Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Найджел Стрэнджвейс (№1) - Дело мерзкого снеговика

ModernLib.Net / Детективы / Блейк Николас / Дело мерзкого снеговика - Чтение (Ознакомительный отрывок) (стр. 1)
Автор: Блейк Николас
Жанр: Детективы
Серия: Найджел Стрэнджвейс

 

 


Николас Блейк

Дело мерзкого снеговика

Глава 1

О, то был я, король-посмешище из снега.

У. Шекспир

Великие морозы 1940 года наконец канули в прошлое, и началась вселенская оттепель. Целых два месяца бескрайние плоские равнины с затерявшейся на них Истерхем-Мэнор были покрыты лишь однообразной снежной гладью, расстилавшейся во все стороны и сколько хватало глаз, а старые межевые столбики, превратившиеся в волшебные фигурки, стояли теперь причудливые, молчаливые. Сквозь морозные узоры на окне детской Джону и Присцилле Ресторик открывалась новая картина, как в миле от них деревушка Истерхем постепенно пробуждается к жизни от этого снежного заколдованного сна. То был край ровных плоских полей и продуваемых всеми ветрами, неогороженных дорог; край редких деревень, заносимых крепкими вьюгами, обрушивающими на деревенские дома всю свою накопленную за долгую зиму ярость. Погребенный под сугробом Истерхем был начисто стерт с лица земли, выкопать в снегу коридоры от задних дворов до единственной улицы никак не получалось – их упорно заваливало снегом. И вот уже Истерхем превратился в изрытую недоделанными ходами белую пустыню, а снег сползал с красных черепичных крыш, превращаясь в желтоватую грязь под ногами крестьян, и целыми шапками сваливался с ветвей вязов у дома викария – и их кроны, испокон веков венчавшие далекий деревенский пейзаж, уже снова возвышались над знакомыми земельными наделами в зияющих тут и там прорехах, опять, как раньше…

Но Джона и Присциллу деревня интересовала мало. Со свойственной своему возрасту напряженной серьезностью они внимательно рассматривали стоящего у окна на лужайке снеговика.

– Королева Виктория будет низложена, – пробубнил Джон, любивший подхватывать у старших всякие пышные словечки и с важностью пускать их в ход. Он специально говорил это слово sotto voce [1], потому что знал, что отец не совсем его одобряет. Ну да, все ясно – опять то же самое, что «потаскуха» и «чертовски»! Такие слова очень даже позволены Шекспиру и взрослым, а детям их почему-то произносить не пристало. Во всяком случае, гостивший в доме приятель его матери Вилл Дайке однажды во время ленча сказал именно так, и отец полуприкрыл глаза, всем своим видом изображая негодование, которое, как всегда, болезненно отозвалось в душе у Джона, негодование оскорбленного безразличия под названием «не-при-детях».

– Королева Виктория будет низложена, – снова промычал Джон, смакуя слово на языке и глядя, как следующая порция снега съехала по мертвецу-снеговику.

– Королева Виктория будет дезинфицирована, – чтобы не отстать от него, ввернула Присцилла, протирая на стекле затуманенный глазок – там, куда уткнулся ее курносый расплющенный нос.

– Ну и дура, – заметил Джон ласково. – «Дезинфицирована» – это когда ты попадаешь в горчичный газ. Или если у тебя чертовски здоровенные волдыри, которые могут полопаться.

– Тебе нельзя говорить такие слова.

– Ну и пускай! Тетя Бетти всегда так говорила.

– Она уже взрослая. И между прочим, она умерла.

– По-моему, без разницы. Лучше ответь, Мышь, разве тебе не кажется, что с тетей Бетти творилось что-то очень странное?

– Странное? О чем ты говоришь, Крыса?

– Ну как же, куда ни глянь, всюду одни полицейские, все сбились с ног, дом гудит, как улей…

– Они не сбились с ног. Они все сидят кружком с таким видом, будто… будто ждут поезда. Точно, – пояснила Присцилла, – точно так же было, когда мы летом ездили на выходные. Все только и делали, что спокойно себе сидели, а потом вдруг вскакивали и неслись куда-то сломя голову, все были слишком заняты, чтобы поиграть с нами. Никогда не знаешь, что взбредет на ум этим взрослым – оказать тебе особое внимание или голову оторвать.

