Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Анатом

ModernLib.Net / Современная проза / Андахази Федерико / Анатом - Чтение (стр. 8)
Автор: Андахази Федерико
Жанр: Современная проза

 

 


Сейчас он казался собственной тенью, дряхлой и агонизирующей. Его узловатая рука, которая некогда единым росчерком пера превратила Парму и Пьяченцу в принципат семьи Фарнези, теперь бессильно покоилась в ладонях демонического анатома из Кремоны, который был срочно вызволен из ада и доставлен в рай. Его Святейшество вручил свою судьбу тому, кто до вчерашнего дня считался гласом Люцифера, а нынче стал орудием Бога.

Состояние Павла III и впрямь внушало опасения новому личному врачу папы, судьба которого всецело зависела от здоровья пациента. После многочасового осмотра Матео Колон с тревогой убедился, что его искусство здесь почти бессильно: Александр Фарнези так и не излечился от болезни, от которой едва не умер пять лет назад. Удивительно, как он еще сумел протянуть пять лет. Сердце папы еле билось, лицо покрывала мертвенная бледность, он говорил задыхаясь, еле слышно; каждая фраза давалась ему с огромным трудом, и приступы прежней словоохотливости то и дело прерывались приступами сухого кашля, переходящего в удушье, от чего его лицо становилось темно-синим. Когда эти приступы стихали, щеки папы принимали привычный зеленый цвет, не сходивший с них последние полгода. Теперь уже не имели значения ни подагра, терзавшая папу почти всю жизнь, ни приступы эпилепсии, ни застарелая мигрень, ни ужасающий герпес, покрывавший кожу — из-за чего папе и пришлось отпустить семитскую бороду. Павел III умирал. Его Святейшество прогнал бестолкового врача, назначенного вконец обнаглевшим кардиналом Альваресом Толедским, прилюдно похвалявшимся, что готов занять место папы. Как бы там ни было, с тех пор, как изгнанный позднее врач стал следить за здоровьем Александра Фарнези, оно день ото дня ухудшалось. Матео Колон согласился с мнением пациента. Строго говоря, назначенное прежним врачом лечение приносило больше вреда, чем сама болезнь, поэтому новый папский врач приказал отменить кровопускания и изнуряющие клизмы, лишь усугублявшие анемию Святого Отца, и строго запретил поить его рвотными травами. В отличие от прежнего новое лечение не тщилось изгнать болезнь через все имеющиеся в теле Святого Отца отверстия, ибо, по правде говоря, смертельную болезнь понтифика не составляло труда определить: он состарился. Единственное, чего удалось добиться прежнему врачу, так это лишить престарелого папу последних сил, еще остававшихся в его теле.

Матео Колон распорядился собрать в один сосуд все экскременты понтифика, а в другой — все уринарные соки, выделенные за день. Ночью анатом исследовал содержимое сосудов, обратив особое внимание на запах, цвет и вязкость. Еще до восхода солнца Матео Колон определил, каким должно быть лечение единственной болезни понтифика — старости.

Святой Отец во что бы то ни стало должен жить. Матео Колон с радостью отдал бы престарелому Александру Фарнези половину собственной жизни. Но оставалась и другая возможность.

Павлу III была нужна молодая кровь. Именно ее и собирался дать ему анатом.

День невинно убиенных

I

В День невинно убиенных младенцев Матео Колон, новый лекарь папы Павла III, с одобрения Его Святейшества распорядился отыскать и привести в покои понтифика десять девочек от пяти до десяти лет — само собой разумеется, превосходного здоровья. Лично выбрав пять из десяти, анатом подвел их к ложу Его Святейшества. Дряхлый папа благословил каждую из девчурок, которые плакали от волнения, целуя кольцо на его руке, затем их провели в специально подготовленную комнату, по соседству со спальней анатома. Затем Матео Колон приказал найти и привести самых лучших кормилиц Рима. Из них он лично отобрал трех молодых женщин, с торчащей вперед пышной грудью и безупречным сложением. Матео Колон счел уместным проверить каждую из кормилиц, лично удостоверившись в отличном вкусе и густоте молока, щедро брызнувшего из сосков при сдавливании пальцами.

