Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Исторический роман - Святая Русь (Книга 2, части 5 - 6)

ModernLib.Net / История / Балашов Дмитрий Михайлович / Святая Русь (Книга 2, части 5 - 6) - Чтение (стр. 4)
Автор: Балашов Дмитрий Михайлович
Жанр: История
Серия: Исторический роман

 

 


Родовые сокровища, частью увезенные, частью закопанные в землю верною прислугой, уцелели. И теперь юная жена Ивана Всеволожа, ставшая после смерти родителя неслыханно богатой наследницей (почитай, все волости Микулины по грамоте отходили ей одной!), казала супругу богатства и сряду. И пояс золотой, сверкающий, тяжко висел у него перед лицом молчаливым укором, молчаливым напоминанием того, что он, Иван, Рюрикович древнего рода, не более чем принятой бедный зять в доме богатого тестя. И, вспоминая величественную стать, тяжелые руки и властный взор покойного Микулы Васильича, Иван с замиранием сердца прикрывал очи. Он и теперь, после гибели Микулы на Дону, продолжал люто ненавидеть тестя, тем паче что был обязан ему всем: волостьми, богатством, молодою женой, так ненавидеть, что порою тяжко было и вздохнуть. Ничем, ничем! Ни властью, ни почетом, ни яростью бранной, ни тем паче богатством не был он, Иван, равен покойному Вельяминову! И днесь, уже после смерти Микулы, все одно должен притворяться он, князь, перед боярской дочерью (и княжеской, да, и княжеской!), все одно должен притворы строить и таить в себе, давить гибельную нелюбовь к родителю юной жены!
      Смежил очи, отокрыл. Все так же висел на недрогнувших женских руках золотой пояс, который она теперь, на миг забывши даже о муже, любовала взором. Тяжелый пояс. Мужской. Знак благородства и власти. С капторгами и самоцветами. Паче княжего самого! Глубоко вздохнул, опоминаясь. Бледнота, залившая было чело, теперь от прилива крови сменилась жарким румянцем... Полвека пройдет, не забудет он пояса того! Но и многих других зато заставит попомнить!
      А у отца Иванова, родителя-батюшки, своя явилась зазноба - к Акинфичам.
      Взял под себя Белозерское княжество великий князь Дмитрий. Не по праву взял! Акинфичи подговорили, тот же Свибл! Дак мало того: нынче Свибл обаживает князя, хочет юную Аграфену Александровну (одну из сестер убитого на Воже Дмитрия Монастырева) сватать за Ивана Андреича Хромого, хоть и думного боярина, а старика, уже за сорок летов, вдовец! А главная-то зазноба в том еще, что в приданое хотят забрать волость Ергу на Белоозере, огромную волость! Опять же не по праву! Малолетние братья Мити Монастырева Иван с Василием останут ни с чем! Лишает их вотчины Иван Хромой! Всеволожам в том - обида кровная, родичи все же!
      Так-то сказать: по младости Вани с Васей опекуном обоим белозерскому князю быть! Но князь, Федор Романыч, вместе с сыном Иваном убиты на Дону, остался малолетний внук, Костянтин. Но его-то московиты и свели с удела! И все повторяется, как некогда с можайским ихним родовым княжением!
      ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
      А у Дмитрия Иваныча... У Дмитрия Иваныча голова об одном болит: где взять серебра для Орды! (Давеча, после победы на Дону, свою монету затеяли чеканить, а то все дымом с Тохтамышева разорения!) На этом и задумал сыграть - и сыграл - Федор Свибл.
      - Дак вот, княже! - Свибл опасливо смотрит в хмурый княжой лик. Митрий-князь раздобрел опосле всего того, пакости той татарской, да не по-доброму раздобрел, вишь! И мешки под глазами... Детей-то делат однако! Молод ище, авось и оклемает опять!
      На всякий случай присматривался Свибл и ко княжичу Василию. Мал, десять летов давно ли и минуло, дак ежели не дай Бог... А что ежели? Отрок княжой на все масленые подходы только супит взор да таково-то поотмотнет головою... <Да! Не полюби я ему! - думает Свибл. - Дак у князя ребят-то полон короб! Не на тебе одном, Васильюшко, свет-от клином сошел! Ето батька твой был един как перст, а тут - из кого хошь выбирай!>
      Вышел княжич. А то все стоял упрямо, слушал речи Свибловы да родительские. И не цыкнешь, и не выгонишь наследника-то! Полегчало Свиблу без отрока. Вольнее баялось с князем Дмитрием наодинку.