– Но когда ты ездила на выходные, у тебя же под носом не носились полицейские!

– Я люблю мистера Стрэнджвейса. Он для меня – самый лучший полицейский.

– Вовсе он не полицейский, ты, пятнистая леопардиха! Он – свободный художник.

– А что это такое?

– Это… ну, это – свободный художник, как Шерлок Холмс. Пока полиция хлопает ушами, он надевает фальшивую бороду и хватает преступников с поличным.

– А почему он не может хватать преступников с поличным без фальшивой бороды? Не люблю бороды. Когда доктор Боган лезет целоваться, мне щекотно.

– Не будь ослихой. Он надевает бороду… а впрочем, ладно, такие вещи для детей постарше, чем ты.

– Никогда не видела мистера Стрэнджвейса в фальшивой бороде. И между прочим, мне столько же лет, сколько тебе, Дважды Крыса!

– Ты родилась на десять минут позже!

– Женщины всегда старше своих лет, не то что мужчины. Это каждый знает.

– Боже, говядина с луком! Ты же не женщина, а ползунок.

– Не повторяй за мисс Эйнсли. Она липучая вампирша.

– Она не вампирша! Она помогала нам с дядей Эндрю строить снеговика.

– Нет, вампирша. У нее кровавые ногти и острые белые зубы.

– Это чтобы легче было тебя съесть. У тети Бетти ногти на руках всегда красные. И на ногах тоже. Я видел, когда она приходила ночью.

– Какой ночью? – спросила Присцилла.

– Той ночью, когда она умерла и отошла в мир иной. Она вошла, посмотрела на меня и снова ушла. Она подумала, что я сплю. Ее лицо было бело, как у покойницы. Я видел это в лунном свете. Она была будто вся из снега, как снеговик.

– Это был ее призрак? – ахнула Присцилла.

– Не будь ослихой, – ответил Джон чуточку неувереннее, – как она могла стать призраком, если она еще не умерла?

– И неудивительно, что по этой затхлой домине начали бродить призраки.

– Что это ты там бормочешь?

– Это тайна. Я слышала, как папа и мистер Стрэнджвейс… те-с, кто-то идет!

Хивард Ресторик вошел в детскую. Отец близнецов, вышедший в отставку, был деревенским джентльменом – с головы до пят. Его волнистые усы были гораздо длиннее, чем допускалось кавалерийской модой, что свидетельствовало о его саксонских предках. Ресторики из Истерхема – древнее Ветхого Завета.

Хивард быстро и озабоченно оглядел детскую, словно командир, привычно проверяющий своих солдат, но у которого на этот раз в мыслях засело что-то еще.

– Что это такое? – Он указал на разбросанные по полу игрушки.

Джон выпятил нижнюю губу, приготовившись к неприятностям. Но Присцилла не очень-то растерялась. Гордо и независимо – так, как делала это ее мать-американка, она тряхнула темными кудрями и ответила:

– Мы прибирали шкаф для игрушек, папочка.

– Прибирали? Хм. Ах, ну конечно! Джон сам все доделает. А тебе пора заниматься музыкой, Мышка.

Глубокий снег и карантин в связи с корью, словно сговорившись, не пускали детей в школу, и их родители занимались с ними сами – от случая к случаю. Всем на удивление, Хивард Ресторик, этот яркий экземпляр породы спортсменов-авантюристов, обладал талантом к фортепиано.

Присцилла подбежала к отцу, схватила за руку и решительно потащила к двери. Уже выходя, он взглянул на сына, который опять уставился в окно.

– Поторопись-ка, ты, старый дед, – сказал он не то чтобы недобро, но с оттенком явного раздражения, и ребенок от этих слов слегка подобрался. – Прибери все как следует. Не вечно же тебе в окно пялиться!

– Мы смотрели, как тает снеговик.