Трижды в день Его Святейшество питался целебным грудным молоком; он, как ребенок, приникал к груди очередной кормилицы и пил, пока не погружался в глубокий сон. Странно было видеть седобородого и беззубого Александра Фарнези, спящего младенческим сном на обнаженной груди. Это лечение оказалось благотворным, но недостаточно действенным, поскольку женское молоко, хотя и содержало драгоценную кинетическую жидкость, однако не в тех количествах, чтобы вернуть понтифику утраченную молодость. Поэтому Матео Колон до срока вызвал к себе в кабинет самого осмотрительного палача в Риме.

Палач не без досады выслушал приказ анатома действовать с наименьшей жестокостью. В конце концов, именно в этом и состояла его работа.

В тот же вечер, на исходе Дня всех святых, была убита первая из пяти девочек.

Прежде чем сделать глоток напитка, приготовленного из крови, Его Преосвященство помолился за душу девочки, которая наверняка прибудет в Царствие Небесное прежде его собственной, и порадовался ее короткой счастливой судьбе.

— Аминь, — шепнул папа и осушил кубок до дна.

II

Трижды в день Павла III кормили грудью, трижды в день он до последней капли выпивал напиток из молодой крови, лично приготовленный новым врачом. Через неделю, когда здоровье папы начало улучшаться, Матео Колон смог вздохнуть с облегчением. В самом лечении, не считая нескольких деталей, не было ничего нового. Престарелому папе Иннокентию VIII, который был известен тем, что публично признал себя отцом трех детей — Франческетто, Баттистины и Теодорины, — врач тоже предписал подобное лечение, хотя и без особого успеха. На взгляд анатома, причины неудачи были очевидны: во-первых, молоко кормилиц предварительно сцеживалось служанками и только потом подавалось в чаше понтифику, а Матео Колон прекрасно знал, что кинетическая жидкость при первом же соприкосновении с воздухом испаряется, поэтому молоко полагалось сосать из груди, как и было предназначено Творцом. Во-вторых, кровь, из которой готовили питье, бралась у молодых мужчин, хотя именно женская кровь, как доказал великий Аристотель в своих рассуждениях о зачатии, представляла собой чистую материю, чистую субстанцию. Мужская кровь для этой цели совершенно не годилась, ибо она, как и вино, почти целиком состоит не из материи, а из духовной сущности.

Как бы то ни было, здоровье Павла III, похоже, стало улучшаться.

Новость достигла Падуи. Алессандро де Леньяно источал яд.

Александр Фарнези симпатизировал своему врачу. Причин для этого было более чем достаточно, вдобавок к понтифику вернулась прежняя словоохотливость. Между кормлениями Святой Отец вел нескончаемые беседы с Матео Колоном, который стал его доверенным лицом. Разумеется, для кардинала Карафы проныра из Падуи сделался костью в горле.

Успех

I

Матео Колон процветал.

За время своего пребывания в Риме кремонский анатом создал главное живописное произведение своей жизни: анатомический атлас, писанный лучшими масляными красками, самый красивый из всех подобных атласов; он сделал чернилами сотни зарисовок предмета своей одержимости — Amor Veneris. Именно в Риме он нарисовал самую возвышенную и самую странную из своих картин, «Гермес и Афродита», название которой можно объяснить лишь цензурными соображениями, ибо полотно изображало не соединение двух божеств в одном теле, а Инес де Торремолинос такой, какой ее увидел анатом в день своего открытия.

Теперь все рождало вдохновение. Матео Колону было подвластно все. Страшные дни Трибунала остались позади. Теперь анатом мог смотреть на прежних мучителей, стоя по правую руку от сидящего на высоком троне Павла III, которого он вернул к жизни, как Христос Лазаря. Подозрительный кремонский анатом стал теперь десницей Божией. Его имя упоминалось в церковных молитвах. Для него настал рай на земле. Свои старые льняные камзолы он сменил на шелковые, а вязаный берет — на шитую золотом феску, которую лично для него изготовил папский портной. Теперь Матео Колон был богат, гонорары личного лекаря папы достигли той цифры, которая ему самому представлялась справедливой, когда же он их проматывал, то всегда мог прибегнуть к папским сундукам: в конце концов, какова цена жизни Его Святейшества? Анатом был уверен в себе, ему не было равных. Он шел по Ватикану как хозяин. Только он имел право входить в покои папы без разрешения в любое время; только он имел право прерывать собрания; только он мог отдавать приказы Святому Отцу: он решал, когда обедать Его Святейшеству, когда спать, а когда просыпаться; он решал, стоит ли Его Святейшеству принимать того или иного посетителя; он распоряжался гневом понтифика и его отдыхом.