      - С Белоозера, княже, ноне можно собрать гривен... гривен... Ежели новогородского серебра... - прикидывает Свибл, вслух называет сколько. Смотрит опять, по нраву ли пришло сказанное?
      Беседа идет в покое княжом. На правах близкого друга сидит, как равный с князем, на лавке единой за столом дубовым, несокрушимым, браною скатертью на шестнадцать подножек, тканною коломенскими мастерицами, покрытым, за оловянным жбаном с легкою медовухой. В мисках глиняных привозной изюм, морошка, брусница... Обеднял князь! Зело обеднял! Ни ковров ширазских, тех, прежних, да и ел, почитай, на серебре всегда да на белом, из далекого Чина привозимом, как-то и не выговорить слова того... Черепок-то аж просвечивает насквозь, чисто стекло! А одначе глина! И синими узорами писан: там и птицы, и люди, и богомерзкие змии, и домики чудные, каких на Руси не бывало николи... Да-а-а...
      В слюдяное оконце, писанное травами, течет разноцветный гаснущий закат. Великая княгиня Евдокия входит, вносит на серебряном круглом аварской работы подносе узкогорлый, серебряный, чеканкою искусной покрытый кумган с чарками двумя, ставит с поклоном. Боярин встает, кланяет княгине, благодарит, а сам и тут проверяет настороженным быстрым промельком: каково-то глянула на него супружница князева? Жена в постели такого мужу может набаять - тремя думами не пересудишь! Но вроде бы Евдокия добрее к нему первенца князева... Пока береженое фряжское разливают по чарам, мыслит, прикидывает Свибл: сейчас ли сказать, али погодить? Да таково-то складно бы! На Белоозере надобен свой глаз, свой человек, не то и серебра того не соберешь, а тут таковое-то дело! И, решась, при Евдокии, в ноги князю челом:
      - Не обессудь, княже! Просьба у меня великая к милости твоей! Не у меня, у всех нас, всем родом молим! Брату, вишь, Ивану Хромому невесту приглядели мы, вси родовичи! Оно, вишь, с приданым ейным, с Ергою волостью, будет у нас, у тебя, княже, свой муж на Белоозере! Иван, хоша и возрастием не юн, но на рати стоял, на Дону бился без пакости, плечи не показывал ворогу, и боярин, тово! Мыслим, добрый будет муж Аграфене! Дак благослови, княже! Будь сватом и отцом родным! Всему нашему роду!
      Говорит Свибл, а сам краем глаза на великую княгиню и в поклоне ей мол, княгинюшка, помоги и ты, осчастливь согласием!
      А Евдокия не ведает, медлит. Девушку бы нать спрошать переже! Хоть и то, что воля родителева, а тут как сказать? Княжая воля! Дмитрий молчит связанно, сопит. Обадили, окружили его Акинфичи, обстали, яко медведя, и не уйти уже, и Белоозеро надобно, ох, как надобно в днешней-то трудноте!
      - Баяли с Аграфеной? - прошает грубо и прямо.
      - Дак, княже... Так-то сказать, и баяли! Да у девицы какой ум? Краснеет да молчит! Как старшие постановят, так и будет! Жениха какого иного нету у нее! - досказывает торопливо, почуя малую промашку свою. (Не корова все ж, да и волость Ерга - жирный кус! Всеволожи, верно, проведали уже! Поди землю роют, князю в уши невесть чего и набаяли! И надобно теперь, сейчас, настоять, выстоять, на коленах вымолить... Неволею принудить князя великого! Дмитрий Иваныч сватом - кто станет противу?)
      А у Дмитрия забота одна - ордынское серебро! И не корова, не телка, а продали, запоручили девушку за маститого боярина, за вдовца, за строгого, как насказали невесте, хозяина, что и сохранит, и охранит, и прибавит добра того, родового! А что хромой (кличка та пристала сызмладу, когда повредил стопу, упавши с коня), дак не плясать же ему! Куда ехать, дак на коне верхом, в седле сидит - загляденье! А и так крепкий мужик, ражий муж, в полной силе еще, сумеет удоволить молодую жену!