– Вот и прекрасно! Пока будешь убираться, он никуда не денется. Кстати, а это твое духовое ружье, как я понимаю, разряжено? Да или нет?

– Когда дядя Эндрю дарил мне его, он сказал, что мне можно стрелять из окна по птицам.

– Я спросил тебя, мальчик, разряжено ли оно.

– Его надо держать наготове на тот случай, если я вдруг увижу птицу, чтобы сразу…

– Я же говорил тебе, Джон, никогда не держать ружье заряженным, так ведь? Тебе уже десять лет, пора уметь обращаться с огнестрельным оружием. Давай-ка разряди его при мне, пока ты еще не забыл.

Джон всегда делал, что ему велели. Бесстрашный ребенок, он все же старался не провоцировать тот ужасный, затаенный гнев, который занимался в его отце при малейшем непослушании. Джон инстинктивно чувствовал, что, несмотря на доброту и терпение, тот был постоянно на взводе и мог взорваться от малейшей искры. А в последнее время он, ко всему прочему, стал каким-то другим. И все это было связано с неприятной новизной, вторгшейся в домашнюю атмосферу вместе со смертью тетушки Бетти, с этой растерянностью, царящей в доме, которая, как считал Джон, и повлекла за собой разные странности: он не ходит в школу, нескончаемые приходы и уходы полицейских, табачный дым трубок, снеговик, приглушенные, по чти шепотом, разговоры взрослых, которые резко обрываются, стоит только ему или Присцилле войти в комнату. В этом доме, где раньше все работало слаженнее восьмицилиндрового двигателя, поселилась неустроенность.

Засунув духовое ружье подальше в угол, Джон вернулся к окну, открыл его и высунулся на улицу. Оттепель чувствовалась везде: в кронах вечнозеленых пихт за теннисным кортом, еще запорошенных снегом, в сыром, мягком воздухе, ласково омывающем лицо, а самое главное – в певучем журчании воды, бегущей по проложенным в саду желобкам к маленькому водопадику в искусственных скалах, и, конечно, во всей остальной – подтаявшей и подгнившей природе.

Только снеговик словно не желал таять. Его лицо уже становилось зернистым и ноздреватым, но большая неуклюжая фигура до сих пор оставалась такой же, как ее слепили, и сразу глубоко в душе возникало то ощущение, которое они испытывали, создавая снеговика, – стоило только поглядеть на сильно утоптанный вокруг него снег. Джон вспомнил день, когда несколько недель назад дядя Эндрю, мистер Стрэнджвейс, Присцилла и он вышли во двор, чтобы соорудить снежную фигуру. Мисс Эйнсли тоже была, в алых шерстяных перчатках и пушистых меховых ботинках, так и сыпля непонятными для Джона глупыми нелепостями. Такие женщины просто тонут в собственной болтливости. Она даже принесла себе из кухни стул, но дядя Эндрю быстро столкнул ее и вывалял в снегу, и мисс Эйнсли много смеялась и старалась его побороть, но Джону показалось, что она была не в таком уж восторге, как старалась показать. Тогда дядя Эндрю выхватил у нее стул и поставил его рядом со снеговиком. Он сказал, что это – трон, и снеговик теперь будет королевой Викторией, а мисс Эйнсли ляпнула что-то вульгарное: мол, у нашей доброй королевы будет геморрой, если посадить ее в холод. Джон с Присциллой накатали огромные шары мокрого снега, которые дядя Эндрю водружал друг на друга, выскребывая их и тыкая в них пальцами, пока у него не получилось очень даже похоже на королеву из учебника истории. Вместо глаз снеговику прилепили по монетке в полпенни, а мисс Эйнсли откопала где-то в театральном сундуке дамскую шляпку с вуалью и надела снежной королеве на голову. Но папе почему-то это не понравилось, когда он вышел посмотреть, и пришлось унести шляпку обратно.