Но радость его не была полной. Каждую ночь, прежде чем уснуть, он думал о Моне Софии. Однако он переносил тоску со спокойствием, которое дает право собственности. Он был уверен, что Мона София достанется ему. Неважно, сколько мужчин ее добивались, неважно даже, сколько будут ею обладать. Настанет день, когда он, свободный, богатый и знаменитый, преодолеет семь ступенек борделя «Рыжий фавн» и, словно полководец, на милость которого сдался старый враг, вступит во владение желанной колонией. Он понимал, что следует проявлять осторожность и прежде всего терпение; он будет впредь вести себя как политик.

Влияние Матео Колона на Павла III ни для кого в Ватикане не было секретом. В том числе и для его старого врага, кардинала Альвареса Толедского. Заметив, что сам он уже не пользуется былым влиянием на Его Святейшество, Альварес Толедский решил сблизиться с личным врачом папы. Кардинал хорошо знал, какие слова нравится слышать анатому. Знал, как ему польстить.

Кардинал Карафа, напротив, не мог скрыть непреодолимой неприязни и презрения, которые испытывал к Матео Колону. Не мог скрыть глубокой досады, не мог стерпеть, что у него на глазах задули факел, от которого мог бы запылать костер. В знак доверия и окончательного примирения, кардинал Альварес Толедский доверил папскому врачу собственное здоровье. Матео Колон понимал, что Альварес Толедский — один из главных претендентов на трон Павла III. И впрямь, испанский кардинал умел добиваться своего.

II

Уверовав в свою счастливую звезду, Матео Колон решился рассказать понтифику о «De re anatomica», ему не терпелось снять запрет, наложенный на его научный труд кардиналом Карафой.

— Пожалуй, еще не время, — только и ответил Павел III.

Это было первым крупным разочарованием Матео Колона. Но он был терпелив и мог подождать.

— Посмотрим, торопиться некуда… — последовал ответ, когда через полгода анатом изложил понтифику суть дела.

— Сын мой, ты должен покаяться, ибо совершил тяжкий грех, — отечески пожурил его Александр Фарнези. — Ты только что рассказал мне то, что поклялся не разглашать.

Матео Колон ничем не обнаружил своего возмущенного изумления. Он спас старику жизнь — и вот благодарность. Понтифик не только лишил его надежды на публикацию труда, но и позволил себе сделать ему выговор.

В конце концов Матео Колон возжелал смерти старого неблагодарного папы. По сути дела, он был для Александра Фарнези десницей Божией: мог дать ему жизнь — как это и произошло с агонизирующим пациентом, — а мог ее и забрать. И разве он уже не стал врачом будущего папы?

Его дружба с кардиналом Альваресом Толедским крепла день ото дня. Их связывала одна мечта, и всякий раз, беседуя о здоровье Его Святейшества, они обменивались понимающими взглядами. Ни один из них и словом не обмолвился о своем заветном желании — в этом не было нужды.

III

Однажды дождливым утром Павла III нашли мертвым. Матео Колон сам вызвался сообщить дурную весть. В тот же день собрался конклав. Казалось, ничто не предвещало неожиданностей. Матео Колон готовился увидеть свой труд опубликованным. Ему не терпелось поцеловать перстень нового папы, своего друга кардинала Альвареса Толедского. Со спокойной душой — для беспокойства не было причин — анатом позавтракал у себя в спальне, попросил разбудить его в полдень и отправился спать.

В полдень он открыл окно и посмотрел на базилику. Дым еще не показался. Тогда он решил дождаться известий в своих покоях, чтобы не слышать дворцовых сплетен. Он снова подошел к окну только вечером. Ничего не заметив на потемневшем небе, Матео Колон ощутил легкое беспокойство. Зачем тянуть, если все давно решено? Но тут же взял себя в руки.

Когда совсем стемнело, анатом решил не отходить от окна, пока не увидит над крышей базилики белый дым.

Тайная вечеря

I

Ровно в полночь из трубы над базиликой поднялся легкий столбик белого дыма. Под колокольный звон на улицы хлынуло множество людей, бежавших к площади Святого Петра. Над куполом базилики кружила стая испуганных голубей. Всюду загорались огни. Сердце анатома забилось от долго сдерживаемого волнения. Из своего окна ему был прекрасно виден балкон Его Святейшества. Матео Колон громко засмеялся от радости, словно не смеялся много лет. Толпа криками приветствовала нового папу. Имя нового понтифика передавалось из уст в уста, словно принесенное ветром. Он будет зваться Павлом IV. Но кто из кардиналов станет папой? «Альварес Толедский» читалось на губах.