      Так вот, в обход, в обход Всеволожам и получил Ергу с молодою женою в придачу Иван Андреич Хромой, тем сугубую зазнобу сотворив старшему Всеволожу.
      Но хоть и по князеву слову решилась свадьба та, но не на князя Митрия огорчился сердцем Дмитрий Александрович Всеволож. На князей не обижаются, не то волостей ся лишить придет! А вот на Акинфичей и пуще всех на возлюбленника княжого Федьку Свибла огорчился сурово!
      Единожды на сенях столкнулись нос к носу, и такое подступило! От укоризн едва не дошли до кулаков. А и тут княжая спесь токмо и удержала Дмитрия. Зазорно показалось драться не орудием, а пястью, подобно смердам!
      Свибл тоже понял, криво усмехнул, оправил потревоженный соперником зипун вишневого рытого бархата, прошел мимо, высоко задирая плечи...
      Вечером баял князю о безлепой сшибке на сенях, иного, небылого, прибавляя излиха. Великий князь слушал хмуро, сопел. Подумал, головой отмотнул:
      - Дмитрий Всеволож из князей, из Рюриковичей! Дрался на Дону, в передовом полку! Что ж я героя чести лишу? Тебе головой выдам? Что тогда старшая дружина скажет! Безлепицу молвишь, Федор! - осадил.
      Хотя Белоозеро, почитай, из рук Акинфичей им получено! А то, что младшего брата, Ивана Хромого, наградил молодой женою да волостью Ергой в придачу, - вся ли плата, княже, за огромный Белозерский удел? Гневен был Федор, но сдержал себя на сей раз. Князя раздражать - себе навредить. А и Всеволожи стоят костью в горле! У брата Дмитрия Всеволожа, у Ивана Лексаныча, вишь, волости под Переславлем, ближе некуда! Впору друг у друга скотину с чужих полей гонять да дружине на пожнях кольями биться!
      И вот еще для чего надобна вышняя власть, чтобы господа, бояре, забывши про общее дело, не разодрались друг с другом и не изгубили страну. Не предали запустению язык и землю русскую. Всегда надобен, во все века, князь ли, царь - глава! И от Господа чтоб! В роду едином! Митрополит Алексий, покойник, понимал таковую нужу хорошо. Понимали ли это, становясь боярами, принятые, пришлые смоленские и литовские княжичи?
      Дмитрий был прост, и это, как ни странно, помогало непростому делу объединения страны. Ссорились и при нем! Но взаболь натравить князя одного на других - было трудно. Посопит, похмурит брови да и промолчит. Понимай как знаешь! И вчерашние вороги нехотя, да смиряли взаимную прю. Так было часто. Хотя и не всегда. До сей поры нет-нет да и вспоминается Дмитрию неправый суд над Иваном Вельяминовым, тем паче что и погибший тогда в одночасье великокняжеский младень нет-нет да и восстает перед очи.
      О ссоре Акинфичей с Всеволожами Дмитрий не то что забыл, а отодвинул от себя. Не тем голова полнилась. Серебро для Орды требовалось во все возраставших количествах. Федор Кошка безвылазно сидел в Сарае, и приходило, пришло нынче то, о чем вчера еще и думать было непереносно Дмитрию. Приходило старшего сына Василия отсылать в Орду.
      ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
      Сейчас во всем княжеском тереме суета, идут сборы. С юным княжичем едут бояре лучших родов. Едет Александр Минич, брат убитого на Тросне героя. Данило Феофаныч Бяконтов уже готовит дружину. Хлопочут клирики, с княжичем отправляется целая ватага духовных. Собирают лопоть, припас, <поминки> - дары ордынским вельможам и хану, серебро, серебро, серебро. Ключники, посельские, чины двора, все в хлопотах и в разгоне. Договаривают напоследях, кому что поручено и что еще надлежит содеять.
      К подъехавшему ко крыльцу Дмитрию кидается путевой боярин:
      - Княже! Придет до Володимира коньми ехать! А там-то, бают, уже и Волга прошла, уже и по Клязьме, ниже-то города, ото льду путь чист!
      Дмитрий молча кивает (управят и без него!). Тяжело сползши с коня, подымается по ступеням терема, отдает слуге суконный дорожный вотол, дает стянуть с себя мокрые сапоги (в Красном едва не провалился под лед), протягивает руки к рукомою. Думает.
