Современная электронная библиотека ModernLib.Net

Что будет, то и будет

ModernLib.Net / Амнуэль Песах / Что будет, то и будет - Чтение (стр. 7)
Автор: Амнуэль Песах
Жанр:

 

 


      Впоследствии, после происшествия с Берковичами, стратификаторы были усовершенствованы и переведены на полную автономию, но во время тех первых дней "репатриации в будущее" каждый должен был сам набрать по указанию оператора десятка полтора цифр на пульте, который располагался очень удобно под правой ладонью.
      - Красную клавишу, - сказал оператор, следивший за отправлением из главной пультовой, расположенной в гостиничном холле, - нажимайте все одновременно по моей команде. Тогда вы и там окажетесь в одном месте и в одно время, не придется искать друг друга.
      Семейство Берковичей принялось старательно набирать цифры, которые диктовал оператор. Год 2081 - шестьдесят лет вперед. Координаты - Лод, здание службы абсорбции, то самое, которое построили недавно и которое наверняка и в конце XXI века будет использоваться по прямому назначению.
      Это даже быстрее, чем на самолете в Бен-Гурион, - подумал Мишенька, набирая совершенно другую цифровую комбинацию. Он очень надеялся, что оператор не заблокирует набор раньше времени.
      - Старт, - сказал оператор, и все трое одновременно надавили на красные клавиши.
      Берковичи-старшие отправились искушать судьбу в Израиле 2081 года.
      Мишенька избрал свой путь. Когда оператор увидел комбинацию цифр, набранную этим негодным мальчишкой, он прежде всего испугался за себя. Уволят! И лишь второй мыслью было: "Его же убьют там!"
      Это было действительно вероятнее всего: в седьмом веке нашей эры на Аравийском полуострове.
      Работая в архивах Сохнута, я не сумел раскрыть файлы два файла - они были заблокированы, а кодов доступа мне узнать не удалось.
      - Пойми, - сказал мне Давид Патхан, начальник архивного отдела, когда я высказал ему свое возмущение, - мы не против твоей "Истории". Но ты не знаешь, что там произошло, в седьмом веке...
      - Так я и хочу прочитать файлы, чтобы...
      - Так они потому и закрыты, чтобы ты их не прочитал. Не только ты, конечно. Слишком опасно.
      Сказать историку "опасно" - все равно, что показать молодому быку красную тряпку или сексуальному маньяку - мисс Израиль-2030. Пришлось действовать обходными путями. Уверяю вас - вполне законными, иначе я не решился бы опубликовать ни строчки.
      Исаака Гольдмарка подняли среди ночи о огорошили новостью: репатриант с Украины, парнишка шестнадцати лет, отправился не по назначению.
      - Ну так верните его, - сказал Гольдмарк, воображая, что этими словами разом решил все проблемы.
      Сказать легко. Утром, собравшись с мыслями, Гольдмарк был уже не столь оптимистичен. Во-первых, оказалось, что стратификатор, которым воспользовался Мишенька, не был юстирован с надлежащей точностью. Отсюда разброс в пространстве и времени, приведший к тому, что репатриант оказался не в районе славного города Иерусалим, а в окрестностях не менее славного города Мекка. Во-вторых, стоимость операции спасения (тренировка десантников, темпоральный поиск, переброска и возврат) оценивались примерно в три миллиона шекелей. Как, простите, должен был Сохнут проводить эту сумму через бухгалтерию? В виде компенсации Берковичу на неотправленный багаж? Или как возврат денег за электротовары? Председатель отдела репатриации Моти Топаз запустил в седую шевелюру обе ладони и долго ругал Исаака Лоренсона с его стратификатором и Сохнут с его крючкотворством.
      - Время, господа, время, - торопил всех главбух Сохнута Арье Шохат, пока вы думаете, его там арабы убьют.
      - Не торопитесь, господа, нужно все очень тщательно подготовить, возражал Гольдмарк. - А вы, господин Шохат, не понимаете простой вещи. Мы можем тут хоть год рассуждать, а потом отправить стратификатор точно в тот же момент времени, в котором оказался Беркович. Для него не пройдет и минуты после прибытия, как явятся спасатели.