В гробовой тишине, рожденной трепетом, благоговением и страхом, Его Святейшество вышел на балкон. Матео Колон смеялся так, как никогда в жизни. Только когда он немного успокоился и сумел открыть глаза, он ясно разглядел лицо Павла IV. Сердце анатома замерло в груди. Улыбка застыла на лице. С балкона толпу приветствовал кардинал Карафа.

Матео Колону показалось, что новый понтифик бросил взгляд в его сторону.

II

В ту же ночь Матео Колон собрал свои вещи. Ему незачем было ждать окончательного запрета на свой труд — который и так уже был запрещен, — или того, чтобы его старый враг привел в исполнение отсроченный приговор.

Не все еще потеряно, спокойно подумал он и мгновенно принял решение. В Венеции оставалось то, чего он жаждал. Он не забыл, для чего живет на свете. Ничто не помешает ему завоевать сердце Моны Софии. Теперь у него имелся ключ к сердцу любой женщины. И этой женщиной была Мона София.

К тому же он теперь богат, он владелец состояния, которого ему с избытком хватит до конца дней. Из лап Карафы не так уж сложно вырваться. Он в две минуты наметил план: немедленно отправиться в Венецию, в бордель «Рыжий фавн», уплатить десять дукатов за ночь с Моной Софией, а из Венеции отправиться вместе с ней на другой берег Средиземного моря или даже на другой конец света, в новые земли за Атлантическим океаном.

И тогда страстно влюбленная в анатома Мона София превратится в преданнейшую из женщин и, разумеется, в вернейшую из жен.

В ту же ночь Матео Колон забрал с собой кое-что из одежды и все свои деньги, заработанные в Ватикане. Надвинув на лоб берет, он пробирался через толпу, как преступник, пока не исчез в переулках Рима.

За его спиной, в Ватикане, шумел праздник.

Часть пятая

Черная месса

Скорость, с которой развивались события: суд, затем невероятный взлет, вознесший его по правую руку от трона Павла III, не менее стремительное падение и бегство от кардинала Карафы — все это заставило Матео Колона напрочь забыть о письме, которое он послал Инес де Торремолинос из своего университетского заточения. По правде говоря, он совершенно забыл и о самом существовании прежней покровительницы. Он думал о Моне Софии как о своей судьбе. Настанет день — и этот день действительно настал, хотя и раньше задуманного, — когда ему придется покинуть Ватикан и направиться в Венецию, в бордель на улочке Боччьяри, близ церкви Святой Троицы, где наконец свершится предназначенное. Он думал об этом моменте без волнения, с тем легкомыслием, с каким обычно думают о неизбежной смерти и продолжают жить, не терзаясь вечным страхом. Но находясь в Ватикане, Матео Колон ни разу не вспомнил об Инес де Торре мол иное.

Однако судьба распорядилась так, что его письмо стараниями messere Витторио оказалось во Флоренции.

Ранним утром в апреле 1558 года в дверь скромного дома, стоявшего по соседству с аббатством, постучался гонец. С тех пор как Матео Колон покинул Флоренцию, Инес не получала от него никаких известий. С тех пор она думала только о нем; чем бы она ни занималась, ее мысли возвращались к анатому. До появления гонца ей столько раз казалось, что желанное письмо вот-вот придет, что она, избегая напрасных разочарований, запретила себе рассматривать подобную возможность. Инес даже не захотела взглянуть на сургучную печать, скрепляющую свиток. Она подошла к небольшому пюпитру близ очага, в котором горели дрова. Немного поодаль пели и резвились девочки. Только усевшись за пюпитр, Инес решилась бросить взгляд на печать. Сердце у нее в груди тревожно забилось. Стараясь сохранять спокойствие или хотя бы казаться спокойной, она ласково попросила девочек пойти поиграть в спальню. Прежде чем снять ленточку со свитка, она прижала письмо к груди и вознесла молитву. Инес де Торремолинос долго ждала этого момента. Однако теперь, после стольких страхов и разочарований, когда она наконец могла ласково погладить бумагу, к которой прикасались руки анатома, на нее нахлынули дурные предчувствия. Внутренний голос говорил ей, что ничего хорошего от этого письма ждать нельзя.