      В верхних горницах вся семья уже в сборе. Тревожно-внимательная, как всегда перед большими событиями, Евдокия. Кормилица держит на руках, столбиком, запеленутого Андрея. Тот вертит головенкой, пытается выбраться из свивальников, пыхтит. Обе девочки, маленькая Маша робко, Сонюшка, которой уже десять летов, смелее, приникли к коленам отца. Он рассеянно тяжелой рукой ерошит и оглаживает головенку Юрия, тоже приникшего к отцу, взглядывает на несчастного - верно, повредили во время родов - Ванюшку, что смотрит жалобно, кивая раздутою головенкой на тоненькой шее. Нянька поддерживает его за плечи. Думали, не жилец! А и не знай, лучше ли жить такому? Ну, да Богу видней! Может быть, иной раз и от какого зла отведет, устыдишь, глянув на несчастного малыша, что сейчас медленно, несмело улыбается, увидавши наконец и признав родителя.
      Старшего, Василия, нет. Одиннадцатилетний княжич, наследник московского престола, должен вот-вот воротиться. Поскакал с дворским в Симонов монастырь. Баяли, давеча игумен Сергий явился с Маковца. Князь давно приучил себя не обижаться на причуды преподобного. Будучи зван к великому князю, беседует тамо с хлебопеком, почитая то не менее важным, чем отъезд княжеского сына в Орду.
      - Батя, а я тоже поеду в Орду, к хану? - Юрко подымает пытливый, разгоревшийся взор, и у Дмитрия промельком проходит в уме: как-то поладят между собою старшие братья, когда его, Дмитрия, не станет на свете? (Допрежь того вовсе не думалось о смерти-то!) Покойный батько Олексий крепко наказывал: не делить княжества на уделы, не рушить с такими трудами созданного единства земли! Юрко, Юрко! Не тебе, Василию достоит приняти вышнюю власть на Руси! Ежели удержу! Ежели не отберут у меня великое княжение Владимирское! Ежели не погибнет все дело Москвы! Батько Олексей! Повиждь с выси горней, повиждь и вразуми малых сих!
      А погибнет Василий в Орде (о таковом и помыслить соромно! А все же?) - и тогда - Юрию! Или вот этому, что упорно возится, выбираясь из свивальников, Андрейке. Ежели не погибнет земля. Ежели устоит княжество и не расточится власть, добытая трудами многими и многих... Ежели двоюродник, Владимир Андреич, не подымет какой колготы (нет, нет! Только не он!).
      Несчастного Ванюшку подводят к отцу. Дергая головенкой, он тоже приникает к коленам родительским, пуская пузыри, трется щекой о руки отца. И у Дмитрия где-то там, внутри, становит щекотно и жарко, как бывает в детстве, когда подступают слезы. Но вот нянька уводит Ванюшку. (А что, коли один бы такой вот и остался наследник у него? Тогда что?! И кому?! Михайле Тверскому? Олегу?! И все даром, дымом, попусту, все, что творили батюшка, и дядя, и владыка Олексей, и деды, и прадеды... Не может земля быти без своего главы! И не можно землю кажен раз передавати другому! По то и погибла великая киевская Русь! Это из наставлений Олексиевых понял крепко.)
      - Не погинет тамо?
      Не след бы Дуне прошать о таком! Да ведь и у самого в душе, задавленный, придавленный, - тот же вопрос. Поступки нового хана, чужого, далекого, из Синей Орды, недавно ни за что ни про что разорившего Русь, кто возможет с уверенностью предсказать? Словно со злосчастного погрома Москвы все воротило на древние круги своя, и снова степь, костры, дикая конница, ужас испуганных беззащитных рубленых городов, сожидающих приступа и огня, полоняники, по пыльным степным дорогам бредущие к рынкам Кафы и Солдайи, дабы быть продану и исчезнуть где-то там, в далекой Сирии, стать ли рабом жидовина-купца, служанкой в каменном тереме франкского рыцаря, наложницею-рабыней в гареме сорочина-бессерменина или закованным в цепи гребцом на генуэзской галере... Словно вернулось все на столетье назад! Столетье побед и борьбы, столетье катастроф и усилий, и, Господи, дозела ли ты испытал ны? И сколь еще мужества и терпения потребно явить в себе несчастной русской земле!