      Поверить в это человеку, привыкшему к четкой формуле "время-деньги", было трудновато.
      Для "захвата" начали готовить трех молодых, но уже прошедших ливанскую школу, десантников из бригады "Гивати". Обучали пользованию стратификаторами, маскировке, поиску на местности. Два месяца - срок недолгий в исторической перспективе. Гольдмарк был убежден, что сможет перебросить десант именно в двадцатое августа 656 года, но волнения своего сдержать не мог, что, конечно, сказывалось на моральном духе десантников.
      Начало операции "Возвращение" назначили на 27 марта 2022 года. Если вы помните, премьер Визель как раз в тот день выехал в Вену для продолжения переговоров с палестинцами по поводу их требований о ликвидации последних еврейских поселений. Переговоры, естественно, успехом не увенчались, в отличие от сохнутовского рейда в прошлое.
      Стратификатор вернулся через три минуты после старта, хотя на часах собственного времени капсулы прошло две недели - именно столько времени понадобилось десантникам, чтобы отыскать Мишку Берковича в безбрежных просторах Аравийского полуострова.
      Мужчине, которого десантники доставили в целости и сохранности, на вид можно было дать лет тридцать. Обросший бородой по самые уши, замотанный в жутко пахнувшую хламиду, со взглядом фанатика, он вовсе не был похож на домашнего еврейского мальчика из Кривого Рога. На имя Миша, Михаэль, Моше он не откликался, делал вид, что не понимает ни слова на иврите, и никак не реагировал ни на русский, ни на украинский. И все же это был именно Беркович, что легко было установлено по родимым пятнам, не говоря уж об удостоверении репатрианта, выданном отделением абсорбции в Киеве и найденном в складках хламиды.
      Первые слова Миша Беркович произнес спустя три часа после возвращения, когда его помыли, накормили и рассказали о том, как его родители благополучно отбыли в будущее, и какую травму им наверняка нанес сын Мишенька своим безрассудным поступком.
      - Вы не дали мне увидеть моего сына, - гневно сказал Миша по-арабски.
      - Слава Богу, - пробормотал Исаак Гольдмарк, который к исходу второго часа начал было сомневаться в умственных способностях новоприбывшего.
      Лучше бы он продолжал сомневаться!
      Собственно, о том, что случилось с Михаилом Берковичем в шестом веке, написаны сотни книг, и каждый культурный человек, даже яростный противник Ислама, проходил историю Берковича в школе, не подозревая, естественно, что изучает именно историю Берковича. В анналах она называется иначе. Называлась, точнее говоря, теперь-то придется восстанавливать истину...
      Ничего нового, таким образом, Миша Гольдмарку не рассказал, за исключением того, что происходило в два первых дня его пребывания в Мекке 656 года.
      Было жарко - гораздо жарче, чем Миша ожидал. В Киеве с утра шел дождь, а здесь, судя по растрескавшейся почве, с неба не капало по меньшей мере полгода. Именно здесь, сейчас, а не в двадцатом веке, живут настоящие евреи! Вперед! Так примерно думал Мишенька, снимая с себя джинсы и рубаху. В путь он отправился, оставшись в трусах и легкой майке, одежду с документами аккуратно свернул и нес в руке.
      Он был уверен, что попал в Иудею времен Второго храма.
      Какой-то город (неужели Иерусалим?) был виден в северной стороне, и Миша побрел к людям, не очень понимая, как среди Иудейских гор оказалась похожая на Кара-Кумы пустыня.
      Пройдя, по его оценке, километра полтора, он приблизился к городским постройкам - ближе всего к нему оказалась длинная и высокая стена какого-то сооружения, в стене была открыта дверь, куда Миша и вошел просто для того, чтобы хоть немного побыть в тени. Он хотел в ту же секунду выскочить обратно, предпочитая лучше погибнуть от жары, чем от вони, мух и заунывного пения. Однако, человек, который выводил невыносимо нудные рулады, уже увидел пришельца, Мишка замешкался (по правде говоря, он смертельно испугался, потому что в руке у мужчины был большой острый нож), и таким образом изменилась история цивилизации.