Глядя теперь на этого снеговика, Джон чувствовал непонятное наслаждение, будто он – Бог и смотрит с небес на землю, приказывая снеговику таять. Одна монетка беззвучно выпала из снежной глазницы. «Господь творит чудеса на наших глазах», – отрешенно пробормотал Джон. Ему захотелось, чтобы на голове появилась трещина, и тут же – будьте любезны! – возникла трещина.

– Смотри, Мышь, королева Виктория разваливается! – воскликнул он, забыв, что сестра ушла из комнаты.

И в который уже раз ему припомнился сон. Тот сон перешел к нему еще около недели тому назад, но до сих пор невероятно живо стоял перед глазами. Ему снилось, что он проснулся посреди ночи и подошел к окну. Стояла безлунная ночь, сверкающая яркими звездами. За несколько миль от него висела оторванная от земли цепочка сторожевых фонарей на внешних изгородях, словно частокол света. На лужайке у окна отливала слабым, призрачным блеском кряжистая фигура снеговика. Но во сне снеговик все время появлялся и исчезал, как будто (об этом Джон подумал уже утром) кто-то ходил перед ним взад-вперед. Это было так, словно кто-то строил еще одного снеговика, но наутро королева Виктория была, как и раньше, одна, без жениха – разве что слегка обрюзгшая и потрепанная – должно быть, из-за того снега, который прошел ночью; но царственное величие в ней все равно еще сохранялось.

Джон никому не рассказывал этот сон, кроме Присциллы, а потом сон на время забылся – пришел восторг от духового ружья, подаренного дядей Эндрю. Но этим утром по лужайке больше не скакала нахохлившаяся дичь со взъерошенными перьями, которую оттепель уже вернула к обычным птичьим делам, и в какое-то мгновение Джон снова вспомнил тот странный сон.

На душе было как-то странно и непонятно, но он совсем не боялся этого чувства, наоборот, в этом заключалась интересная новизна, которая чуть-чуть будоражила, словно одна его половина в окне наблюдала, как другая выходит на лужайку.

Внизу в гостиной умолк рояль, на котором играла Присцилла, и мир окутало облако тишины – осталось только звонкое бульканье и пение талых вод. Далеко справа, на выгоне, джоновский пони внезапно взбрыкнул копытами и галопом поскакал к изгороди, вздымая в воздух снежное крошево. Вверх по ступенькам взбегала Присцилла. Появилась мама, обутая в веллингтоны [2]. Она разговаривала с садовником. Джон вспомнил, что хотел у Присциллы что-то спросить.

– Эй ты! – крикнул он, когда она вбежала в детскую. – Что это еще за чушь была про всякие там привидения?

– Сам ты чушь! Я слышала, как они говорили об этом. И мама сказала, что Царапка явно видел привидение.

– Кошки не видят привидений.

– Царапка – очень умный кот.

– Царапка – просто капризный старый вонючка. Ну и где же, по-твоему, он его видел?

– В комнате Епископа. Это все, что я слышала. Когда они меня увидели, у них сразу языки отсохли. Вот-вот, точно, а потом кто-то из них сказал, как забавно Царапка скачет по стенам.

– Скачет по стенам? Вы точно все спятили. Слушай, Мышь, иди-ка сюда и взгляни на королеву Викторию. У нее сейчас тоже крыша поедет.

Дети, толкая друг дружку локтями, высовывались из окна все дальше и дальше. Прямо на глазах по макушке снеговика расползалась трещина. Мягко, словно шторка фотообъектива, съехал по его лицу ком снега. Этого лица не должно было остаться, но оно все равно было. У бесформенного, оплывшего снеговика до сих пор было лицо – почти такое же белое, как покрывающий его снег, мертвое лицо человека – лицо того, кому совершенно нечего тут делать.

Джон и Присцилла метнули друг на друга полные ледяного ужаса взгляды и бросились к двери, вот их ноги уже зачавкали по снеговой жиже нижних ступенек…

– Папа, папа! – надрывался Джон. – Иди скорее! Там кто-то в снеговике! Ой, это же…

Глава 2

Причудливость Фантазии не знала сей радости, пока ей ни пристало собой украсить ярмарку.

