем то художник рассказал!)


«И тут, — сказал он, — верно, спросит Юлий,

У вас черны глаза, Любовь, — и знаю,

Что вы моя невеста. Для чего же

Какого-то искать мне объясненья?»

И я должна читать, не отвечая, —


В Любви и Ненависти я

Теперь стал мудрым, как змея.

Но полюбив, не утаю,

Кольцом железным обовью

я ту, которую люблю —

Любовью я люблю одной!

И, ненавидя, как не сметь?

Я взял бы шпагу, а не плеть,

Как губкой жизнь врага стереть —

Так ненависть одна со мной!

Теперь я ведаю, как страсть

Другой, противной, ищет власть,

И если мощны сны мои

И в ненависти и в любви,

Среди Долин Любви пою

И в Роще Ненависти сплю,

Где может дух мой обрести

К последней сущности пути,

Любви неизмеримой сад

И высшей Ненависти ад —

Они явились предо мной,

Хранимые одна другой.


Узнай, как Ненависть глядит,

Приняв Любви невинный вид,

И как Любовь смеется всем,

Надевши Ненависти шлем…

Как ненавидел я тебя,

Искал, в бессилии скорбя,

Чтоб ранить, но не уколоть,

И сердце поразить, не плоть…

Спроси невесту, чтоб увидеть,

Как Лутвич может ненавидеть!


Юлий

(прерывает)


А, Лутвич… кто ж еще? Ведь все они

В Венеции меня не любят; вижу —

Их очередь! А нам расстаться надо:

Когда б я знал, что так проснусь!

Оставьте

Себе все золото — и разойдемся.

Заметьте — деньги все предназначались

Для путешествия, его не будет,

Прошла нужда, охота и возможность!

Все, что я выручу за эти слепки,

За книги и медали, все пойдет

На то, чтобы отныне вас избавить

От лап Натальи! — Если я случайно

(Случайно все) переживу их шайку,

Искореню пятнадцать негодяев,

Мы встретимся, быть может, — мир широк…


Снаружи слышен голос Пиппы, поющей:


Дай ей оправданье любить меня!

Когда… и где…

И как ей позволить любить меня,

Когда госпожа она мне везде,

Поставлена роком хранить меня?

(«Чу», — сказала королева Кэт;

Но служанка крикнула, заплетая косы:

«Это только ваш паж, что поет сонет,

Собирая для ваших псов отбросы!»)

Ее ли обидеть? — Защити ее честь,

Сердце мое!

Бедна ли? Сокровищ в мире не счесть,

Стоит землю рассечь и взглянуть в нее!

Но, ах, у нее все сокровища есть!

(«Шш…» — сказала королева Кэт;

Но служанка крикнула, заплетая косу:

«Это только ваш паж, что поет сонет,

Выпуская ваших соколов без спросу!»)


Пиппа проходит.


Юлий

(продолжает)


Какое имя я услышал здесь?

Кэт? И Корнаро верно, что отвергла

Корону кипрскую, чтоб госпожой

Быть в Азоло, где помнят все крестьяне

О ней; и песни назовут пажей,

О благосклонности ее мечтавших,

Но королевский отвергавших дар.

«Никто ее не оскорблял, — вздыхали, —

Чтоб можно было ей помочь!»

Да, горько

Служить богатой и счастливой даме;

Но так мы смотрим, полюбив: не я,

Но мир так смотрит! Если тот, кто любит,

Бывает иль поклонником, иль богом,

Пажом иль благосклонной королевой,

К чему всегда берем мы роль пажа?

Вот женщина, которой нужен я, —

Я королевой становлюсь!

Как странно!

Смотри, вот женщина с душою новой,

Что, как моя Психея, к ней на губы

Невидимою бабочкой уселась,

Ждет слова моего, чтоб осветить

Иль упорхнуть, оставив все, как раньше.

Вот тело, что души досель не знало,

Спало иль двигалось, смешно ль, прекрасно,

Запятнано иль без греха, а внешность

В наивности свой лик запечатляла:

Оно проснется здесь иль вновь умрет!