      Внизу теперь из обложенных камнем погребов выносят кожаные мешки с новогородскими гривнами. По двору проводят двинских жеребцов. Проносят в накрытых платами клетках красных терских чилигов и кречетов, обученных на боровую и болотную птицу и дичь. Хану повезут для потехи медведей в дубовых клетках. Все как и прежде, все как и встарь!
      Но вот, кажется, воротился Василий! Дмитрий мягко отстраняет девчушек, Соню с Машей, от своих колен, кивает няньке увести детей. Юрию на прощанье с бледным окрасом улыбки на лице говорит:
      - Поедешь и ты! Подрасти маленько! С новым ханом нам вместях долго теперича жить!
      Уходят с нянькою девоньки, и Дмитрий смутно думает, глядя им вслед, что в недолгих уже годах Соне надобно искать жениха, и ежели бы удалось (и как не хочется, и как бы надобно!) выдать ее за литовского нынешнего великого князя Ягайлу... Да нет, там, слышно, чужая, латынская плетня. И то, что отодвигал от себя, чем небрегал, чему не верил никогда, хоть и говорили, и упреждали его многажды святые старцы, - отпадение всей великой Литвы в католичество, - такожде смутною тревогой вошло в душу.
      Кормилица уносит Андрейку. Дуня подходит к нему. Он молча обнимает ее за бедра, прижимает к себе, думает. В глазах щекотно от подступающих слез. (Что бы я вершил без тебя, донюшка!) Бояре, дума, дружина, послы, ханский баскак, торговые гости, это все будет потом, а ему сейчас, как в детстве, как в юности ранней, надобно, чтобы его, попросту пожалев, погладили по голове, и это может содеять только она, донюшка, и только перед ней он и может позволить себе на миг быть беззащитным и слабым...
      Молча, кивком, он отсылает наконец Евдокию от себя, отрывается от нее, суровеет ликом. Сейчас взойдет сын, и давать себе ослабу нельзя!
      На улице холод и солнце. Яркое, горячее весеннее солнце, а земля в снегу, и Москва-река еще скована льдом. Холодный северный ветер не дает пройти ледоходу. Василий входит разгоревшийся с холода, глазенки блестят. Сын, сын! Того ли я хотел для тебя! Мыслил ли отсылать старшего сына ханским заложником, как в прежние, недобрые времена!
      - Слушай бояр! - наставляет отец. - Перед ханом не заносись, а и себя не низь излиха. Москву сожгли, язык не порушили! Дядя твой, Владимир Андреич, вишь, разбил тогды татар, дак живо ушли прочь! После битвы на Дону не токмо мы, а и они нас страшатся! Так что... - И не знает более, что сказать.
      - Батя, а ты великий воин?! - прошает сын. И так жаждется, и так бы надо сказать, что да, конечно, я... И не может! В миг сей, миг прозрения истины, не может...
      - Я в твои годы, - говорит, - ратью уже руководил. Великое княжение владимирское добывали!
      - У суздальских князей? - уточняет сын.
      - У них. И женился потом на матери твоей. И вот - ты. А в Орду ездил еще поранее того! С батькой Олексеем! - И замолкает Дмитрий. Не ведает, что прибавить. Батьку Олексея в ту пору держали в затворе, в Киеве, чуть что и не уморили той поры! А ведь и с владыкой Олексеем ездили в Орду! Было!
      - Не робей тамо! - повторяет. - В седле татарском сидишь, откидывайся назад, так легше! На охоту там будешь ездить с ханом, да и самому... Нет, сын, я не великий воин! Воин - Боброк! Да и он ноне плох, бают, болесть у ево долгая...
      - Не то бы он и хана Тохтамыша разбил? - прошает Василий.
      - Нет! - усмехаясь, горько говорит Дмитрий. - Нет! И ему не разбить! Силы там - что черна ворона! По то и едешь в Орду! Великое княжение нам ся терять не след!
      - Ты ведь рубился на Дону! - упрямо, с ревнивым упреком повторяет сын. (Похвала сына невольно приятна Дмитрию.)
      - Не я один! - отвечает.
      - Все одно! - супится сын. Ему надобно, чтобы его отец был героем.