У. Купер

Полученное женой Найджела Стрэнджвейса письмо стало отправной точкой в тех черных и трагических событиях, которые сыщик впоследствии называл «Дело мерзкого снеговика». Джорджия получила письмо за несколько недель до того самого дня, когда снеговик показал всем свое ужасное нутро. Сидя за завтраком в своем деревенском девонширском доме, Джорджия, от души забавляясь, протянула это письмо через стол Найджелу. Текст на толстой, кремовой бумаге, надписанной: «Дауэр-Хаус, Истерхем, Эссекс», свидетельствовал о невыразимой странности и вычурности натуры отправителя. Найджел принялся громко читать вслух:

– «Дорогая кузина Джорджия!

Для старой дамы было бы большим удовольствием, если бы ты и твой муж сделали ей честь и навестили ее. Мои дни, как и можно себе представить, в этом мире все сочтены, поэтому ваше общество в течение недели мне было бы как нельзя кстати, разумеется, если вы решитесь на путешествие в такие безнадежные времена. Не пытаюсь скрыть своего смущения по поводу того, какими неудобствами может связать вас эта просьба, но я отставлю в сторону благодарности и скажу, что с вашим появлением я смогу – даже не знаю, как лучше выразиться, мне все-таки хотелось бы верить, что твой муж, чья слава дошла даже до моего деревенского заточения, заинтересуется. Дело, если говорить вкратце, касается кота…»

– Ох, ну в самом деле! – запротестовал Найджел. – Не могу же я колесить по всему Эссексу и искать пропавшего кота.

– Читай. Там, не просто кот.

– «…кота, – повторил Найджел, – принадлежащего Хиварду Ресторику из Истерхем-Мэнор. Я вовсе, надеюсь, не такая уж чудачка, чтобы утверждать, будто здесь нечто большее, чем то, что, выражаясь избитой фразой, мы наблюдаем в поведении этой кошки. При всей непредсказуемости, свойственной всему ее роду, нас все равно интересует, когда такое создание начинает яростно бить тревогу, превращаясь в бредящего дервиша. Невзирая на то что годы мои близятся к закату, я все равно допускаю, что недостаток моего остроумия не переходит в область сверхъестественного, как при случае можно легко себе вообразить. Если бы проницательный мистер Стрэнджвейс почтил своим вниманием эти скудные заметки, это было бы, без сомнения, lux e tenebris [3] и, в чем я нисколько не сомневаюсь, смогло бы удовлетворить мое любопытство – хотя нет, худшие опасения признательной вам кузины, Клариссы Кэвендиш».

Переведя дух после прочтения сего необыкновенного послания, Найджел обратился к Джорджии:

– Да уж, родственники у тебя себе на уме!.. Что это за чудачка из восемнадцатого века?

– Я не видела ее целую вечность, с тех пор, как она поселилась в Истерхеме. Какой-то мой дальний дядюшка оставил ей кругленькую сумму денег, и тогда она купила Дауэр-Хаус, потому что они старались сбыть ее с рук.

– Дорогая Джорджия, прошу, не говори загадками в столь ранний час. Зачем бы они стали «сбывать ее с рук» через покупку Дауэр-Хаус? И кто такие «они»?

– Ее кузины конечно же! Именно они хотели прибрать к рукам наследство. Об этом говорит не столько покупка дома, сколько то, какой чудной она стала после покупки.

– Так сразу и стала?

– Как только мы туда доберемся, ты сам все увидишь.

– Умоляю тебя, Джорджия! Проницательный мистер Стрэнджвейс вовсе не стремится попасть в военное время в Эссекс, чтобы навестить престарелую сумасбродку и разыскать кошку, которая превращается в бредящего дервиша.

– Могу себе представить! Кузина всегда была несколько не в себе. Хотя при всем при этом сохраняла определенную долю очарования. Во всяком случае, если она и тяготеет, как многие старые леди, ко временам Георга III [4], а не королевы Виктории, то это еще не говорит о ее помешательстве.