Да, форму отыскать в матерьи грубой —

Искусство, душу вызвать же из формы

Ничто? Вот новая моя душа! Пусть ходит.

На что нужна смерть Лутвича?

Пачкун несчастный, чтоб до смерти люди

Его травили смехом? — О, услышать

Господний голос ясным вновь, как прежде,

До смеха их! Увы, с тех пор я слушал

Их, а не Бога!

В Греции есть остров!

Мне нужно лишь молчание — а глина

Повсюду есть. О, делай все, что хочешь,

В искусстве — только будь всегда уверен,

Что хочешь истинно — а это трудно.

Забудь же, Фина, этот дикий сон!

Ну, что нам Лутвич, что друзья Натальи,

Весь мир вне нашей страсти — о, родная,

Родная Фина? Разве не сказал я?

— До ночи мы в страну твою уедем,

На остров, где молчанье волн. Смотри —

Я разбиваю бедные модели,

Чтоб вновь творить. Я с Лутвичем не встречусь,

Пусть встретится со статуей моею;

Нам неизвестный остров в дальнем море!

Как бог, идущий в мире, там стоит

Гора, мгновенье сумраком одета,

Где братства кедров нежно примут нас —

И ты всегда со мною, взор во взоре —

В моих объятьях, как сейчас — сейчас!

О, неизвестный остров в дальнем море!

Нам неизвестный остров в дальнем море!


Разговор на дороге, пока Пиппа проходит из Оркана к Башне. Дваили три австрийских полицейсиихмешкают с Блефоксом, английским бродягой, прямо на виду перед Башней.


Блефокс.Так это ваша Пиппа, та маленькая девочка, которая прошла сейчас с песней? Ну, что же, деньги управляющего вашего Епископа будут честно заработаны, — не стройте мне кислых мин за то, что я упоминаю имя Епископа в связи с делом; мы знаем, что он в стороне от всех этих ужасов; мы знаем, что он святой, помимо того, что он — великий человек и все, чем должен быть Епископ. О, будь каждый червь белым червем, каждая муха угрем и каждый сук рождественским пучком, и жигой каждый гром.На самом деле я отверг все религии; но последняя, к которой я склонялся, была армянская, — потому что, как вы знаете, я путешествовал, а в Кенигсберге, в Грязной Пруссии (называемой так потому, что там какое-то мрачное, голодное солнце), я заметил над почтенным портиком одного дома хаддейскую надпись; и как ни была она коротка, лишь один взгляд на нее совершенно изменял настроенье каждого прохожего бородача. Все они входили туда: молодые и веселые без непочтительного колебанья, старые и дряхлые с легкостью необычайной, — словом, то местожительство Великого Раввина. Загоревшись любопытством, я не стал терять времени, выучил сирийский язык (это гласные. Собаки, вы следите за концом моей палки в грязи — Селарент, Дарии, Ферио!) и однажды явился с азбукой в руке, a b c— я разобрал букву за буквой, и каково же оказалось содержанье этой удивительной надписи? Вы скажете, какая-нибудь излюбленная старая история — «Фокус-покус Моисея вроде огненного змея», или «как Иона из чрева китова услышал Господнее слово», или «как ангелы, встретив Валаама, не пустили его осла прямо». Ничуть не бывало! Шакабран или Боак — одним словом, Исаак, Хра-ни-тель, По-ку-па-тель и Ме-ня-ла — краденого товара!Итак, не говорите мне о религии Епископа! Я отрекся от всех епископов, кроме Бивриджского. Хочу жить и умереть, как некий греческий мудрец, всегда веселый, хоть мертвец, что плыл в ладье Харона в ад; им волчий боб на ужин взят, в обоих сладостный мирах, но нет за то обола, ах…Хотя, благодаря вам или из-за вас этому управляющему или Епископу из-за его управляющего — у меня полный карман пылающих цванцигеров)… Чтоб заплатить за переезд!


1-й полицейский.Так вот, там девушка; идите, и с вами рассчитаются в ту минуту, когда вы укажете нам сеньора Луиджи и его мать. (Остальным.) Я обратил вниманье вот на тот дом — с самого утра там не открывалась ни одна ставня.