      - О боги! - сказал мужчина. - Вы не позволили мне это!
      Мужчина говорил по-арабски, и Мишка ответил ему на том же языке:
      - Я пришел с миром. Мне нужен кров. Я голоден.
      Мужчина, казалось, не слышал. Он все повторял свое "вы не позволили мне", и Мишка, набравшись смелости, сделал несколько шагов вперед. Он находился в открытом дворике сооружения, скорее всего, предназначенного для отправления какого-то религиозного культа. Не иудейского, это было легко заметить. Во-первых, потому что посреди дворика стояли два заляпанных кровью и грязью идола. Во-вторых, потому что перед мужчиной лежало мертвое тело мальчика лет пятнадцати. И еще - навоз, трупный запах и мухи.
      Странные вещи делает с человеком страх. Он может заставить бежать сломя голову, даже если опасность не очень-то велика. И может заставить идти навстречу явной гибели, потому что, достигнув какого-то, трудно установимого, предела, страх лишает человека способности правильно оценивать ситуацию. Мишка просто не мог заставить себя повернуться спиной к человеку с ножом. И стоять на месте не мог - боялся упасть. Оставалось одно - идти вперед, что он и сделал, не соображая.
      Мужчина уронил нож, упал на колени и завопил:
      - Боги не приняли жертву! Боги вернули мне сына!
      Может, так оно и было?
      Есть ли логика в исторических событиях? Возможно, если бы Владимир Ильич Ленин подхватил в Разливе пневмонию, Россия спокойно пережила бы октябрь. И если бы Арафат чуть крепче приложился во время аварии самолета, арабы до сих пор мечтали о государстве Палестина...
      А если бы Мишка Беркович, в спешке нажимая на клавиши темпоратора, отправился не в Мекку, а к южноамериканским индейцам?
      Но случилось, как случилось. Некий житель Мекки Абд аль-Муталлиб приносил богам в жертву собственного младшего сына Абдаллаха, поскольку в свое время дал обет: вот родятся десять сыновей, одного обязательно пожертвую. Почему бы и нет - я породил, я и убью. Сыновья не возражали, даже сам приговоренный: воля отца - закон. И повел Абд аль-Муталлиб сына своего Абдаллаха к идолам Исафа и Найлы, на задний двор храма Каабы. И принес богам жертву, страдая всей душой. Но боги решили, что негоже лишать человека сына. Как иначе мог Абд аль-Муталлиб объяснить то, что произошло? Кровь еще капала с кончика ножа, когда открылась дверь в задней стене и явился юноша, почти обнаженный, безбородый, похожий на Абдаллаха взглядом и осанкой. И сказал посланец богов:
      - Я пришел с миром!
      Слова эти пролились бальзамом на истерзанное сердце отца, и Абд аль-Муталлиб, не сходя с места, дал новый обет: принять посланца богов как собственного сына Абдаллаха, ибо означает это имя - "раб божий". А богам принести иную жертву. И чтобы не впасть в гордыню, Абд аль-Муталлиб решил: пусть назовет жертву прорицательница из Хиджаза, что в Ясрибе.
      И было так. Десять верблюдов, - сказала прорицательница, - а если окажется мало, то еще и еще десять. Пока боги не скажут: довольно.
      Мишка, обросший уже бородой, вынужденный следить за каждым своим словом и жестом, проклинал себя за безрассудство, но понимал, что поделать ничего нельзя, и нужно жить по законам курайшитов, а какие там законы в шестом веке, да еще в Аравийской пустыне, в Мекке, вовсе еще не священной? Хотелось домой, к маме, но где был его дом, и где мама?
      Братья приняли рассказ отца на веру, и могло ли быть иначе? Фатима, жена Абд аль-Муталлиба, лишь на третий день преодолела внутреннюю неприязнь к посланцу богов и поцеловала Мишку в лоб, отчего ему почему-то захотелось плакать.