      И, неволею подчиняясь сыну, Дмитрий досказывает:
      - Будет срок, разобьем с тобою и этого хана!
      - И даней не будем давать!
      - И даней не будем давать! - эхом отвечает отец, и сам думает: сумеешь ли ты, отрок, принять груз на свои плеча? Не уронишь ли?
      В этот час, краткий час прозрения, понимает Дмитрий, что власть прежде всего долг и великая мера ответственности перед всею землей и перед всем языком русским. Смутно чует, что и он далеко не всегда был на должной сану своему высоте и в делах, и в думе, и в распорядке княжеском. Как-то ты, сын, будешь править без такого наставника, коим был покойный владыка Олексей!
      Он, вопрошая, взглядывает в лицо Василию, и тот понимающе кивает головой:
      - Игумен Сергий будет сей час! Он уже выходил из монастыря, а от коня отрекся.
      - Пеш ходит! - кивает головою отец. И уже не думает, слушает. Кажется, эта суетня, какая-то новая, внизу, на сенях, означает приход преподобного.
      Василий вприпрыжку убегает встречать маковецкого игумена, а Дмитрий медленно осеняет себя крестным знамением, заранее каясь в проявленной слабости и мрачных мыслях нынешних, ибо уныние такожде, как и гордыня, грех, непристойный христианину.
      <Отче! - просит он пустоту, глядя на икону в мерцающем жемчужном окладе. - Отче! Прости и укрепи! Что бы я делал и без тебя тоже, святой муж, среди соблазнов и страстей света сего! Без тебя с Федором!> поправляет себя князь, еще раз с горем понимая, что прощенный и приближенный им Пимен никак не может заменить Олексея на престоле духовного владыки Руси.
      Сейчас, в присутствии игумена Сергея, Федора Симоновского, Аввакума, Ивана Петровского, Спасского архимандрита и иных, бояр и духовных, будет прочтена прежняя грамота, по которой Василию оставляется на старейший путь само великое княжение, град Коломенский, села, угодья, коневые стада, борти и ловища, треть Москвы и прочая, и прочая, дабы не исшаяла, не расточилась, не растеклась вновь по уделам собранная воедино земля, чтобы не изнемогла и не ослабла единая власть, без которой (все ли бояре великие понимают сие?) не стоять Руси великой!
      Благословить Василия. И - скорее в путь! Тверской князь Михаил с сыном Александром уже давно устремили в Орду. В Орде нынче ярославские, ростовские и суздальские князья, и - не устроили бы вновь какой пакости Семен с Васильем Кирдяпой!
      ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
      В доме Федоровых суета. В числе свиты с княжичем Василием - бояр, кметей, холопов и слуг, толмачей, слухачей, поваренных мужиков, конюхов, гребцов, многоразличной обслуги, духовных лиц и гостей торговых, в Орду отправляется и сын покойного Никиты Иван.
      Наталья Никитична у кого только не побывала, устраивая сына в княжую службу. При нынешней бестолочи в делах митрополичьих, при том, как к новому владыке, Пимену, относился весь московский посад, да и большая часть духовных (скаредность и лихие поборы нового владыки не радовали никого), оставлять сына под началом митрополичьей дворни ей не хотелось никак. Но и служба, которую вымолила, выпросила, почитай, вдова Никиты, не была премного почетней, не обещала долгих спокойных лет, да и легка не была. Требовалось сопровождать в Орду, к новому хану, княжого отрока, а там, по возвращении... Да и что там теперича, в Орде? И захватить, и в рабство продать могут! А ежели беда какая с княжичем Василием?! И князь не простит! (И себе не прощу тогда, что отослала сына в Орду!) И даже такое подходило - пасть в ноги сыну теперь: <Все брось, мол, оставайся дома!> Но уже и чуяла, и понимала - поздно! Такого ей и сын не простит!
      На расставанье уже, среди всегдашней бестолочи сборов, зазвала Ивана в горницу. Стыдно баять было, но и не сказать - нельзя.