Инес развязала ленточку и, прочтя первые слова: «Когда это письмо окажется во Флоренции, меня уже не будет в живых», схватилась за стул. Хотя глаза ее были полны слез, а грудь сотрясалась от рыданий, она продолжала читать: «Если вы сочтете, что я совершил святотатство, открыв вам то, о чем поклялся молчать, прервите чтение и предайте эту бумагу огню…». Подумав, что анатом совершил святотатство, она продолжала читать.

«Если я решился разорвать наложенные на меня узы молчания и вам одной поведать о своем открытии, то это потому, моя драгоценная синьора, что именно в вашем теле я нашел мою сладостную „Америку“. В вашем теле я обнаружил средоточие любви и высшего удовольствия у женщин. И вас я должен благодарить за то, что мне открылось Божественное творение в том, что касается женской любви. Мой Amor Veneris — это ваш Amor Veneris. Не думайте, что мне ничего не известно о вашей любви ко мне. Возможно, вы и сейчас продолжаете меня любить. Но не обманывайтесь: вы любите не меня. Более того, это не вы меня любите. Вылечив вас от тяжелой болезни, я, сам того не желая, подменил болезнь любовью. Гнездилищем вашей болезни и вашей любви является Amor Veneris, и это ваш Amor Veneris меня любит, а не вы. Не обманывайтесь. Я ничем не заслужил вашей любви».

Когда Инес де Торремолинос дочитала письмо до конца, она была сдержанна и невозмутима. Ее глаза еще оставались влажными, но сердце билось ровно. Вскоре и ее глаза наполнились спокойным и холодным ожесточением. Она поднялась и прошла на кухню. Взяла в руки нож и точильный камень. Бесстрастно обдумала свое положение. Предполагаемая смерть возлюбленного бесконечно ее опечалила, она испытала сожаление и даже выразила себе соболезнования. Пока она точила нож о камень, ее мысли, проясняясь, принимали новый оборот. Ее не раз одолевал темный страх смерти и безумия. Однако теперь, водя лезвием по камню, Инес поняла, что высший миг просветления настал. Ее рукой водил не мистический порыв и не вспышка экстаза. Она еще никогда не была такой спокойной.

— Amor Veneris, vel Dulcedo Appeletur — повторяла она, водя ножом по камню.

Она точила нож с той безмятежностью, с какой по утрам звонила в колокола аббатства. Теперь она, наконец-то, станет хозяйкой собственного сердца. Инес уже не скорбела по поводу того непоправимого факта, что она, как было известно анатому, безнадежно влюблена. Знай она раньше, скольких страданий можно было бы избежать. Это так просто!

Убедившись, что лезвие ножа остро как бритва, Инес де Торремолинос посмотрела в окно, за которым расстилался знакомый пейзаж. Движение ее руки было точным и быстрым. Она не почувствовала боли, и крови вытекло совсем немного — лишь узкая алая струйка сбежала вниз по бедру. Теперь между большим и указательным пальцем она держала причину своих несчастий. Бросив взгляд на крошечный орган, она с блаженной улыбкой произнесла:

— Amor Veneris, vel Dulcedo Appeletur.

Отныне она будет жить без любви, став наконец хозяйкой собственного сердца.

Восстание плоти

I

С того дня никто во Флоренции не слышал об Инес де Торремолинос. С того апрельского утра, когда гонец постучался в двери маленького дома, в аббатство не приходило никаких известий об их благодетельнице и трех ее дочерях. Единственное, что удалось обнаружить аббату, — тоненькие струйки крови на кухонном полу и чуть дальше, рядом с ножом и точилом, четыре крошечных кусочка плоти, четыре алые жемчужины, анатомическую принадлежность которых аббат не сумел определить. Инес де Торремолинос и три ее дочери исчезли из Флоренции.

Инес оставался всего шаг до святости. Но, очевидно, всего один шаг отделяет добродетель от костра. Ибо настало время сказать, что в 1559 году, после поспешного суда, который состоялся в ее родной Кастилии, Инес де Торремолинос была сожжена на костре Инквизиции. В ее пользу не было подано ни одного свидетельства.