      А потом привели в жертвенный загон храма Каабы десять верблюдов, и гадатель Хубал метал стрелы, и жребий пал на Мишку, и душа его ушла в пятки, и он закрыл глаза, чтобы ничего больше не видеть, но Абд аль-Муталлиб велел привести еще десять верблюдов, и снова стрелы указали на Мишку, а потом еще и еще... Он едва держался на ногах, тем более, что наступил полдень, и в загоне было невыносимо душно и зловонно. Сто верблюдов терлись друг о друга боками, когда гадатель провозгласил "боги говорят: хватит!"
      На пире Мишка сидел по правую руку от отца своего, а братья хлопали его по плечу и славили, хотя новоявленный Абдаллах и не верил в их искренность.
      Вы хотите знать, что было дальше? Я уверен - вы это знаете. Наверно, вы догадались уже и о том, что произошло четырнадцать лет спустя, в августе 670 года, когда Абдаллах, сын Абд аль-Муталлиба, муж Амины, возвращался в Мекку из поездки в город Дамаск. Десантники выловили караван в пустыне, и явились пред взором Абдаллаха, и тот простерся ниц, не зная - радоваться спасению или печалиться расставанию.
      - Я хочу увидеть своего сына, - закричал он. - Моя Амина должна родить со дня на день!
      У десантников был приказ, который они и выполнили. История, ясное дело, не знает сослагательных наклонений. Было так. И все.
      - Почему ты думал, что у тебя должен родиться сын? - спросил на иврите Гольдмарк. Он хотел, чтобы голос звучал равнодушно, и потому на Мишу не смотрел.
      - Я люблю Амину, - помолчав, ответил по-арабски Моше Беркович, Абдаллах, сын Абд Аль-Муталлиба, - я люблю ее как цветок в пустыне ранней весной, а любовь всегда рождает мальчиков. Мы хотели сына, как могло быть иначе?
      - У твоего приемного отца рождались одни девочки, значит, он не любил свою Фатиму? - доктор Гольдмарк не задавал прямых вопросов и тем более главного, ради которого вот уже второй час вел неспешную беседу с Мишей, который, приняв, наконец, как факт свое возвращение в двадцать первый век, мгновенно состарился лет на тридцать. Перед Гольдмарком сидел не мужчина тридцати лет, каким он был на самом деле, но старик неопределенного возраста, лишенный желания жить на этом свете.
      - Сыну не пристало обсуждать деяния отца своего, - сказал Моше или, скорее, Абдаллах, потому что от Мишки Берковича осталась в этом человеке разве что оболочка, да и та была не более похожа на оригинал, чем выцветшая копия на красочное полотно.
      - Как... как ты собирался назвать сына? - спросил, наконец, доктор Гольдмарк и замер в ожидании ответа.
      - Мухаммед, - сказал Абдаллах. - Я хотел сам воспитать его. Я хотел внушить ему, что Бог един. Я хотел, чтобы курайшиты поняли, в чем истина мира, чтобы они перестали поклоняться идолам, как сделали это евреи гораздо раньше. А ты... вы...
      Абдаллах сжал кулаки и встал, но злость, вспыхнувшая в его глазах, сменилась мгновенной тоской - он вспомнил любимую свою Амину, оставшуюся вдовой, и отца своего с матерью, и братьев с сестрами, и Мекку вспомнил он, город юности с шумным базаром и храмом Кааба, и перевел взгляд за окно, где белели иерусалимским камнем кварталы Рамат-Эшколь. Он понимал смысл слова "навсегда", но смириться не мог.
      Он хотел домой.
      - Что ж, - сказал Исаак Гольдмарк на иврите, обращаясь скорее к самому себе, чем к Моше Берковичу, равнодушным взглядом смотревшему на плывущие к близким горам городские кварталы, - ты передал своему сыну по наследству то, что мог. Он привел людей к единому Богу. Аллах - имя ему.
      - Аллах, - повторил Моше Беркович.
      Помолчав, добавил:
      - Я хотел, чтобы мой сын стал велик. Я хотел любить жену свою до конца дней. Зачем мне жить теперь? Все - прах...
      Мишка Беркович хорошо знал языки, неплохо - математику, и еще умел играть на скрипочке. Историю он знал плохо. Историю Ислама не знал вовсе. В школах Кривого Рога ее не изучали.