      - Попробуй, сын, подружись с княжичем Василием! Ему престол надлежит! Не кори меня, старую, а наш, михалкинский, род (уже себя не отделяла от мужевых предков) силен был службою князьям московским! Федор Михалкич грамоту на Переяслав князю Даниле добыл, дак вот с того! И другом был князю с отроческих никак летов. А и Мишук, дедушко, а и батя твой, Никита! И еще сильны были мы, Федоровы, щедротами Вельяминовых. Помнишь, маленького водила к Василь Васильичу? А тысяцкое ушло, и ихней заступы уже, почитай, не стало... Сам понимай! И терем тот продан, в коем я останавливала, бывало, на Москве... И еще держались волею покойного владыки Алексия! Мне он подарил ладу моего, тебе - жизнь. Казнили бы в те поры Никиту, и ты не был бы никогда нарожден на свет! Дак вот ото всех тех оборон что осталось ныне? Матерь твоя довольно навалялась в ногах у сильных людей, и...
      - Понимаю, мамо! - перебил Иван, глядя сумрачно вбок - не в силах был зреть материн обрезанный, беззащитный взор.
      - И не кори!
      - И не корю, мамо! Прости и ты меня. По младости чего и не понимал допрежь. Тебе-то и за данщика владычного, и у себя, в Островом, сработать ле?
      Бледно усмехнула:
      - Маша поможет! Неуж мы, две бабы, за одного мужика не потянем! Да и тесть Офанасов обещал помочь, ежели какая нужа придет! Езжай, не сумуй и помни материн завет!
      ...Потом были суматошные прощания, суматошные сборы. Машины рыдания у него на плече, ничего не понимающий, но доверчиво-беззащитно (сердце сжалось от того сладкою болью) прильнувший к нему, с рук на руки переданный сын Ванюшка, Ванята, Иван Иваныч! Когда-то, - подумалось, - и увижу тебя теперь!
      Но и домашние заботы, и прощания - все отступило посторонь, когда началась бесконечная работа на княжом дворе. Кули и укладки, дары и снедь, кони, возы, ячмень и справа, завертки, новые гужи, обруди, подковы - запах паленого рога аж въелся в платье, перековывали, почитай, всех коней. До Владимира путь! Так же ли дедушка силы клал, когда отправлялся в Киев с владыкою али еще куда? Всех-то путей еговых и не ведал, не запомнил Иван! И отцовы-то дела от матери понял, почитай...
      Но вот и потекло, и двинулось, и по последнему, долежавшему-таки до конца апреля плотному снегу пошли, завиляли, потянулись друг за другом возы и возки, кошевки и сани, розвальни и волокуши с княжеским добром. И стало тяжким напоминанием, нужою несносною материно - <подружись с княжичем!> А как? Что ли распихать бояр да влезть в возок княжеский? По шее древком дадут, да и службы лишить ся придет!
      До Владимира дотянули. Там, под городом, почитай, по земле волоклись. Иные возы едва-едва, припрядывая коней, вытягивали из весенней, жидкой, остро пахнущей всеми ароматами пробуждения грязи. И новая суета началась, когда кладь и добро перегружали в речные суда. По великому счастью Иванову, пришло ему попасть гребцом на княжой паузок. А и тут: как исполнить материн завет?
      ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
      Подрагивая, ежась от холодного шалого весенего ветра, глядел он, кутая плечи в дорожный вотол, на стремнину прущей полно в подмываемых берегах весенней влаги, дивясь силе реки, гадая, так ли, с тем же удивлением озирали волжские берега отец и дед, первый-то раз? И не заметил сперва отрока, остановившегося вблизь, опершись, как и он, о дощатый набой, за которым тугими масляными струями ярилась, завивалась белыми барашками синяя взволнованная вода. Не сразу и понял Иван, что отрок сей это и есть княжич Василий, будущий великий князь московский, и надобно, верно, заговорить с ним. Дак - не о чем! Хоть и хочется заговорить (уже не от материных наставлений, а самому пала жалость в ум погордиться чем али указать на что юному княжичу). Да пока гадал да мечтал, не заметил беды. Отрок, спасибо, крикнул ему звонко:
      - Голову нагни, кметь!
      Парус, тяжело хлопнув и качнувши палубу, перелетел на другую сторону судна. Нижняя райна прошла у него над самою головой.
      - Спасибо, княже! - произнес, покраснев, Иван. Все пошло совсем не то и не так, как мечталось.
      - Первый раз? - вопросил княжич с беглою улыбкой мальчишечьего превосходства. Его, видно, позабавили смущение и растерянность незнакомого молодого московского воина.