Так дело было решено. Несколько дней спустя они прибыли в Чичестер, в котором, как успела сообщить в своей телеграмме мисс Кэвендиш, можно было найти какой-нибудь транспорт для преодоления последней части пути. Это оказалось занятием не из легких благодаря суровости здешнего края, хотя и в Девоншире жить было не так уж сладко. Ледяной восточный ветер обрушился на путников, стоило им только справиться со станционной дверью; повсюду лежали снега и снега, а оловянно-серое небо лишало мир всякого движения.

– Бр-р-р, – пробормотал Найджел, – судя по всему, нам суждено замерзнуть заживо, так и не успев приступить к увлекательной охоте за дикой кошкой. Давай лучше вернемся домой.

Даже стойкий исследователь Джорджия, которой полагалось не обращать внимания на такие неудобства, почувствовала что-то похожее на сожаление, вспомнив свой теплый и славный дом на юго-западе. Однако они все-таки нашли таксиста, решившего рискнуть, и устремились вперед по истерхемской дороге. Десятимильная поездка заняла около часа, который почти весь ушел на выкапывание машины из пары сугробов – уже после того, как они чуть-чуть не провалились под лед, когда машина заскользила под прямым углом к реке. Наконец Истерхем показался уже в почти опустившемся пологе темноты.

На то, что обычно зовется приусадебными посадками, Дауэр-Хаус смотрел сквозь пальцы, хотя бесконечные снега все равно лишали смысла такие попытки. Но даже это не могло до конца испортить впечатление от дома мисс Кэвендиш – уютного строения из красного кирпича, гордящегося симметрией окон, печной трубы, остро посаженной крыши и уютных слуховых окошек, портика, фрамуг и окованных железом ворот, – все было тщательно укутано снегом – будто элегантная женщина набросила на себя пышные меха незыблемой уверенности в себе, свойственной красоте.

– Ну вот, что я тебе говорила, – прошептала Джорджия, – нельзя же жить в таком прекрасном доме и быть сумасшедшим!..

Найджел сильно сомневался в резонности этих слов. Но его оцепеневший от холода мозг в тот момент был занят единственной мыслью – неужели такой огромный дом занимала одна крошечная женщина? Кларисса Кэвендиш, встретившая их в холле, действительно походила скорее на манекен, на миниатюрную копию женщины, будто хлопьями снега, чудесно украшенную филигранью – белокурыми, горделиво уложенными волосами, и с бесподобным цветом лица. Найджел терялся в догадках, было ли это делом рук человеческих или самой природы.

– Этот снег просто ужасен, правда? – заметила она звонким и свежим голосом, так подходившим ей. – Должно быть, вы утомились, пока ехали. Я покажу вам вашу комнату, а потом мы с тобой, Джорджия, обязательно выпьем по блюдечку чая. Ну а мистер Стрэнджвейс, я думаю, должен любить клэрри [5].

Найджел стал отказываться, объясняя, что не пьет вино в половине пятого вечера.

– Тогда его подадут на обед, – ответила мисс Кэвендиш, и Найджелу очень скоро довелось оценить значение этих слов.

После чая хозяйка предложила устроить для них экскурсию по дому, и Найджел, уже очарованный всякими чудесными вещицами, обступавшими его в гостиной, – хэпплвайтовскими [6] креслами, гравировками Бартолоцци, набором миниатюр Козвея, откидным столиком с несколькими превосходными эмалевыми работами Баттерси, кабинетом, начиненным всевозможными веерами, игрушками, табакерками и безделушками тончайшего мастерства, шелковыми драпировками и очагом, словно от самих праотцев, – с удовольствием подхватил эту идею.

Что и говорить, дом оказался большим, даже большим, чем он думал. Мисс Кэвендиш шла впереди, отворяя двери из комнаты в комнату, – прямая, как шомпол, точеная фигурка. Каждую из этих комнат населяло свое собственное время, даже электрические лампочки, которые хозяйка зажигала с надменным безразличием к обязательному затемнению, и их хрустальные плафоны, вспыхивавшие искрящимся светом ледяных каскадов, не оскорбляли обителей старых времен: двери все так же были из красного дерева, на стенах переливы зеленого, желтого и голубого переходили в сизовато-серое.