Уликой, определившей ее судьбу, послужила книга стихов. Обвиняемая не отрицала своего авторства. Но это, несомненно, был наименее тяжкий грех из всех, в которых ее обвиняли. «Черная месса» — так называлась книга — была сожжена вместе со своей сочинительницей, и от нее — как и от биографии Инес де Торремолинос — остались лишь кое-какие отрывки, спасенные устной традицией. Из семидесяти стихотворений, входивших в «Черную мессу», сохранились лишь фрагменты семи строф.


ЧЕРНАЯ МЕССА
Стихи
<p>I</p>

Пусть поят ядом-отравой,

Жгут заживо, в петле душат,

Купают в луже кровавой —

С дурной не расстанусь славой,

Слывя среди девок-шлюшек

Отпетой самой шалавой.

<p>II</p>

Вся жизнь во имя любви —

На корм топорам и плахам.

Замесишь хлеба с размахом,

Да выйдет сухой сухарь.

А дети — дети, как встарь,

Всегда во имя любви.

Месить не умеешь хлеб,

Родить не умеешь сына —

Виновна, а не невинна!

Возмездье придет само:

Жуй, что испекли другие —

Жри хлеб и плоди дерьмо.

<p>III</p>

Любовь — как в сердце жало,

Как буря, как чума

И как удар кинжала.

Едва ее узнала,

Навек сошла с ума —

Жила и умирала.

<p>IIII</p>

Вам, бабы, дарю рецепт,

Какого — в огне гори я! —

Нет лучше.

Подобных лепт

Не знала кулинария.

На завтрак в один присест

(Не в десять ли? — вам виднее!)

Примите-ка внутрь шест —

Потолще да подлиннее.

А жажду лечит легко

Тягучее молоко —

Оно вам не надоест.

Причастье это — по гроб,

И нет ничего умнее,

Пока в заутреню поп

Гнусит свою ахинею.

Взамен святых мест —

шест

II

Первая строфа — это синтез трагедии. Изложение принципов и в то же время предвидение судьбы. Инес де Торремолинос была не только «отпетой самой шала-вой», самой дорогой и самой желанной из шлюх Испании. В долгом 1559 году, самом долгом за всю ее жизнь, она основала касту лучших проституток Средиземноморья. Их не надо было воспитывать как принцесс, не надо было отучать их душу от любви, а тело — от наслаждения, потому что они никогда не страдали от любви и никогда не становились рабынями наслаждения. В самом долгом 1559 году Инес де Торремолинос не только занималась проституцией и мастерски обучала этому ремеслу других. Она превратилась в горячую проповедницу эмансипации женских сердец. В самом долгом 1559 году Инес де Торремолинос заработала своим телом состояние, во много раз превышающее унаследованное ею от своего отца и покойного мужа. Она построила великолепные бордели и набрала себе воспитанниц среди самых истерзанных душ. От безнадежно влюбленных юных девушек до монашек — все слушали пылкие речи Инес де Торремолинос. В руках каждой из них была истинная свобода воли — возможность стать хозяйкой собственного сердца.

Более полутора тысяч женщин работали в борделях Инес де Торремолинос. Более полутора тысяч женщин избрали путь освобождения и отречения от проклятия, имя которому было Amor Veneris. Отсечение всегда производила сама Инес де Торремолинос. Ни один мужчина не участвовал в огромных прибылях от публичных домов. Всем распоряжалось воинство женщин.

III

«Черная месса» превратилась в опасный катехизис. В этих стихах любая женщина находила строки про себя, их читали все: одинокие и замужние, вдовы и монахини, влюбленные и обманутые. Название «Черная месса», несомненно, относилось ко всем женщинам, поскольку намекало на шабаш ведьм и темные ритуалы посвящения. И, разумеется, власти не преминули дать подробное описание этих врагинь рода человеческого. В «Каталоге гарпий и колдуний» можно найти великолепную характеристику ведьм: «Та, что причиняет зло другим; та, что лелеет злые намерения; та, что смотрит искоса; та, что игриво смотрит исподлобья; та, что покидает дом ночью; та, что зевает днем: та, что ходит с грустным видом; та, что хохочет без меры; ветреная; благочестивая; боязливая; сильная и храбрая; та, что часто ходит на исповедь; та, что оправдывается; та, что тыкает в людей пальцем; та, что знает об отдаленных событиях; та, кому известны тайны науки и искусства; та, что говорит на многих языках».

Проституция не считалась преступлением. Колдовство же нещадно каралось. «Каталог гарпий и колдуний» никого не оставлял без внимания.