      - На Волге - первый! - возразил Иван и быстро, чтобы не показаться совсем уж серым недотепою перед отроком-княжичем, добавил: - У меня батя покойный много ездил! С покойным Алексием был в Киеве, спасал владыку... сказал - и поперхнулся Иван. Не знал, дале говорить али дождать вопрошания?
      - Как звали-то батю? - повелительно, ведая, что ему отмолвит готовно (и не только готовно, но и с радостью) всякий и всегда, вопросил княжич.
      - Никита Федоров! - сникая, отмолвил Иван. Почудило - облило горячим страхом: а не ведает ли княжич о том, давнем, убийстве Хвоста?
      Василий подумал, сдвигая русые, еще по-детски светлые бровки, видимо, пытался вспомнить.
      - Батя еще Кремник рубил! - подсказал Иван торопливо. - Тот, старый! И дедушко наш тоже... - И, уже с отчаянием, сникая голосом, теряя нить разговора, домолвил: - А прадедушка наш, Федор Михалкич, грамоту на Переяслав князю Даниле привез... С того ся и прозываем Федоровы!
      В глазах отрока-княжича мелькнул интерес. Все это было так далеко от него, при прадедах! И ничего он не ведал, ни о какой грамоте, батя, кажись, и не баял о том!
      - Расскажи! - требовательно повелел он. И тут Иван едва не оплошал вторично.
      - Ну, дак... - начал он, запинаясь, с ужасом понимая, как мало и он сам ведал о грамоте той. Но - слово за слово - к счастью, никто не торопил, не звал, начал сказывать.
      Поскрипывали снасти, колыхалось судно, перла и перла стремнина волжской воды, и тянулись, медленно проходили мимо далекие зеленые берега. Пустыня! Редко мелькнут тесовые кровли недавно восстановленных хором. После татарских упорных погромов испуганные нижегородские русичи не рисковали, как прежде, вылезать на глядень, хоронились в лесах, по-за топями, на малых реках. И все-таки тутошняя жизнь упорно пробивалась сквозь все преграды, укреплялась и лезла, неодолимо превращая татарскую реку Итиль в русскую Волгу...
      Быть может, как раз это зримое упорство местной жизни и помогло Ивану оправиться и найти верные слова, лишенные хвастовства (ведь не сам, не отец даже - дедушка отцов!), но и той избегнуть противной, унижающей и унизительной скороговорки, с которой торопятся иные перед властным лицом, боярином, князем ли, умалиться уже и до неуваженья к пращурам своим. (Противное свойство, выродившееся в последующее: <Мы ста сермяжные!>)
      - Дак вот... Переслав то, вишь, тогдашний великий князь Андрей Саныч... Не, што я! Андрей Ярославич, должно... Не! Саныч! Брат старшой князю Даниле... Словом, хотел под себя забрать, выморочно дак! А Иван-то Митрич умирал и дяде Даниле отписал свой удел. Нашему деду и вручил перед смертью грамоту - скачи, мол! Он и поскакал. В ночь. Кажись, имали ево, дак утек! А на Москвы долго в терем княжой еще не пускали, уже Вельяминов помог, Протасий... С того и рать послали москвичи к Переславлю! Передолили Андрея, словом... Дак ищо в пору ту, кажись, Акинф Великий под Переслав подступал, уже было передались ему! Дак деда опять с грамотою пробирался в город, весть давал. С того и Акинфа разбили, голову подняли на копье! А наш дедушко той поры на Москву перешел жить, ко князю Даниле...
      Княжич слушал внимательно, вглядывался все уважительнее в ладного рослого молодца. В иное время, быть может, и внимания бы не обратил кметь и кметь! Но тут, на роковом пути в чужую, страшную Орду, к чужому хану, - и не в одиннадцать летов можно бы было оробеть! Когда сама встревоженная душа искала невольно, к чему и к кому прилепиться, - рассказ незнакомого воина звучал иной, доселе непонятной Василию мудростью. Быть может, и его спасет, оградит, заслонит от случайной стрелы татарской или гибельного сабельного замаха (или хоть грамоту передаст в руки далекого родителя, оставшего там, на Москве!) такой вот (да и не этот ли самый!) простой ратник? Ежели и сам престол наш, государей московских, когда-то решился мужеством простого ратника переяславского, не пожелавшего изменить прадедушке Даниилу!

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22