– Чудесно, – монотонно твердил Найджел, – прекрасная комната.

Он даже пощипывал себя, желая убедиться, что не спит, но не смел взглянуть на Джорджию, поскольку каждая следующая комната, в которой они успевали побывать, кроме гостиной, небольшой туалетной комнатки, спальни мисс Кэвендиш и их собственной, встречала их голой пустотой. Ни один предмет мебели, ни одна занавеска или ковер не завершали прелестной симметрии этих комнат. Уже вернувшись в гостиную, Найджел старательно пытался завести подходящий разговор, чтобы что-то выяснить и при этом не задеть чувств мисс Кэвендиш. Но Джорджия, натура прямая, сразу перешла к делу:

– А почему у тебя все комнаты пустые, кузина? – спросила она.

– Потому что я не могу позволить себе меблировать их, не нарушая стиля, дорогая, – резонно ответила та. – Лучше я буду жить в маленькой и прекрасной части этого дома, а не во всем доме сразу, безобразно обставленном. Позвольте уж старой женщине иметь свои старушечьи причуды.

– Очень даже разумно, – заметил Найджел. – У вас резиновый дом, его можно то растягивать, то сжимать, смотря по состоянию доходов.

– Мистер Стрэнджвейс, – объявила Кларисса Кэвендиш, – у меня чувство, что мы с вами начинаем друг друга понимать.

– В каждую из этих комнат тебе надо поставить по концертному роялю, и чтобы внизу постояннно дежурили десять пианистов, которые могли бы по команде сразу все вместе играть. Такие высокие потолки должны давать прекрасный резонанс, – мечтала Джорджия.

– Меня тошнит от роялей. Этот инструмент подходит только дочкам торговцев, чтобы разучивать гаммы. Лучше всего спинет. Клавикорды [7] тоже подойдут. Ну а в рояле я ничего не слышу, кроме вульгарного и надоедливого шума. Совершенно не понимаю, почему Ресторик играет на нем.

– Ресторик?

– Хивард Ресторик – владелец Истерхем-Мэнор. В наше либеральное время такие семьи позволяют себе держать эти вещи. Ресторики выстроили Дауэр-Хаус.

– Ага, – сказал Найджел, – так это его кошка свела нас всех вместе, да? Расскажите нам о кошке, мисс Кэвендиш.

– После обеда, мистер Стрэнджвейс. Такие вещи не должны мешать правильному пищеварению. Стара я, чтобы перескакивать с темы на тему.

Часа через два, переодеваясь у себя к обеду, Джорджия сказала Найджелу:

– Лишь бы не оказалось, что я совершила глупость.

– Дорогая, я радуюсь всему, что ты делаешь. Но почему она такая?..

– А я ее начинаю понимать. Кларисса самых старых голубых кровей, и, по-моему, даже преподавала в Гэртоне [8]. Она прославилась как историк: ее временем стал восемнадцатый век, и она накрепко прикипела к нему. Еще у нее был большой нервный срыв – перетрудилась, ко всему прочему, хотя здесь явно не обошлось и без несчастной любви; когда же она оправилась, часть ее навсегда осталась в эпохе Георга. Не спорю, этот образ мыслей ей не на пользу, но она пережила тяжелые времена и работала гувернанткой, пока ей не выпало это наследство.

Раздался слабый игрушечный звон, подымавшийся с каждой нотой, будто заиграла музыкальная шкатулка. Джорджия и Найджел спустились к столу. Грация хозяйки и изумительный цвет лица оттенялись белыми панелями туалетной комнаты, глаза тихо светились. Найджел с трепетом увидел в чертах старой леди живую и независимую девушку, которая жила на свете много лет тому назад. Стоило представить ее себе гувернанткой в подчинении у грубых и властных хозяев, как изнутри вскипала волна протеста…

Им прислуживала крестьянка в довольно нелепом наряде – домашний чепец и короткий муслиновый фартук. Еда была замечательна, хотя все блюда готовились словно для одной только мисс Кэвендиш: щепотка соли, тонкий кружочек говядины и прозрачные на свет оладьи.