Часть шестая

Троица

I

Зимой 1559 года, незадолго до восхода солнца, на одной из площадей собралось множество народу, жаждущего — возможно, из-за жестокого кастильского холода — погреться у огня, который в это время разжигал палач. На костре стояла привязанная к столбу Инес де Торремолинос. У нее за спиной виднелись еще три столба, слишком высокие для трех ее маленьких дочерей.

— Сожгите ведьм! — кричали женщины, сажая себе на плечи детей, чтобы те могли получше разглядеть поучительную церемонию.

Сначала палач разжег дрова под ногами у девочек, чьи крики, по мнению судей, должны были умножить муки матери-ведьмы. Однако, когда огонь разгорелся, с уст их не слетело ни единого стона. Они задохнулись от дыма прежде, чем языки пламени, достигшие верхушек мачт смерти, обезобразили их маленькие тела.

Можно было подумать, что пламя лижет не нежную кожу женщины, а бесчувственную кожу саламандры. Взгляд Инес де Торремолинос выражал блаженство, казалось, ее легкое тело, не будь оно привязано к столбу, умчалось бы в небо вместе с черным дымом, поднимавшимся от ее горевших ног. Словно по воле Всемогущего, она без единой жалобы выносила жар, во много тысяч раз превышавший температуру ее собственного тела.

Вскоре ее с головой накрыло пламя, поднятое порывом ветра, когда же огонь вновь спустился к аду пылавших углей, глазам зевак предстало неузнаваемое тело, черное и бесформенное. Инес де Торремолинос была еще жива. Палач, подбросив хворосту в огонь, мог видеть глаза осужденной, глядевшие на него с состраданием. На миг палачу почудилось, что он тоже человек (или почти человек), и он испытал нечто похожее на угрызения совести, когда преступница — или то, что от нее осталось, — наконец испустила дух.

И тут же перестали звонить колокола базилики.

II

В тот же час, но только в Венеции, какой-то человек шел легким шагом к улочке Боччьяри, низко надвинув на глаза берет. Он словно решил оказаться у цели прежде, чем солнце покажется меж двумя колоннами, увенчанными скульптурами крылатого льва и Святого Теодора. Прежде, чем мавры на часовой башне сделают первый из шести ударов по колоколу. Перед тем, как подняться по ступенькам, ведущим во двор борделя «Рыжий фавн», человек убедился, что его не видит никто из прохожих, торопящихся на раннюю службу в церковь Святой Троицы.

Мадонна Симонетта, открывшая дверь, пригласила его войти.

— Вам уже знакомы наши девушки? — спросила она и, увидев, что посетитель ничего не отвечает, предложила ему каталог и бокал вина, полагая, что перед ней усталый путник.

Из того, что незнакомец не снял капюшона, закрывавшего лицо, можно было заключить, что он предпочитает оставаться неузнанным. Он даже не дотронулся до вина.

— Мне нужно видеть Мону Софию, — коротко проговорил он.

Женщина молча опустила голову.

— Я знаю, время сейчас неподходящее, — извинился странник, — но мне необходимо срочно ее видеть.

— Кто вы такой? — еле слышно спросила женщина, не поднимая глаз.

Матео Колон не понимал, к чему такие формальности.

— Старый клиент… — только и ответил он.

— Она не может вас принять…

— Если она занята, я подожду, хотя у меня не так уж много времени.

Анатом заметил, что глаза мадонны Симонетты увлажнились. Он ничего не понимал. Тогда он взял ее за руки и с силой тряхнул.

— Что здесь происходит ? — крикнул он и побежал к лестнице, ведущей в верхние комнаты.

— Ради Бога, не входите в ее спальню! — взмолилась женщина, пытаясь удержать его за край плаща.

III

То, что предстало глазам Матео Колона, перешагнувшего порог спальни Моны Софии, заставило его похолодеть. Анатома обуял апокалиптический ужас. И впрямь, для него настал Конец Света.

В воздухе стояло невыносимое зловоние. На постели распростерлось страшное изуродованное существо, скелет, покрытый разлагающейся зеленоватой кожей с разбросанными по ней багровыми опухолями. Матео Колон, держась за стену, подошел ближе. Только по зеленым, как изумруды, глазам, вылезшим теперь из орбит и придававшим лицу выражение безумия, он узнал в этом живом трупе Мону Софию.


  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9