      Человек по имени Моше Беркович доживает дни в доме престарелых, что в иерусалимском квартале Рамат Эшколь. По метрикам, хранящимся в архивах Министерства внутренних дел, ему сейчас двадцать четыре года. На самом деле прожил он тридцать восемь. Выглядит на пятьдесят, а после очередной бессонной ночи - на все семьдесят.
      Доктор Исаак Гольдмарк посещает своего подопечного примерно раз в два месяца. Тогда Моше оживляется, в глазах его появляется блеск, и он рассказывает гостю о своей жизни. Той жизни - не этой.
      Отец пророка так и не узнал до сих пор, кем стал его сын Мухаммед. Я это знаю. Теперь знаете и вы.
      А Бог един...
      Часть вторая
      ИНСТИТУТ АЛЬТЕРНАТИВНОЙ ИСТОРИИ
      Глава 1
      ДА ИЛИ НЕТ
      Никто и никогда не подумал бы, что он еврей. Русые волнистые волосы, голубые глаза, худенький, правда, но с кем не бывает. И нос коротковат для семита. Но главное - звали мальчика Сергей Ипполитович Воскобойников.
      Я не думаю, что национальность имеет такое уж большое значение, чтобы ее стоило упоминать. Но у истории свои законы. Историю почему-то интересует, как записать в своих анналах: выдающийся русский физик или известный еврейский ученый. Бывает и покруче: русский ученый еврейской национальности. Истории виднее, поскольку пишет ее не личность, не толпа, но время. Люди только готовят материал. Или сами становятся материалом. Кто на что способен. Я-то могу лишь описать, чему был свидетелем. И, помогая истории, просто обязан уточнить: мать Сергея была еврейкой и звали ее Циля Абрамовна Лейбзон. Каково, а? Как ни тряслись у чиновников в министерстве внутренних дел руки, когда они печатали в удостоверении "Воскобойников, Сергей, имя отца Ипполит, национальность еврей", но выхода у них не было, ибо мать - Циля, бабушка была Хая, прабабушку звали Фридой, а прочие предки по материнской линии, к сожалению, были скрыты во мраке времен. Во мраке той же истории, к слову сказать.
      В восьмом классе Сережа полюбил девочку Таню. Таня была русской, но для истории это неважно. Была бы Таня башкиркой, ничего бы не изменилось. Они принадлежали к одной тусовке, виделись часто, вместе ходили на дискотеки в кафе "Уют", что на Московском проспекте, а однажды Сергей проводил Таню домой и поцеловал на прощание, метил в губы, попал почему-то между ухом и глазом, но это уж совсем никакого значения не имеет.
      Сережин отец работал в "ящике" на Южной площади, около памятника блокадникам, всем этот "ящик" был знаком, и о том, что выпускают там электронное оборудование для атомных подлодок, тоже знал весь город, не говоря уж об американских шпионах. Сергей перешел в десятый класс, когда отец стал одной из многих жертв конверсии. Мать в то время тоже оказалась без работы, поскольку обувную фабрику закрыли из-за нерентабельности. Наверно, можно было перебиться с хлеба на воду, надеясь на лучшие времена, ведь они, эти времена, действительно были не за горами в те смутные девяностые годы. Но кто знал? И супруги Воскобойниковы решили уехать.
      Прощание у Сергея с Таней получилось тягостным - они не понимали друг друга. Таня искренне радовалась - "вот, - говорила, - будешь жить в приличной стране, без талонов и коммуняков. Может, даже машину купишь". "Я люблю тебя, - пытался Сергей перевести диалог в духовную сферу, - я люблю тебя и не хочу ехать!" "Глупости, - уверенно утверждала Таня. - Там тоже можешь любить. Присылай посылки".
      Читатели почтенного возраста (скажем, старше двадцати пяти) вряд ли помнят себя шестнадцатилетними и, значит, просто не поймут, как это горько, как нелепо, и жить не хочется, и что за деревня этот Израиль, а родители ничего не понимают, им бы только квартиру подешевле снять, а Таня не пишет уже третий месяц... В общем, как говорил классик, правда, по совершенно иному поводу, "зову я смерть, мне видеть невтерпеж..".