– Надо отпраздновать вашу первую ночь у меня, – сказала хозяйка. – Энни, бутылку клэрри.

Стало понятно, что эта бутылка была первой и последней у нее в погребе. Но она обещала быть первосортным «Шато Бейшваль». Найджел хвалил такое вино.

– Помнится, Гарри особенно его любил, – проговорила Кларисса Кэвендиш, и словно слабое дуновение каких-сложных чувств пробежало по ее глянцевому личику. —

Простите меня, – продолжала она, – за то, что я буду пить шампанское. Я не могу пить ничего, кроме шампанского.

Энни взяла открытую под вечер бутылку и до половины наполнила ее бокал. Шампанское было безвкусным, как стоялая вода. Кларисса Кэвендиш добавила в бокал содовой, степенно подняла его и кивнула Найджелу:

– Выпьем по стаканчику, мистер Стрэнджвейс.

Позади затворенных ставен стенала метель, крепко, как скала, высился старый дом. Тянулась нескончаемая ночь, будто специально выпущенная на волю, чтобы нести на крыльях своих рассказы о призраках, – такая голая и бесприютная снаружи, но теплая и надежная внутри, и Кларисса Кэвендиш, словно угадав замешательство Найджела, указала рукой на двери гостиной и спросила оглушительно звонко, словно профессор, экзаменующий студента:

– Мистер Стрэнджвейс, я желаю знать, способны ли вы прикоснуться к сверхъестественному.

Глава 3

Незаменимый, безобидный кот.

У. Шекспир

– Думаю, что в небесах и на земле есть не только то, что мы видим…

– Ну же, сэр, – перебила мисс Кэвендиш, с очаровательной нервностью постукивая унизанными перстнями пальцами по откидному столику. – Не стоит прикрываться цитатами.

Найджел начал снова:

– Ну что ж, не стану спорить, что мы еще не до конца понимаем законы природы, а природа властна делать исключения из собственных правил, однако нет сомнений, что наш долг перед ней в том и состоит, чтобы разумно истолковать все ее необъяснимые феномены.

– Уже лучше. Значит, если бы вам довелось узнать о коте, пытающемся разбить свою голову о стену, то вы бы сперва и не подумали, что это дело рук дьявола, вселившегося в него, или – что всему виной его уязвимость перед призраками, которых видят одни лишь его глаза; вас бы вполне устроила мысль, что эта ярость – следствие нервных растройств у него в организме, да?

– Кошачье бешенство? – с возмутительным легкомыслием предположила Джорджия.

– Конечно, – кивнул Найджел. – Бедняге нужны какие-нибудь лекарства. Иначе это перейдет в агонизирующую боль.

– Царапке не потребовались лекарства, – сурово ответила мисс Кэвендиш. – Через несколько минут после приступа он крепко заснул.

– Мне кажется, лучше было бы узнать все с самого начала, – осторожно заметил Найджел.

Старая леди будто еще больше приосанилась и сплела пальцы на коленях. Как и раньше, ее пальцы постоянно двигались, будто поигрывали веером. И за все время ее странного рассказа вся она оставалась неподвижной, двигался только рот и темно-карие, с магнетическим блеском, глаза.

– Это началось за четыре дня до Рождества. Мы сидели за чаем с Шарлоттой Ресторик, женой Хиварда Ресторика. Она… она американка, – Найджел не сомневался, что мисс Кэвендиш чуть не сказала «колонистка», – но мне она кажется достаточно светской, и, по-моему, она действительно недурна собой. Одному Богу известно, зачем она вышла за Ресторика, ведь он не стоит ее – только усы да внешний лоск, незавидная это доля – быть Ресториком. В конце концов, когда все приглашенные собрались, разговор перешел на тему призраков. В Мэнор есть комната, которую называют комнатой Епископа; говорят, что ее посещают привидения, и Элизабет Ресторик подала идею собраться там ночью всем вместе и, как она выразилась, задать епископу перцу.


  • Страницы:
    1, 2, 3