2-й полицейский.А, это дом старого Луки Гадди, хозяина здешних шелкопрядилен: он дремлет целыми часами — проснется, глубоко вздохнет, скажет, что хотел бы быть князем Меттернихом, и опять задремлет, попросив молодого Себальда, иностранца, сесть с его женой за игру в шашки: не надо трогать их, они не замышляют ничего дурного.


Блефокс.Только не может ли кто-нибудь мне рассказать об этой маленькой Пиппе, с которой мне придется иметь дело2 С таким именем можно что-нибудь устроить. Пиппа — это сокращенное Филиппа и рифмуется с Панург советует Гертриппе — Ты веришь ли, король, Агриппе?Да, с таким именем можно кое-что сделать.


2-й полицейский.Положите лучше на рифму, что ваша голова и спелая дыня не стоят вместе полцванцигера. Бросьте глупости и посматривайте. День уже кончился или почти кончился.


3-й полицейский.Где же в этом паспорте сеньора Луиджи начальник приказывает следить за ним так внимательно? Здесь? Что же здесь, кроме простой подписи? (Хлопотливое наблюденье этого английского дурака.)


2-й полицейский.Будьте в силе — «поставьте всевозможные препятствия на его пути»; продолговатая точка на конце. «Задержите его, пока не получите дальнейших указаний»; царапина внизу — «верните его под предлогом несоблюденья какой-нибудь формальности»; забрызгано чернилами с правой стороны (как здесь) — «немедленно арестуйте его». Почему и зачем, я не интересуюсь, но полученные мной приказанья сводятся к следующему: если сеньор Луиджи покинет свой дом сегодня ночью, что бы отправиться в Вену, дивно, паспорт, который получен нами для визированья, на самом деле к его услугам, министерство было плохо осведомлено, и он не злоумышляет; но пусть только останется на ночь, тут уж дело, о котором мы подозреваем: доклад о его переписке и сношеньях с карбонарами правилен; немедленно мы его арестуем. Завтра Венеция, за ней Шпильберг. А, Блефокс подает сигнал. Это он входит со своей матерью в башню. Ну да, конечно.

III


Вечер. Внутри башни. Луиджи и его матьвходят.


Мать


Когда бы ветер был, то ты б услышал

Отсюда звуки музыки вечерней.


Луиджи


Как, здесь, под сводами?


Мать


Нет, много дальше,

На кровле, там, где эхо.


Луиджи


Здесь тогда.

Как стукнул мой каблук, когда я прыгнул!

Да — «Луций Юлий!» Это голос-призрак,

А тело охраняется… Что это?

Увядшие цветы над головою?

Они, как эльфы с тонкими кудрями,

Что перегнулись из-за скал и смотрят

И слушают, а руки подпирают

Земные и серьезные их лица:

Вверх; лица покажите, все вы! Все вы!

Спустись и встреть свою судьбу! — Ты слышишь?


Мать


Пусть он ее не встретит, мой Луиджи!

Брось преступленье, в Город не иди —

Ведь бедствия Италии раздуты —

Твой Пелико и остальные пишут

Лишь для эффекта.


Луиджи


А. и Б. зови их!


Мать


И А. и Б. — все пишут для эффекта.

Зло по природе шумно, а добро

Молчит — мы помним все его обиды,

Но ни одной из милостей; он стар,

Спокоен и едва ль не глуп. Зачем же

А. с Б. его не убивают сами?


Луиджи


Они должны учить других — меня

И следующих; если б А. был схвачен,

То я б учить не мог: свершенье легче.

Я по ночам их вижу…


Мать

Ты, Луиджи?

Ах, хочешь, я скажу, что ты такое?


Луиджи


Скажи! Ах, то, на что ты намекаешь,

Я повторяю сам себе всегда;

Порой — да и сейчас — подозреваю,

Что в голове моей не все в порядке:

Но разве знанье этого не может

Опять вернуть здоровье человеку?

Я знаю, что со мной, — и все прекрасно!

Я над собой смеюсь, когда чрез город

Иду и вижу оживленье, будто

Италия свободна, и решаю —

«Я молод и богат; к чему ж смущаться

Мне более других?» Но вот, смущаюсь!