      К языкам у Сергея были способности. К общению способностей не было. Иврит он выучил легко, в школе имел средний балл "девяносто два", но какое это имело значение, если одноклассников он не видел в упор, а они - ребята и девчонки, - думали, что Сергей умом тронутый. А как иначе, если на все вопросы, не связанные с учебной программой, он отвечал одно и то же: "савланут" и "ло хашув"?1
      Родители Сергея представляли собой любопытный феномен, свойственный алие конца прошлого века. Все помнят, как в девяносто девятом году на израильские рынки вышла никому дотоле не известная американская фирма "Найк" со своим напитком, продлевающим жизнь. На рекламных плакатах изображен был старичок, который держал у губ бокал с "Найк дринк" и улыбался широкой улыбкой маразматика - "я прожил сто двадцать лет, спасибо "Найк"... Блестяще. Что он пил первые сто пятнадцать лет до появления напитка, никого не волновало. К тому времени уже стих ажиотаж с "Хербалайф" и швейцарским страхованием, люди готовы были к очередному штурму клуба миллионеров. Ипполит Сергеевич Воскобойников способностями к бизнесу не обладал (что и продемонстрировал, уехав в Израиль в самый разгар российского рыночного бума), но "Найк" - это ведь...
      Короче говоря, родители с утра до позднего вечера искали покупателей, желающих продлить жизнь, Сергей был предоставлен сам себе. И любимым его занятием стала совершенно бессмысленная игра "что было бы, если". Некоторые знатоки литературы утверждают, что вся фантастика является попыткой ответить на этот вопрос - "что было бы, если бы изобрели резиновые гвозди" или "что, если бы Ленин упал с кровати в младенческом возрасте". Я с таким определением фантастики не согласен в корне, но речь сейчас не о том. Если бы Сергей направил свой талант на литературное поприще, мы, возможно, жили бы в ином мире. Этакая мелочь.
      Что, если бы я остался в Питере, а родители уехали? Что, если бы Таня писала мне письма? Что, если бы Таня приехала в Израиль по туристической и осталась? Сергей бродил по улицам, а чаще просто сидел за своим трехногим столом, и воображал. С воображением у него все было в порядке. Он не уехал, Таня уговорила родителей приютить любимого мальчика, они вместе ходят в школу, или нет, они вместе школу бросают и идут торговать. Они живут долго, спасибо "Найк-дринк", и умирают, как сказал классик, в один день... А что? Очень может быть.
      "Тамара Штейнберг. Мысленный контакт. Снятие сглаза. Гадание. Телефон 03-676398".
      Почему он обратил внимание именно на это объявление? Почему не на огромный, в половину газетного листа, призыв "лечить стрессы и депрессии нетрадиционными методами космической энергетики"? Сергей об этом не думал. Просто взгляд упал именно в этот угол страницы - когда рассеянно просматриваешь газету, можешь увидеть совершенно неожиданные вещи.
      Он отложил газету и включил телевизор, пробежал по всем ста пятидесяти кабельным программам, ни на одной не остановился, да и не собирался, собственно. Как обычно, не хотелось ни смотреть, ни читать, ни, тем более, перелистывать ивритские учебники. Хотелось домой, в Питер, чтобы Таня, и чтобы они вдвоем. Смотреть друг на друга. Господи...
      Сергей поднял упавшую на пол газету. Тамара Штейнберг. Мысленный контакт. Интересно - она молодая или старая? Представилась женщина средних лет, с гладкой прической, огромными голубыми глазами, почему-то очень полная. Добрые люди не бывают худыми, как сказал какой-то классик. Но даже если она добрая, ей все равно нужно заплатить, чтобы она... Что? Мысленный контакт.
      Денег нет. Даже шекеля.
      Сергей поднял трубку и набрал номер. Только спрошу - и все. За спрос денег не берут.
      Голос в трубке оказался мужским, каким-то надтреснутым, будто говорил не живой человек, а старая заигранная граммофонная пластинка.
      - Слушаю вас, молодой человек...
      - Я... - Сергей растерялся. Одно дело - воображать себе как он позвонит и спросит, и другое - открыть рот и... ну что он может сказать? Что девочка, которую он любит, осталась в России, что она никогда не будет здесь, и он там - тоже никогда, и что она уже и не помнит о нем, не пишет, не отвечает, не думает, а он не живет здесь, потому что как жить, если у тебя отняли что-то, названия чему он не знал, но был уверен, что без этой малости, невидимой глазом и не ощущаемой никем посторонним, даже родителями, жить невозможно, а лишь только дышать и принимать пищу?
      - Это печально, - сказал надтреснутый голос, будто по старой пластинке провели тупой иглой. - Но это бывает со всеми. Собственно, если бы этого с вами не случилось, мой молодой друг, то это следовало бы выдумать. Так-то и становятся мужчинами. Видите ли, чтобы стать мужчиной, нужно не взять женщину, а потерять ее. Впрочем, многие ли это понимают?
      - Я...
      - Ни слова больше! К сожалению, моей жены нет дома, вы ведь ее спрашивали, верно? Тамару Штейнберг? Она вернется... э-э... к девяти часам.
      В девять дома будут родители, Сергей не хотел, чтобы они знали...
      - Я, - в третий раз сказал он, и лишь теперь ему удалось закончить фразу. Впрочем, сказал он вовсе не то, что собирался, - я не согласен с вами. Самое страшное, когда теряешь то, что еще даже и не получил.
      - О, - сказал голос в трубке, - вы философ, молодой человек. Уважаю: вы даже не спросили, откуда мне известно о вашей Тане.
      - Я думал... Мне показалось, что вы говорили вообще...
      - Вообще говорит обычно моя жена Тамара, поэтому ей и удается зарабатывать на жизнь. Все. На другие вопросы не отвечаю. В газете есть адрес. Жена вернется к вечеру. Ваши родители на работе. Жду вас.
      Трубку положили прежде, чем Сергей успел вставить слово. Минуту он внимательно вслушивался в потрескивавшую тишину, будто ожидал ответа на незаданный вопрос. Кто бы ни был этот старик, муж Тамары-телепатки, он что-то знал о Тане. Откуда? Нет, откуда - совершенно неважно. Сейчас главное - что именно он знал.
      Адрес, который Сергей переписал из газеты, привел его к мрачному шестиэтажному дому в южной части Тель-Авива, в подъезде было темно, грязно, пахло кошками, а на стене проступали следы какой-то надписи, написанной, кажется, по-русски. Во всяком случае, можно было разобрать буквы "б" и "ж". Дверь открыл нестарый вовсе мужчина, лет ему было сорок, а может, и того меньше, шкиперская бородка делала его похожим на капитана Врунгеля. Но голос невозможно было спутать - сухой и выцветший, будто старая ветошь.
      - Заходите, вот так, сюда, лучше на кухню, я уже и чай вскипятил, а может, вы предпочитаете кофе?
      - Что с Таней? - не выдержал Сергей. - Она здорова?
      - Меня зовут Арье, - прошелестел хозяин. - В России был, естественно, Львом. Так вам кофе или чай?
      - Чай. Так что с...
      - Вы знаете золотое правило? Никогда не говорить о делах за чаем. Потерпите.
      Терпеть пришлось минут десять. Пили молча, приглядываясь друг к другу, и Сергею казалось, что Арье с умыслом заставил гостя посидеть и подумать. Если он умел читать мысли (а он умел, иначе откуда мог знать о Тане), то у него была отличная возможность ознакомиться с той кашей, что пузырилась в голове Сергея.
      - Еще? - спросил Арье, и когда Сергей энергично затряс головой, неожиданно расхохотался. - Что, довел я вас, а? Ничего, полезно.
      Перестав смеяться, он сказал серьезно:
      - Все, больше не буду испытывать ваше терпение. Таня жива и здорова. Не пишет, потому что... ну, Сережа, вам уже почти семнадцать... неужели вы думаете, что ваш тот единственный поцелуй, ваши те слова, такие наивные... ну, все это ей, конечно, нравилось, но вы не в ее вкусе. И вы это знаете. Подсознательно. И когда уезжали, уверены были, что она вас через месяц не вспомнит. Так чему вы теперь-то удивляетесь? В вашем возрасте нужно уже уметь не обманываться. Хотя... может, действительно, рано вам еще этому научиться?