Не это даже! — но пока гуляю,

Все пенье, все скаканье, опьяненье,

Все приключенья юности моей,

Все сны, забытые давно, пустые,

Все возвращается, чем я ни занят;

Земля со мною в перемирье, небо

Дружит со мной, и все вокруг приветно,

Цикады даже кличут: «Вот он, вот!

Прославим час его, он на пути

Для мира, он наш друг, его прославим!»

И я, в ответ на это все, спокойно

На плаху поднимусь: я отправляюсь

Сегодня, мать!


Мать


Не доверяй себе,

Как приговору, что ему ты вынес.


Луиджи


О том я знаю — чувствую, что прав!


Мать


Не доверяй таким несложным средствам

В затее этой дикой: пусть ты прав.

Как ты — такой, как ты сейчас, — исполнишь

То, для чего холодный нужен разум,

Спокойная рука? Ты не спасешься.


Луиджи


Когда б хотел спастись я, все погибло!

Смерть — лучшее из этого. Я много

Знал радостей в мои пятнадцать лет,

Чтоб оправданья ждать в дальнейшей жизни —

Так жизнь моя была богата счастьем,

Что мне пора уйти, мои ж друзья

Пусть остаются, меньше получивши.

Я во главе стола сидел и первым

Вкушал все яства — и встаю, довольный.

Бог рад, что человек так любит мир.

Я вести о земле снесу всем мертвым

И о закатах, о великих звездах,

Видавших первыми, как отливает

Пурпурная волна, что гонит солнце, —

О лунах с их горящим острым краем,

О льне застывшем, что стоит и жадно

Лазури ждет, днях мартовских, когда

Двойная радуга связала бурю;

И майских, желтых от луны, ночах —

Они ушли, но я в душе храню их!


Мать

(в сторону)


Он не пойдет!


Луиджи


Смеешься ты? И правда,

Что сладострастность, призрачность и странность

Обвили преданность мою, как будто

Она алтарь какой-нибудь старинный

В гирляндах роз, в бычачьих черепах.


Мать


Ну, скажем, ты пришел, как перейдешь ты

Его порог?


Луиджи


О, если б план был создан,

Тогда бы много было затруднений.

Все качества, что надобны для этой

Задачи, — а я их имею все —

Употребленные иначе, были б

Не нужны мне, но здесь они бесценны.

Ведь всякий знает, для чего послужит

Его достоинство, но кто узнает,

К чему его порок годится; все же

Ты помнишь, как я долго рылся в чаще,

Ища кривого ясеня?.. Бывает

Плохая ветка дивною дугой!

Представь себе, что трижды осторожный

Приходит совершить мою задачу!

Нет, нет… я платье пышное беру —

Атлас, чтоб кудри оттенить, весь белый,

Войду я важно и один… К чему же

Друзья, которые мне все испортят?

Довольно одного. Иди же прямо,

Но без ножа, за ним пришлось бы рыться;

Пройди в ворота (не шатайся даром)

Сквозь стражу — я уж пробовал все это

Здесь, в этой башне, много сотен раз, —

У встречных не расспрашивай дороги,

Но где они толпятся гуще, в двери

Входи; они тебя легко пропустят,

Никто из них не знает фаворита,

Откуда он и для чего пришел.

Входи… и на него ты без кинжала

Скорей, и он не закричит… И прочь!

Италия, Италия моя!

Свободна ты! О, мать, мне будут сниться

Они, со мной — Андреа из изгнанья,

Петр из темницы и Готье из гроба!


Мать


Ну, ты пойдешь. Но твой патриотизм

Легчайшее из качеств эгоиста!

Он любит самого себя, мир после.

Все за пределами, не посредине:

Он близорукий, ничего не видит

Вне тела своего и солнца. Ты же,

Мой маленький Луиджи, ты, послушный

Моим желаньям, любящий всегда…

Тебя ль назвать жестоким иль недобрым!

Скажи, зачем убиться.. Потом иди!


Луиджи


Ты спрашиваешь или так, смеешься?

Когда австрийцы взяли нас впервые —

О, это очень скоро объясню я…


  • Страницы:
    1, 2, 3