      - Вы умеете читать мысли?
      - А вы нет? Все умеют.
      - Я - нет.
      - Умеете. Но не знаете языка. Язык мыслей - особый язык, это образы, которые нужно расшифровывать особым способом. Вы слышите мои мысли, но не понимаете их, не зная языка, они остаются в подсознании, как просмотренная, но непонятая книга. А потом, может, во сне, вы начинаете понимать какую-то часть, и вам начинает казаться, что кто-то говорит с вами... Впрочем, я увлекся. Видите ли, хотя по профессии я физик, язык - мое хобби, и то, что я вам сказал - это мой личный взгляд на передачу мыслей. Личный, и не более того.
      - Вы хотите сказать, что я тоже слышу танины мысли, я знаю их, но просто не понимаю, что...
      - Совершенно верно.
      - И то, что Таня думает сейчас...
      - И это тоже.
      - А вы...
      - А я научился понимать этот язык.
      - Научите меня!
      Арье покачал головой.
      - Я не могу вас этому научить. Не потому что не хочу. Не умею. Это ведь разные задачи - научиться самому и научить другого.
      - Жаль, - сказал Сергей. Уходить не хотелось. На кухне было уютно, он бы выпил еще чаю ("Сейчас", - немедленно отозвался Арье) и поговорил, так хотелось поговорить - все равно Арье знает его мысли, зачем же скрывать ("Незачем, - подхватил Арье, - да и смысла нет"), от одиночества устаешь, может, он даже не столько по Тане скучает, сколько от того, что не с кем поговорить, не с родителями же, у которых лишь деньги на уме ("Это вы зря, ну да ладно, потом сами поймете"), и не с ребятами тоже...
      - Знаете, - сказал Арье, поставив перед Сергеем блюдо с печеньем, почему я позвал вас?
      Сергей не стал отвечать, все равно не угадает.
      - Скажите, Сергей, - продолжал Арье, - вы когда-нибудь думали о том, что происходит в мире, когда вы принимаете какое-то решение? Выбор. Любой. Перейти или не перейти улицу. Выпить еще стакан или отказаться. Признаться девушке в любви или обождать. Уехать или остаться... Не отвечайте (Сергей, впрочем, и не собирался), это я так, риторически. Я знаю, что именно вы можете ответить. Слышал много раз - не от вас, конечно, каждый думает так же... Происходит то, что происходит. Мир меняется после того, как вы сделали выбор. Только после. И только вследствие выбора. Неважно - сильно меняется или мало, или почти никак. Что изменилось в мире, если вы попросили еще чашку чаю? Ничего, а? Почти. Еще чашка - это время. Это продолжение разговора. Позднее вернетесь домой. Родители будут недовольны. Может возникнуть ссора. Испортятся отношения... Не выпьете чашку, уйдете раньше... Так вот и меняется мир - из-за мелочей. И не вернуть. Нельзя ведь возвратиться на минуту или час в прошлое и отказаться от чая. Если уже выпил. Если уже опоздал. Не говорю о том, что не вернешься и не скажешь "никуда не поеду, останусь здесь, потому что здесь Таня".
      - Так они бы и послушали! - вырвалось у Сергея.
      - А вы говорили?
      - Нет...
      Он не говорил. Он был в каком-то полусне. Его, правда, и не спрашивали. Ему сообщили об отъезде, сами решили, и он, будто оглушенный, даже не подумал, что можно сопротивляться, он бродил по городу, он запоминал, он знал, что не вернется, и может быть, именно поэтому Таня не пишет, поняла, что он сразу ушел от нее, в ту секунду, когда услышал это "едем", и что бы он ни говорил ей потом о любви, как бы ни просил писать, ждать и что там еще можно просить на прощание, все это не имело значения, потому что он - согласился. Значит - предал. Даже если ничего между ними и не было прежде.

  • Страницы:
    1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25